Другой важной заботой советского руководства было НАТО. Дрезденскому отделению было приказано попытаться проникнуть на три базы армии США в Западной Германии, где размещались американские спецподразделения, поскольку в Москве считали, что одним из первых признаков грядущего конфликта будет состояние повышенной готовности отрядов "зеленых беретов". Однако базы в Бад-Тёльце (Бавария), где располагалась 10-я группа спецназа США, а также в Вильдфлекене и Штелле, где находились более мелкие подразделения, находились за сотни километров, и получить информацию с них не представлялось возможным. Путин и Агартанов потратили месяцы на то, чтобы просмотреть тысячи Anträge - анкет, которые восточные немцы должны были подавать, приглашая западногерманских родственников к себе в гости, - и попытаться найти тех, у кого родственники живут в этих районах. Очень немногие из них, пишет Агартанов, сделали это, и ни один не давал реальной надежды на вербовку. Это была пустая трата времени, и в конце концов Путин решил, что им следует сдаться.

Оставалось только то, что Агартанов называл "второстепенными вопросами".

Формально и он, и Путин принадлежали к линии N, которая, как ни странно, была обозначением сотрудников Управления S на местах. Перед сотрудниками линии N стояли две основные задачи: выявление потенциальных вербовщиков, которые могут быть подготовлены в качестве агентов-нелегалов, и сбор документов и других материалов, которые могут быть использованы для создания "легенд" в качестве прикрытия для них. Западные спецслужбы практически никогда не используют нелегалов: затраты на подготовку и маскировку нелегального агента несоизмеримы с возможной отдачей. Но в России старые традиции неистребимы. ЧК начала использовать нелегалов не по своей воле, а по необходимости, в то время, когда у Советского Союза не было дипломатических отношений с США и были слабые связи с другими западными странами, что не позволяло создать легальные резидентуры под дипломатическим прикрытием.

Позднее Путин утверждал, что "вся моя работа во внешней разведке была связана... именно с нелегальной разведкой". Это преувеличение. Возможно, он и проводил какое-то время в Первом управлении в Ленинграде, занимаясь вопросами линии "Н", но это, конечно, не было его основной задачей.

В Восточной Германии поиск потенциальных нелегалов был приоритетной задачей советской разведки из-за относительной легкости их проникновения в Западную Германию. По этой причине руководитель представительства в Карлсхорсте, офицер достаточно важный, чтобы иметь место в Коллегии КГБ, всегда был выходцем из Управления "С". Но даже в Восточной Германии выявление потенциальных нелегалов было душераздирающей задачей. Агартанов, будучи физиком, сравнивал ее с извлечением радия, которого в основном минерале содержится одна часть на шесть миллионов.

Перспективные кандидаты передавались в ФКР, которая проводила их отслеживание. В случае положительного решения их обрабатывали так же, как и других потенциальных кандидатов, что могло занять год и более. Из тех, кто проходил этот этап, все, кроме нескольких человек из каждой тысячи кандидатов, оказывались на обочине. Путин все это делал, но прекрасно понимал, что все найденные им потенциальные кандидаты, скорее всего, окажутся заклейменными как отказники в какой-нибудь пыльной папке в архиве Десятого департамента.

Собирать документацию для "легенд" было проще, но это была работа Агартанова, а не Путина, и она тоже была до скуки рутинной.

Формальное положение Путина в "Линии Н" не освобождало его от выполнения других задач разведки. Сергей Безруков, сменивший Лещева, рассказывал, что, как и у всех советских разведчиков в Восточной Германии, первой обязанностью Путина была вербовка агентов, либо прямая, либо под "ложным флагом", когда вербуемого заставляли поверить, что он сотрудничает не с КГБ, а с какой-то другой организацией.

В первые месяцы работы Путину мешало плохое знание немецкого языка. Уроки языка в Краснознаменном институте, к своему ужасу, оказались совсем не тем, что неформальное общение с коллегами из Штази. Клаус Зухольд, познакомившийся с ним вскоре после приезда, вспоминал, что он предпочитал говорить по-русски. Языковая подготовка в КГБ не была одной из его сильных сторон. Олег Калугин, чье знание английского языка было гораздо лучше, чем немецкого Путина, был шокирован, обнаружив по прибытии в Нью-Йорк, что у него тоже есть трудности. В отличие от многих своих коллег, Путин упорно занимался немецким языком и довольно скоро достиг приемлемого уровня беглости, который со временем еще более улучшился. Последующие заявления российских журналистов о том, что он был блестящим лингвистом и освоил различные диалекты немецкого языка, были чистой воды выдумкой, но через некоторое время он уже спокойно владел языком и с удовольствием на нем говорил.

