К концу 1980-х годов Путин многое переосмыслил.

Владимир Брагин пришел к выводу, что Путин уже не коммунист. Его начальник Сергей Безруков высказал аналогичное мнение, отметив при этом, что термин "убежденный коммунист" к тому времени практически утратил свое значение. Агартанова забавлял контраст между Путиным, секретарем партийной ячейки, который в присутствии полковника Матвеева был истинно верующим, и Путиным-отступником, который в частной жизни считал коммунизм несбыточной мечтой.

На Путина произвели сильное впечатление частные магазины и малые предприятия, которым коммунисты разрешили работать наряду с государственными. Это был совсем другой мир, нежели мрачные, неприветливые государственные магазины у нас дома с их пустыми полками, скучающими продавцами и угрюмыми кассирами. Частная собственность, по мнению Путина, является ключевым фактором. Для того чтобы люди были мотивированы, нужно дать им возможность накапливать собственность и передавать ее своим детям. Для того чтобы экономика развивалась, необходима конкуренция.

В Москве советское Политбюро решало те же вопросы. Партийные консерваторы во главе с Егором Лигачевым, заместителем Горбачева, выступали против радикальных перемен. С неохотой они признали необходимость большей гибкости в централизованном планировании, но термин "частная собственность" был табуирован. Только в мае 1988 г. Горбачеву удалось провести закон, разрешающий создание так называемых "кооперативов", что открыло путь к частному предпринимательству в Советском Союзе.

В первые годы перестройки Путин, как и многие другие, испытывал серьезные сомнения по поводу горбачевских реформ. Проблемы, по его мнению, носили системный характер. Внесение изменений ничего не даст.

Более того, как видно из Дрездена, первые результаты не внушали оптимизма. Коррупция, которая при Брежневе ограничивалась в основном номенклатурой, партийной элитой, распространялась на все слои общества. Обмен любезностями, известный как блат, всегда был частью советской системы. Но есть разница между добровольным оказанием предпочтения другу, чувством обязанности оказать предпочтение другу и оказанием предпочтения в обмен на взятку. По мнению Путина, первого трудно избежать. Второе и третье недопустимо. Летом 1987 года, находясь в отпуске, он приехал в Баку к Ильхаму Рагимову, своему азербайджанскому однокурснику по юридическому факультету, и с ужасом обнаружил, что в кавказских республиках ничего нельзя добиться без взятки. В Восточной Германии офицеры советских вооруженных сил начали продавать технику и снаряжение на черном рынке. Дошло до того, что когда Путин и его коллеги ехали в Берлин, им было приказано взять с собой табельные пистолеты Макарова на случай, если их задержат и попытаются угнать машину.

Еще одной "соломинкой" стал спрос на западную моду.

В 70-е годы Путин, как и большинство молодых людей его возраста, которые могли себе это позволить, тратил значительную часть своей зарплаты на черные западные джинсы. В 80-е годы почтовые каталоги западногерманских домов моды, по которым ловкая швея в Москве или Ленинграде могла сшить хорошую копию западного пальто или платья, были предметом первой необходимости. У Путина были друзья в Управлении "С" в Карлсхорсте, которые получали их для него из Западного Берлина. Они были на вес золота. Может быть, Карлсхорст и не мог получить много информации о РЯН, - ехидничал Агартанов, - но он перевыполнял свою норму, когда речь шла о последних творениях западногерманских дизайнеров одежды. Поставлять модные иллюстрации женам московской элиты было выгодно, но это было не то, ради чего Путин пришел в КГБ идеалистическим юношей десять лет назад.

Когда стало ясно, что Горбачев нацелен на нечто большее, чем просто косметические изменения, Путин воспринял это с большим энтузиазмом.

Если раньше он и его коллеги в Дрездене читали западногерманский политический журнал Der Spiegel, чтобы узнать последние новости, то теперь стояла очередь за литературным еженедельником "Литературная газета" и "Огоньком", который зарекомендовал себя как знаменосец перестройки и был, безусловно, самым смелым советским журналом своего времени. В другом новаторском журнале - "Новый мир" - были опубликованы "Доктор Живаго" Бориса Пастернака, "1984" Джорджа Оруэлла и эпическая хроника сталинских лагерей "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына, которые ранее были запрещены.

Для россиян это было одно из тех необыкновенных, приподнятых, обескураживающих времен, которые страна переживает, пожалуй, раз или два в столетие. Как в 1960-е годы в Западной Европе, когда послевоенное поколение отвергло культурные и социальные традиции старших, так и в Советском Союзе в 1980-е годы были отброшены ранее не подвергавшиеся сомнению догматы коммунистической веры, и люди позволили себе думать и говорить то, что еще недавно было немыслимо.

