Аналогичное различие Путин проводит и в отношениях с Западом. Западные инвестиции и торговля были выгодны России. А вот внешняя политика Запада в 1990-е годы и реакция на нее России, по его мнению, нет:

Многое из того, что публично говорилось в то время ... первыми лицами нашего города, области, страны, мне казалось ошибочным... Мне было абсолютно ясно, что одностороннее разоружение России по всем направлениям не пойдет нам на пользу. Наше братание с недавними геополитическими противниками было в меру хорошим. Но те, кто в то время отвечал за это братание, не знали, как далеко зайти.

Критика Путина была направлена прежде всего на министра иностранных дел Андрея Козырева, которого многие считали проамерикански настроенным. Но он имел в виду и Ельцина, и Собчака. Американцы были крупнейшими инвесторами в Санкт-Петербурге, за ними следовали Германия и Финляндия, и экономические отношения были хорошими. Но в политическом плане возникали заминки. Для Путина Россия была великой державой, и даже в ослабленном состоянии к ней следовало относиться именно так.

Показателен случай, произошедший в декабре 1993 года во время визита вице-президента США Эла Гора к Собчаку. Вице-консул Эндрю Гудман, крупный, плотный мужчина, входивший в состав встречающей стороны, протиснулся мимо российского военачальника, генерал-полковника Селезнева, спешившего на посадку в самолет вице-президента. Путин был возмущен. После отъезда Гора, с согласия Собчака, он вызвал Гудмана и в присутствии местной прессы сообщил ему, что в связи с его "вопиющим поведением, грубым нарушением протокола" ему будет запрещено появляться в здании мэрии и на любых мероприятиях, на которых присутствуют представители мэрии. Недавно прибывший американский посол Том Пикеринг прилетел из Москвы, чтобы обсудить возникшее "недоразумение", и было найдено элегантное дипломатическое решение. Человек, оттолкнувший генерала, по мнению Собчака и посла, "сильно напоминал Гудмана", но на самом деле был одним из телохранителей вице-президента, "не знакомым с российским протоколом". Заманчиво предположить, что Путин придумал эту гениальную формулу, но в любом случае он ее явно запомнил, поскольку через несколько лет он употребит почти такую же фразу в другом деликатном деле.

Дело Гудмана было булавочным уколом, интересным, поскольку отражало одержимость Путина уважением - не только к России, но и к самому себе, - но не имеющим долгосрочных последствий. Гораздо более важным и гораздо менее легко поддающимся обработке было его ощущение места России в мире.

Россия, по его мнению, должна быть не буферной зоной, "барьером между Востоком и Западом, [а] прежде всего связующим звеном между ними". Роль ближнего зарубежья была основополагающей. Влияние России там будет оставаться доминирующим. Ее соседи на постсоветском пространстве будут служить промежуточным звеном, связывающим Россию с Западной Европой и Азией.

Европейское сообщество соответствовало этому видению: в начале 1990-х годов как в Москве, так и в некоторых западноевропейских столицах даже шли разговоры о том, что Россия со временем станет его членом.

НАТО - это совсем другое дело.

Все начиналось хорошо. Госсекретарь США Джеймс Бейкер заявил Горбачеву в феврале 1990 г. в контексте объединения Германии, что "ни один дюйм нынешней военной юрисдикции НАТО не распространится в восточном направлении". Когда Горбачев удвоил свои позиции и стал настаивать на том, что не должно быть "никакого расширения зоны НАТО", Бейкер заверил его, что так и будет. Хотя ничего не было зафиксировано в письменном виде, с тех пор Государственный департамент исходил из того, что расширения НАТО на восток не будет, как и союзники Америки. Гельмут Коль, Франсуа Миттеран и Маргарет Тэтчер повторяли заверения Бейкера на встречах с советскими лидерами. В марте 1991 года, когда министр обороны СССР маршал Язов выразил преемнику Тэтчер Джону Мейджору свою озабоченность возможным расширением НАТО, британский премьер-министр заверил его, что "ничего подобного не произойдет". Четыре месяца спустя генеральный секретарь НАТО Манфред Вёрнер заявил советской делегации, что он выступает против расширения НАТО, как и большинство членов НАТО.

Пентагон, возглавляемый министром обороны Диком Чейни, придерживался иной точки зрения. Он и его заместитель Пол Вулфовиц считали, что, несмотря на перестройку, Москва по-прежнему остается главным врагом Америки, и , что заверения Бейкера были необоснованными. В вопросе расширения НАТО лучше было "оставить дверь приоткрытой".