Однако даже не владея немецким языком, сотрудник КГБ мог работать в Восточной Германии, поскольку большую часть работы по выращиванию и вербовке агентов выполняли местные посредники, прикомандированные из Управления уголовного розыска полиции Восточной Германии. Предшественник Путина, Борис Мыльников, плохо говорил по-немецки, но, тем не менее, справлялся со своей работой.

Местные сотрудники получали зарплату от "Штази", но работали на КГБ полный рабочий день, что позволяло им получать дополнительный доход. В распоряжении дрезденского отделения было четыре посредника, двое из которых, Райнер и Георг, были приписаны к линии N. Георг руководил рядом вспомогательных агентов в Западной Германии, но, по словам Агартанова, отдача от них была минимальной. По словам полковника Матвеева, Путин напрямую вербовал других агентов, в том числе из числа студентов Дрезденского технического университета. Один из них, выходец из Колумбии, связал его с сержантом американской армии колумбийского происхождения в Западном Берлине, который продал ему несекретное армейское пособие. Но на этом его успехи в разведке не закончились.

Отсутствие результатов не сказалось на карьере Путина. В 1987 году он получил звание подполковника. Более того, его повысили в звании. Звания в КГБ зависели исключительно от выслуги лет. Звания же зависели от результатов работы. Путин пришел в Дрезден в звании старшего оперуполномоченного. Вскоре он был повышен в должности до помощника начальника управления, а затем и до старшего помощника. Повышение в звании давало лишь скромную прибавку к зарплате - 10 рублей в месяц, а повышение в должности - дополнительные 60 рублей в месяц, которые учитывались при назначении пенсии. К концу пребывания в Дрездене условная зарплата Путина составляла более 600 рублей в месяц, что в три-четыре раза превышало среднюю советскую зарплату.

Это было необычно для офицера - получить два повышения подряд, но полковник Матвеев настоял на своем, и бюрократия согласилась. Несмотря на скромную внешность, полковник был фигурой, с которой следовало считаться. Он много лет проработал в аппарате парткома КГБ на Лубянке и был членом той же первичной партийной ячейки, что и Андропов. В Дрездене он жил на отдельной вилле с седаном "Волга" с шофером и поддерживал связь с Гансом Модровым, руководителем Восточногерманской партии в округе, которого Москва рассматривала как возможного преемника архиконсервативного лидера страны Эриха Хонеккера.

Именно по настоянию Матвеева Путин вскоре после приезда был назначен секретарем партийной ячейки дрезденского отделения КГБ. Это была задача, от которой офицеры обычно старались уклониться. Секретарь не имел реальных полномочий, а в больших резидентурах заседания носили чисто формальный характер. Каждая ячейка собиралась раз в месяц для рассмотрения темы, заданной Центральным Комитетом в Москве. Как правило, реальной дискуссии не было. В Дрездене все было несколько свободнее, отчасти потому, что во второй половине 1980-х годов политический климат стал более спокойным, а отчасти потому, что группа была совсем небольшой. КГБ официально назывался "вооруженным отрядом партии", и выполнение партийных обязанностей могло помочь в дальнейшей карьере. В случае с Путиным это означало, что он автоматически становился членом партийного комитета КГБ Восточной Германии, который был более влиятельным органом и позволял ему контактировать с высокопоставленными офицерами, с которыми он иначе не смог бы встретиться.

Матвеев старался не проявлять фаворитизма, но явно считал Путина на голову выше других, что вызывало некоторую ревность у его коллег, считавших, что он ничем не лучше их. Агартанов, знавший его лучше всех, назвал его "обычным представителем нашей профессии, ... вежливым, приветливым, внимательным и ненавязчивым, [но] ничем не выдающимся". Виктор Сергеевич Адьянов, сменивший на опального сталинского полковника, сказал, что его "трудно назвать супершпионом ... он не выделялся среди своих коллег". Брагин сказал, что Путин был "наравне со всеми, без особых достижений". И он, и Адьянов назвали его "трудоголиком", и по сравнению с ними он, наверное, таким и был, но для Агартанова он был "добросовестным и не более того", и Матвеев с ним согласился.

Однако по двум пунктам Агартанов и Брагин сошлись во мнении. Путин умел расположить к себе людей старшего поколения. Как сказал Агартанов: «Он умел расположить к себе любого человека, особенно ровесников своего отца». Они также считали, что он не был амбициозным. По словам Брагина, «он не мечтал о карьере». Агартанов считал, что Путин может дослужиться до полковника, но выше не пойдет. Для офицеров из провинции существовал потолок, который мало кто мог пробить. Для получения генеральского звания требовалось утверждение на уровне ЦК партии, а большинство руководящих должностей, даже в провинциальных управлениях, занимали офицеры, прилетевшие на парашюте из Москвы.