Для поколения Путина это было захватывающе. Для руководства Восточной Германии и "Штази" это был ужас. Основа созданной ими системы неуклонно разрушалась.

Путин восхищался немцами. Они были организованными и старательными. Они умели работать и веселиться, не напиваясь до слепоты, как русские. Была, конечно, и более тревожная сторона. Посещая Бухенвальд и другие нацистские концлагеря, Агартанов писал: «Трудно было поверить, что сатрапы, управляющие этими лагерями, - такие же немцы, воспитанные так же, с такими же хорошими манерами, посещающие концерты классической музыки... как и те, кто нас сопровождал». Но "настоящим открытием", по словам Путина, стала отсталость политической системы Восточной Германии. Он ожидал, что будет жить в европейском государстве. Вместо этого он оказался в "жестко тоталитарной стране, похожей на ту, какой был Советский Союз 30 лет назад... Все население находилось под наблюдением, как будто оно все еще жило в сталинские времена". Перестройка и гласность были преданы анафеме.

К 1987 году восточногерманские лидеры на встречах с советскими коллегами открыто выступали против политики Горбачева.

В сентябре того же года на встрече с членами Коллегии КГБ министр безопасности Эрих Мильке, самый влиятельный член Политбюро после Эриха Хонеккера, заявил, что элементы советского Союза ведут "идеологическую диверсию" против Восточной Германии. По его словам, он уже несколько месяцев предупреждал, что «враждебные центры немедленно воспользуются гласностью и перестройкой и используют их как прикрытие для своих операций... Основной вопрос - капитализм или социализм. Если [Москва] пойдет по пути капитализма, то о социализме можно забыть».

В то время это выглядело как паника, и собеседник Мильке, начальник Пятого управления КГБ генерал Иван Абрамов, воспринял это именно так. Но Мильке не ошибся. Он, как и Горбачев, видел, к чему неизбежно приведет логика кремлевской политики.

Первые признаки того, что гласность может иметь непредвиденные последствия, появились в Средней Азии, где ветерана, главу Казахской коммунистической партии Динмухамеда Кунаева, этнического казаха, вынудили уйти в отставку и заменили русским, доставленным на парашюте из Москвы. Это решение подогрело и без того тлеющее недовольство казахов российским господством и вызвало многодневные беспорядки на национальной почве, подавленные советскими военными, в результате которых пострадали около двух тысяч человек. В то время Горбачев рассматривал это как единичный случай. Но уже через некоторое время вспышки национализма стали ощущаться и в других регионах. Политбюро раскололось на реформаторов и сторонников жесткой линии, и Кремль оказался не в состоянии выработать согласованную реакцию.

Через три недели после встречи Миэльке с Абрамовым тысяча человек устроила в Ереване, столице Советской Армении, марш протеста, призывая к аннексии Нагорного Карабаха, армянонаселенного анклава, находящегося под управлением соседнего Азербайджана. Милиция предприняла полусерьезную попытку оттеснить их, но затем разрешила продолжить демонстрацию. Четыре месяца спустя, в феврале 1988 года, сотни тысяч армян вышли на главную площадь Еревана, требуя возвращения территории.

Горбачев запоздало признал опасность того, что он называл "националистическими тенденциями", и проблема была обсуждена в ЦК. Но к тому времени джинн уже вырвался из бутылки. В городе Сумгаит, расположенном недалеко от Баку, азербайджанскими бандитами были убиты десятки армян, возможно, до 200 человек. В конце весны того же года в прибалтийских республиках развернулось националистическое движение. Горбачев выступил с идеей перехода к конфедеративному устройству с передачей больших полномочий союзным республикам. В таких странах, как Венгрия и Польша, где стремление сбросить советское иго никогда не было далеко под поверхностью, это было воспринято как "зеленый свет" для продвижения к большей независимости.

Неспособность Горбачева остановить рост национализма была не единственным признаком того, что советская система начала расшатываться.

Взрыв атомной электростанции на Чернобыльской АЭС в апреле 1986 года стал серьезным ударом по советской гордости. Как и подвиг Матиаса Руста, молодого западного немца, который 28 мая 1987 года, за несколько дней до своего девятнадцатилетия, на легком самолете перелетел из Хельсинки в Москву, насмехаясь над советской противовоздушной обороной, и приземлился в районе Красной площади.