В Вашингтоне результатом этого стала ведомственная война между Государством и Министерством обороны. Шон Бирнс, отвечавший в Госдепе за Восточную Европу, вспоминал «постоянные сражения... Вулфовиц и его заместитель Скутер Либби искали любой способ передвинуть [границы НАТО] на восток, и нам постоянно приходилось тушить разожженные ими костры».

Президент Джордж Буш занимал двойственную позицию. С одной стороны, он хотел заверить Горбачева в том, что не будет сделано ничего, что могло бы угрожать советской безопасности. С другой стороны, он рассматривал НАТО как важнейший инструмент проецирования силы и влияния США и не собирался от него отказываться. Когда новый чехословацкий лидер, бывший драматург-диссидент Вацлав Гавел, посетил Вашингтон и предложил упразднить НАТО, а также Варшавский договор, Буш не согласился. По его мнению, НАТО является важным источником стабильности в Европе. Предложения Франции и Италии о замене двух военных блоков общеевропейской оборонной структурой были тихо замяты.

До января 1993 г., когда вступил в должность президент Клинтон, возобладала линия Госдепартамента. Послание Москве заключалось в том, что вопрос о расширении НАТО не рассматривается.

Однако к тому времени настойчивые заявления Буша о том, что Атлантический альянс является гарантом стабильности, которые активно пропагандировали Вулфовиц, Пол Нитце и другие "ястребы" холодной войны, заставили восточноевропейцев вновь задуматься. Хаос в России, начавшийся с августовского путча 1991 года, затем распад Советского Союза и последующее противостояние между Ельциным и парламентом, а также гражданская война в Югославии привлекли внимание к необходимости обеспечения военной безопасности. Этому способствовала и смена руководства в Вашингтоне. Советник Клинтона по национальной безопасности Энтони Лейк, как и ряд других высокопоставленных чиновников, с энтузиазмом поддерживал расширение, руководствуясь благими, но, как оказалось, ложными соображениями, что вступление в НАТО укрепит демократические реформы в новых странах-членах.

С другой стороны, преемник Чейни в Пентагоне Лес Аспин и его заместитель Уильям Перри сильно сомневались в этом. Так же как и генерал Джон Шаликашвили, командующий войсками США в Европе. Многие "старые" российские специалисты - Джордж Кеннан, Ричард Пайпс, Джек Мэтлок и Строуб Тэлботт - предупреждали, что любые краткосрочные выгоды от приема в НАТО стран Восточной и Центральной Европы будут перевешены долгосрочным ущербом для отношений с Россией. То же самое сообщение было передано в Белый дом ЦРУ.

Тем не менее, год спустя президент Клинтон заявил: «Вопрос уже не в том, будет ли НАТО принимать новых членов, а в том, когда и как». Потребовалось время, чтобы даже некоторые члены его собственной администрации поняли, что это не просто затягивание процесса, а то, что Клинтон уже принял решение. В Москве также поначалу не были уверены, насколько серьезно следует воспринимать слова Клинтона. Это был "гипотетический вопрос", - сказал Ельцин одному из интервьюеров, - но если бы это произошло, "это было бы воспринято как ущерб для России".

Клинтон попытался подсластить пилюлю, объявив о создании "Партнерства ради мира" как своего рода промежуточного звена, ведущего к возможному вступлению в НАТО. По его словам, чтобы избежать создания новой разделительной линии в Европе, к нему будут приглашены все страны постсоветского пространства, включая Россию. Затем, в сентябре 1994 г., он пообещал Ельцину, что имена новых членов, которые будут приняты в НАТО, и сроки не будут объявлены до президентских выборов в России, которые состоятся через два года, чтобы не давать боеприпасов противникам Ельцина.

Все это прозвучало довольно пусто.

В декабре того же года терпение Ельцина лопнуло. В своей резкой речи на саммите ОБСЕ в Будапеште он предупредил, что "еще до того, как наследие холодной войны будет предано забвению, Европа рискует обременить себя холодным миром". Американцы, убежденные в том, что русские безропотно примут изменения, предписанные Вашингтоном, были ошеломлены. Но, как оказалось, это был единичный случай. Клинтон рассудил правильно. Россия была слишком слаба и погрязла в собственных проблемах, чтобы оказать серьезное сопротивление.

Единственной мухой в мази было обещание Джеймса Бейкера, данное Горбачеву пятью годами ранее, что НАТО не продвинется "ни на дюйм" на Восток.