Только жена Путина, Людмила, считала, что при желании он может подняться еще выше. Возможно, она знала что-то, чего не знали остальные. Но если Путин и стремился к чему-то большему во время пребывания в Дрездене, он старался это скрыть.

Когда летом 1986 г. семья вернулась в Ленинград в свой первый отпуск, родители Путина были на даче в Тосно, поэтому квартира в Автово была в их распоряжении. Перестройка, или "перестройка", и гласность, или "открытость", - две фирменные программы нового лидера Советского Союза Михаила Горбачева - тогда еще только начинались. Большинство людей считало, что это будет очередная неудачная попытка реформ, которая в итоге ни к чему не приведет.

Горбачев пришел к власти в марте 1985 г., сменив многолетнего помощника Брежнева Константина Черненко и бывшего руководителя КГБ Андропова, которые имели хроническое заболевание и продержались на посту менее 15 месяцев. Уже через год его самым заметным достижением стало начало ожесточенной кампании по борьбе с алкоголизмом. В Краснознаменном институте церемония вручения дипломов выпускникам путинского курса, обычно шумная и смазанная, прошла сухо. Полковник Кульков был возмущен. 'Представляете, сидят все эти генералы, поднимают чашку чая или кофе', - негодовал он. Путин с друзьями нарушил запрет и отпраздновал в ресторане, но подальше от института, чтобы не осудили более ретивые коллеги.

В Дрездене Лазарь Матвеев также проигнорировал запрет, мотивируя это тем, что они будут выглядеть смешно в глазах своих коллег из Штази. Но если Матвеев поддержал кампанию в принципе, то Путин - нет. Он соглашался, что алкоголизм - это беда, но единственным эффективным средством борьбы с ним является повышение общего культурного уровня общества. Его мотивы были сугубо практическими. Запрет загнал проблему в подполье, увеличив нелегальное производство спиртного домашней выработки и ядовитых суррогатов и спровоцировав бессмысленное массовое движение за уничтожение ценных виноградников. Тремя годами ранее, в Ленинграде, рассказывал он Агартанову, он видел, как бывшие коллеги из Пятого управления выставляли у кинотеатров и бань посты, чтобы пресечь начатую Андроповым кампанию по борьбе с развратом чиновников в рабочее время. Это, по его словам, тоже было ошибкой. Это было злоупотребление административными мерами, и оно не решило той проблемы, которую должно было решить.

В конце концов антиалкогольная кампания была свернута, но не по тем причинам, о которых говорил Путин. Она была свернута потому, что государство не могло обойтись без доходов от продажи водки.

Когда эти темы возникали на заседаниях партийной ячейки, Путин старался ничего не говорить, чтобы не противоречить полковнику Матвееву, который был коммунистом старой закалки, как и его отец. Спорить бессмысленно, сказал он Агартанову: это ничего не меняет и только ставит под удар себя и свою семью. «У человека всего одна жизнь. Зачем тратить ее на то, чтобы биться головой о кирпичную стену?» Такой же подход он применял и к антисемитизму, который был широко распространен в КГБ. Его предшественник, Борис Мыльников, был ярым антисемитом. Путин ни разу не подал вида, что не согласен с расистскими высказываниями Мыльникова, хотя его тренер по дзюдо Анатолий Рахлин и многие другие из его ближайшего окружения были евреями. Точно так же, когда Матвеев на заседании партийной ячейки пожаловался, что физик-диссидент Андрей Сахаров, которого Горбачев освободил из внутренней ссылки, находится под сионистским влиянием через свою жену-еврейку Елену Боннэр, Путин немедленно его поддержал. В частном порядке он утверждал, что сионизм здесь ни при чем, взгляды Сахарова были его собственными и никто на него не влиял.

Разрыв между тем, что можно говорить, и тем, что можно думать, который советские граждане учитывали в своем поведении с детства , не слишком задумываясь о его последствиях, стало трудно игнорировать в изменившемся климате 1980-х годов.

В КГБ это было особенно актуально. Генерал Карасев, старый наставник Путина в Ленинграде, писал, что в 1980-е годы молодые офицеры, которые «знали о недостатках системы гораздо больше, чем их соотечественники, стали критически относиться к происходящему и осознавать необходимость перемен и обновления. Они совершенно ясно видели, что абсурдность самой системы наносит стране не меньший ущерб, чем все иностранные спецслужбы вместе взятые». Путина поразил разговор с коллегой из КГБ, служившим в советской армии в Афганистане. Он рассказал, что главным его достижением там было предотвращение бессмысленных бомбовых налетов советских войск. Путин уже понял, что война была ошибкой. Тем не менее, по его словам, он был ошеломлен. После таких бесед начинаешь задумываться и переосмысливать происходящее.