Для реформаторов в советском руководстве оба события имели положительную сторону. Первое послужило основанием для прекращения чрезмерной секретности и развития гласности. Второе дало Горбачеву повод для чистки жестких военных, выступавших против перестройки. В июне 1988 г. на XIX партконференции и последующем Пленуме ЦК он пошел дальше, добившись одобрения масштабной программы политических реформ, включающей разделение государственных и партийных органов, проведение конкурентных выборов с участием нескольких кандидатов как на местном уровне, так и на вновь созданном Съезде народных депутатов, который должен был стать высшим органом государственной власти.

Восточногерманским руководителям казалось, что сбываются их худшие опасения. Они еще больше укрепились в своем намерении оказать сопротивление.

Идеологический конфликт между Восточным Берлином и Москвой вскоре почувствовали и в Дрездене. Хорст Бём, молодой генерал, возглавлявший окружной штаб Штази, был жестким сталинистом. Путин, как и другие сотрудники КГБ, имел пропуск, дававший ему неограниченный доступ в штаб-квартиру Штази. Бём постановил, что в будущем все контакты, кроме официальных торжеств по случаю "советско-германской дружбы", должны организовываться через специально назначенного офицера связи Штази. Группа полковника Матвеева оказалась вынуждена организовывать тайные встречи со своей родственной службой, как будто они действовали на враждебной территории, чтобы получить информацию, которая должна была быть общей.

Действия Бёма были вызваны не только идеологическими разногласиями. В 1970-х годах КГБ запустил программу "Луч" (Luch, "Световой луч") для мониторинга общественного мнения и определения степени проникновения западного влияния в восточногерманское общество. Первоначально она была очень маломасштабной. Но по мере ухудшения отношений при Горбачеве она приобрела новое значение. В дрезденском офисе Сергей Чемезов обнаружил, что вынужден регулярно представлять отчеты о настроениях среди членов партии, сотрудников "Штази" и населения в целом, которые сводились воедино с информацией из других окружных офисов специальным подразделением в Карлсхорсте и отправлялись в Москву. Решение о свертывании контактов стало ответом Восточной Германии.

Никто в России в тот момент не ожидал серьезных потрясений. Было очевидно, что между руководством Восточной Германии и народом растет пропасть, но Советский Союз располагал там военными базами, и режим, казалось, был под надежным контролем. Однако вскоре появились признаки фундаментальных перемен, которые, оглядываясь назад, должны были заставить Кремль задуматься.

В ноябре 1988 г. Эстония опубликовала декларацию о суверенитете, в которой утверждалось верховенство эстонских законов над законами Советского Союза и право собственности на землю и природные ресурсы территории. Спустя три недели Горбачев выступил на Генеральной Ассамблее ООН с речью, в которой между строк дал понять, что Москва не будет применять силу для сохранения контроля над своими восточноевропейскими сателлитами. В апреле 1989 г. польское правительство договорилось с главным оппозиционным движением "Солидарность" о проведении свободных выборов, в результате которых было сформировано первое в Польше и Восточной Европе некоммунистическое правительство. В том же месяце появились признаки того, что ситуация в самом Советском Союзе может стать нестабильной. Демонстрация националистов в столице Грузии Тбилиси была жестоко разогнана солдатами, которые избивали собравшихся саперными лопатами, в результате чего сотни человек получили ранения и 19 погибли, большинство из них - женщины.

Для Восточной Германии поворотным моментом стало решение венгерского правительства в августе отключить, а затем и вовсе демонтировать электрическое ограждение на границе с Австрией, что позволило венграм беспрепятственно ездить на Запад, что стало первой брешью в железном занавесе со времен возведения Берлинской стены. Поскольку восточные немцы могли посещать Венгрию без виз, они также получили возможность пересекать границу с Австрией и оттуда добираться до Западной Германии.

На саммите Варшавского договора в Бухаресте в предыдущем месяце Горбачев пообещал, что все страны-участницы смогут определить "свою собственную политическую линию... без вмешательства извне". Поэтому, когда Восточная Германия потребовала от Москвы заставить венгров закрыть границу с Австрией, Горбачев отказался. В ответ Хонеккер закрыл границы Восточной Германии с ее восточными соседями , потребовал от Праги и Варшавы запретить восточным немцам, уже находящимся на их территории, выезжать в Венгрию и настоял на том, чтобы тех, кто все же захочет выехать на Запад, сажали в закрытые восточногерманские поезда, чтобы Восточный Берлин мог сказать, что их депортируют как антисоциальных элементов.