В начале июля в качестве посредника прилетел Верховный комиссар ОБСЕ по делам меньшинств Макс ван дер Стул. Бильдт посетил Таллин. Приехал и премьер-министр Украины Леонид Кучма, чтобы выразить солидарность с эстонцами против Москвы.

Через несколько дней президент Финляндии Мауно Койвисто пригласил Мери и Собчака на тайную встречу в Култаранта, недалеко от Турку, где призвал Мери найти общий язык с русскоязычным населением.

Путин все организовал, но в переговорах участия не принимал. По словам Мери, когда три лидера уединились в сауне, били друг друга березовыми прутьями и обильно пили, пытаясь выработать стратегию, которая позволила бы избежать гражданской войны, Путин сидел снаружи, а Собчак время от времени кричал: «Еще пива, Володя!» После референдума, который проходил 16 и 17 июля, Бильдт направил Ельцину послание с призывом успокоить ситуацию. В Москве в это время разгоралась борьба за власть между Хасбулатовым и Руцким, и Ельцин передал этот вопрос Собчаку. Тот, в свою очередь, передал его Путину, которому было поручено следить за тем, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Русскоязычное население северо-востока проголосовало за автономию, но меньшим числом, чем ожидалось. На встрече с председателем Нарвского горсовета Владимиром Чуйкиным в Санкт-Петербурге Путин призвал к осторожности, предупредив, что в случае развития вооруженного конфликта сепаратисты рискуют быть раздавленными. Северо-Восточная Эстония, отметил он, гораздо меньше Приднестровья, и хотя Россия сочувствует целям автономистов, она не намерена принимать в них непосредственное участие. Агитация угасла так же быстро, как и началась.

Путину предстояла последняя встреча с Мери. Девять месяцев спустя, в марте 1994 г., президент Эстонии был почетным гостем ежегодного банкета в Гамбурге, организованного бургомистром города. Путин и генеральный консул России представляли Санкт-Петербург. В своей речи Мери обвинил Запад в умиротворении России, которая, по его мнению, стремится проводить неоимпериалистическую политику в отношении других стран бывшего советского блока. Если Запад и дальше будет выдавать желаемое за действительное, предупредил он, это будет означать, что "он не видит дальше своего носа ни на дюйм". В том же духе было сказано и многое другое. После того как Мери назвал Советский Союз оккупационной державой, Путин решил, что с него хватит, и в сопровождении генерального консула вышел из зала, их шаги гулко отдавались по мраморному полу, пока тяжелая железная дверь банкетного зала не закрылась за ними с громким лязгом.

Это оказалось последним "ура". В июле Мери встретился с Ельциным, и было решено, что все российские войска покинут Эстонию к концу следующего месяца. Визовые проблемы продолжались, но в 1995 году в Таллине пришло к власти новое, более примирительное правительство, и отношения стали постепенно улучшаться.

С одной стороны, это была буря в яичной чашке. С другой стороны, стратегические последствия замороженного конфликта в Эстонии - какой бы отдаленной ни была его возможность - были бы потенциально взрывоопасными. Как бы то ни было, страны Балтии останутся острой точкой давления как для России, так и для Запада.

Однако для Путина значение "нарвского дела" заключалось в другом. Впервые в жизни он столкнулся не только с вопросами торговли и совместных предприятий, которые входили в сферу его ответственности в мэрии, но и с внешней политикой, причем в регионе, который, по крайней мере, на несколько месяцев стал центром дипломатической активности не только Санкт-Петербурга и Москвы, но и стран Балтии, скандинавских соседей и дальнего зарубежья.

Этот опыт заставил его глубже задуматься об остальном постсоветском пространстве, для которого российские комментаторы все еще пытались придумать подходящее название. Газета "Санкт-Петербургские ведомости" запустила рубрику "Ближнее зарубежье", "Час пик" говорил о "Новом зарубежье", потом о "Ближнем зарубежье", но в итоге решил: "У других стран есть соседи, у России - ближнее зарубежье".

Ближнее зарубежье застряло. Оно охватывало территорию от Прибалтики до Средней Азии и от Украины до Каспийского моря. Путин знал, что бывшая советская империя держалась на грубой силе. Но он предпочитает думать об общем наследии постсоветских государств. Мы все являемся членами одного экономического сообщества", - сказал он. Исторически сложилось так, что у наших народов много общего - родственные связи, культурные связи, общая история и общие проблемы.