В конце концов, был найден обходной путь. Американские официальные лица утверждали, что заверения Бейкера относились только к размещению войск НАТО в Восточной Германии. Вопрос о том, что будет происходить дальше на восток, никогда не поднимался. Это было нечестно. Строуб Тэлботт, в частности, подтвердил, что Бейкер действительно дал безоговорочное обещание не расширяться, даже если при этом он, возможно, вышел за рамки того, что планировал президент Буш. Но в качестве выхода из положения это было лучшее, что могли придумать в Госдепартаменте, и с тех пор это остается американской позицией.

Другой аргумент администрации Клинтона в пользу расширения альянса заключался в том, что, согласно Хельсинкскому соглашению 1975 года, любая страна могла свободно выбирать, к какому альянсу ей присоединиться, и никакая третья страна, то есть Россия, не имела права наложить вето на этот выбор. Теоретически это было неоспоримо. В идеальном мире право любой страны определять свое будущее должно перевешивать обязательства, взятые другими от ее имени, например, те, которые Бейкер дал Горбачеву. Но это тоже софистика. Великие державы, и в первую очередь Соединенные Штаты, действуют в своих собственных интересах, не считаясь с интересами других. Предшественник Клинтона, Джордж Буш, придерживался мнения, что, как сказал Боб Гейтс, директор ЦРУ, "если не наладить отношения с Россией и Китаем, то все остальное не имеет значения". Буш, по словам Гейтса, отмахнулся бы от восточноевропейцев полумерами и не позволил бы им стать полноправными членами НАТО. Клинтон занял противоположную позицию. Отчасти по внутриполитическим причинам - чтобы обойти Республиканскую партию и заручиться поддержкой на выборах иммигрантов из стран бывшего советского блока, - но прежде всего потому, что он пришел к выводу, что главный интерес Америки заключается в том, чтобы прочно привязать Восточную и Центральную Европу к Западу, Клинтон поставил расширение НАТО на первое место, а чувствительность России - на второе.

С политической точки зрения это выглядело вполне логично. Как говорил Джордж Буш: «Мы победили, а они нет». Клинтон и его команда считали, что русские, как проигравшие в холодной войне, "должны есть свой шпинат" - что заставило даже такого прозападного чиновника, как Андрей Козырев, пожаловаться, что американцы "добавляют оскорбление к травме, говоря нам, что в наших же интересах подчиниться".

Но в военном отношении, как предупреждал Шаликашвили, это было совершенно бессмысленно.

Восточноевропейский хвост вилял американской собакой. Американская безопасность никак не могла быть укреплена, если бы она взяла на себя обязательства по защите европейских государств, примыкающих к границам России. Фрэнсис Ричардс, занимавший в то время пост заместителя министра иностранных дел Великобритании, вспоминал: "Никто не собирался останавливаться и обдумывать мудрость предоставления им безусловных военных гарантий, что... казалось мне безумием". Это был чистый чек, который никогда не мог быть исполнен, а «выдача чеков, которые не могут быть исполнены, ... разрушает доверие к НАТО как к оборонительной организации». Если не считать этот аргумент пассивностью тех, кого Дональд Рамсфелд любил называть "старой Европой", необходимо спросить, рискнул бы любой американский президент вступить в ядерную войну с Россией, чтобы защитить Латвию или Эстонию. Даже в разгар "холодной войны", в 1970-х и начале 1980-х годов, Франция и Германия сомневались в готовности Америки встать на их защиту в случае советского вторжения, если это повлечет за собой тотальный ядерный конфликт. С точки зрения европейцев, эти опасения были вполне обоснованными. Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну только в 1917 году, когда уже было ясно, что Германия проигрывает, и оставались в стороне от Второй мировой войны, пока сами не подверглись нападению в декабре 1941 года. Не было никаких оснований полагать, что в новом конфликте Америка поведет себя иначе.

Расширение было символическим решением. Русские считали, что в случае необходимости НАТО скорее откажется от своих новых членов, чем рискнет начать мировую войну. Но для обеих сторон символика была важна. Восточноевропейцы чувствовали себя защищенными, а русские - что Запад рассматривает их как врага.

Ричардс и некоторые другие утверждали, что страны Восточной и Центральной Европы должны сначала вступить в Европейское сообщество - организацию, которая, по крайней мере теоретически, лучше подходит для развития политической демократии, чем НАТО - военный альянс. Но НАТО находилось под американским руководством. Сообщество - нет. Для администрации Клинтона вступление в НАТО было адекватным ответом.

Это решение оказалось роковым.

По крайней мере, публично Ельцин не поднимал вопрос об обещании Бейкера и заверениях, данных другими западными лидерами в начале 1990-х годов, отчасти потому, что не хотел основывать свою позицию на обязательствах, данных своему давнему сопернику Горбачеву, а также потому, что обвинение США в нарушении своего слова не облегчило бы решение проблемы.