Украина находилась в центре этой общей истории. Российское государство ведет свою историю от Киевской Руси, основанной в IX веке со столицей сначала в Новгороде, а затем в Киеве. В 1991 году настойчивое стремление Украины к независимости привело к распаду Советского Союза. После этого на протяжении всех 1990-х гг. центром напряженности был Крым. Одним из предметов спора было будущее Черноморского флота, базирующегося в Севастополе. Другой вопрос - политический статус Крыма, ведь две трети из 2,4 млн. его жителей - русские. Кровь может пролиться в любой момент", - предупреждала в 1992 г. одна из российских газет. Крым, писала другая, рискует стать "очагом опасности и нестабильности в сердце Европы".

Эта территория, представляющая собой полуостров размером почти с Бельгию, вдающийся в Черное море, входила в состав России с 1783 года. Она была передана Украине Н.С. Хрущевым в 1954 г., когда ни он, ни кто-либо другой не предполагал, что Советский Союз когда-нибудь распадется. Формально эта территория называлась "автономной республикой". В начале 1990-х гг. администрация республики неоднократно пыталась организовать референдум о независимости при поддержке мэра Москвы Юрия Лужкова и других сторонников, что вызывало гневные протесты со стороны Киева. Когда в марте 1994 г. референдум все-таки состоялся, Верховный суд Украины признал его незаконным. Как отметил один из российских комментаторов, в конфликт вступили два основополагающих принципа: право народов на самоопределение и нерушимость послевоенных границ. Спор был замят в надежде, что со временем удастся найти окончательное решение, но глубинная проблема затухла.

В 1990-е годы ... русские были заняты Украиной, - вспоминал один из западных лидеров много лет спустя. Не думаю, что в то время мы в достаточной степени оценили это.

Для Путина Украина была примером неблагодарности бывших советских республик. Киев должен нам 4,5 млрд. долл. за [субсидируемые российские] поставки энергоносителей", - жаловался он в 1995 году. И, конечно, они не могут заплатить... Так почему бы с завтрашнего дня не продавать им энергию по мировым ценам ? Но очевидно, что никто этого не хочет. Все хотят получать больше, а платить меньше. Вот как это происходит.

По словам Путина, России нужен "разумный баланс интересов" с государствами ближнего зарубежья, а не некое предполагаемое "равноправное партнерство". Этого России не нужно. У нас десятилетиями были такие громкие лозунги, и мы их достаточно проглотили... Бывшие советские республики... финансировались Россией. И что мы видим сейчас? Разруху, кризисы, войны... И что от этого получает Россия?".

Речь шла о замороженных конфликтах в Абхазии и Южной Осетии, отделившихся от Грузии, и Приднестровье в Молдавии; о противостоянии Армении и Азербайджана за спорный анклав Нагорный Карабах; о гражданской войне в Таджикистане, где Путин сопровождал Собчака в бесплодной посреднической миссии в октябре 1991 года. Все они вспыхнули в последние годы перестройки и, по мнению Путина, уходят корнями в ошибочную национальную политику большевиков 1920-х годов, в результате которой Советский Союз превратился в мозаику этнически определенных республик и областей.

Разочарование Ельцина в отношениях с ближним зарубежьем отражало его тревогу по поводу чрезмерной, по его мнению, свободы, которую президент предоставил субъектам РФ. Очевидно, это чувство было глубоким, так как на встрече с консульским корпусом в Санкт-Петербурге в декабре 1993 года он отказался от своей обычной осторожности. Текста его высказываний не существует. Единственная запись - конфиденциальная телеграмма, отправленная вечером того же дня генеральным консулом Франции Роланом Блатманом в МИД в Париже. Она представляет собой краткое и неприукрашенное изложение взглядов Путина в условиях, когда он мог говорить откровенно, зная, что его не будут цитировать публично:

Отвечая на один из моих вопросов, Путин разразился диатрибой... против политики расчленения России, которая потеряла "Крым, отвоеванный у турок, [а также] Казахстан и так далее", страны Балтии, где жестоко обращаются с русским и русскоязычным населением, не говоря уже о территориальных притязаниях некоторых государств, например Эстонии. С 1991 года, продолжал он, Россия потеряла слишком много, она была слишком унижена... Внешняя политика правительства не соответствовала истинным интересам России.

По словам Блатмана, он говорил так, как будто защищал тезисы националиста Владимира Жириновского, и излагал их "с необычной для него энергией".

Для Путина в середине 1990-х годов с его точки зрения в Санкт-Петербурге на первом месте стояло единство России. На втором месте было ближнее зарубежье. На третьем месте стояли отношения с Западом.

Как и большинство россиян, Путин поначалу неоднозначно относился к западным инвестициям. По его словам, мысль о том, что западные компании владеют историческими зданиями в центре Санкт-Петербурга, вызывала у него беспокойство, пока он не понял, что во многих западных городах первоклассная недвижимость находится в собственности иностранцев. Западная помощь, по его мнению, в принципе приемлема, но он опасался, что Россия превратится в свалку "второсортного импорта и устаревших технологий", которые не будут способствовать развитию страны.

После десятилетий пропаганды "холодной войны", когда Запад изображался вечным и непримиримым врагом России, недоверие было неизбежно. В апреле 1992 г. в ходе опроса общественного мнения выяснилось, что более половины опрошенных считают, что Россия должна идти своим путем, а не по западной капиталистической модели. Три года спустя та же доля считала, что Запад пытается ослабить Россию, и лишь четверть полагала, что он пытается помочь. У многих были нереалистичные надежды на то, что принесут отношения с Западом. В начале 1990-х годов была эйфория, - вспоминает один известный российский бизнесмен. «Мы объединимся с Западом, мы теперь будем дружить вечно». Путин тоже вспоминал, как все, не только в России, но и в Восточной Европе, думали, что окончание холодной войны принесет мгновенное процветание, но это оказалось миражом, 'чем-то вроде китайского 'Великого скачка''.

Со временем он выработал прагматичный, приземленный подход, который отличал его от большинства коллег. Если Собчак сетовал на то, что условия МВФ по оказанию помощи России слишком жесткие и невыполнимые, то Путин утверждал обратное:

Финансовая политика МВФ, Европейского сообщества и стран "семерки" проводится взвешенно и целенаправленно. Она направлена на поддержку реформ в России и ее интеграции в мировую экономику и, на мой взгляд, является искренней и последовательной... Философия Запада заключается в том, чтобы создать в России зародыш будущей эффективной рыночной экономики, сдвинуть дело с мертвой точки, помочь нашим предприятиям понять философию рыночных отношений... И это все правильно.

Там, где Собчак ворчал, что Запад скуп – «они потратили миллиарды на борьбу с коммунизмом, - говорил он, - а теперь не могут найти денег на поддержку демократии, свергнувшей коммунизм» - Путин признавал, что помощь Запада будет лишь каплей в океане российских потребностей. По его словам, это "реальная помощь в процессе трансформации нашей экономики", но не панацея. России больше всего нужна не помощь, а "равные условия для работы". В этих условиях иностранные инвестиции могли бы сыграть положительную роль. Нам нужны иностранные ресурсы, западный опыт, новые экологические технологии. Не надо бояться привлечения крупного западного капитала. Бизнес по своей природе эгоистичен, но [мы можем] установить жесткие законодательные рамки.

Путин не питал иллюзий относительно способности России продавать свою продукцию за рубеж и не скрывал, что она низкого качества. Мы должны честно признать, - сказал он, - что у нас нет ни одного наименования популярных товаров народного потребления, которое могло бы конкурировать на мировом рынке. У нас все допотопное, ужасное, уродливое и немодное". Единственный способ изменить ситуацию, по его мнению, - это открыть экономику, чтобы местные производители были вынуждены конкурировать с иностранным импортом. Иначе мы просто вернемся к тому, с чего начали много лет назад.

Эти взгляды характеризуют Путина как экономического либерала. Он призывал к репатриации российского капитала из-за рубежа, к налоговой реформе, направленной на поощрение иностранных инвестиций, а также местного производства, к созданию четкой законодательной базы и "фонда поддержки внешнеэкономических связей", который он не определил, но, возможно, имел в виду как зачаточную форму фонда национального благосостояния. Если он и не соглашался с Чубайсом и Гайдаром по поводу шоковой терапии, то только потому, что считал, что она требует слишком многого от населения, которое и так находится в отчаянном положении.

Однако в вопросах политической демократии он проявил заметно меньше энтузиазма. "Лично я, - сказал он, - считаю, что все политические силы имеют право выражать свое мнение" - слово "лично" говорит о том, что это не основополагающий демократический принцип, а вопрос, по которому правомерны и другие мнения. Что касается разделения полномочий между исполнительной и законодательной властью, то, по его словам, это необходимо, поскольку это "наиболее продуктивный путь". Это было похоже на личную поддержку идеи, против которой он не мог, а возможно, и не хотел выступать, но к которой он не испытывал большой симпатии.