Два других младших офицера, занимавших отдельные кабинеты на втором этаже, также были сотрудниками провинциальных управлений. Николай Токарев, переведенный из окружного управления КГБ в Лейпциге и работавший в Управлении "Т", которое занималось научно-техническим шпионажем, был на год или два старше Путина и сделал вид, что взял его под свое крыло. Токарев имел репутацию лизоблюда, озабоченного продвижением своей карьеры и завоеванием расположения начальства, но это, очевидно, не принесло ему вреда, поскольку после приезда Путина он продержался всего несколько месяцев, после чего был снова переведен, на этот раз в Карлсхорст. Его преемник, Владимир Брагин из Краснодарского управления КГБ, был более спокойным, за исключением шахмат. Путин не был шахматистом, и по вечерам, когда Агартанов и Брагин сгорбились над шахматной доской, он пил пиво с другим членом квартета - Сергеем Чемезовым, уроженцем сибирского Иркутска, работавшим в Управлении "К", занимавшемся контрразведкой. Чемезов был ровесником Путина, и они стали близкими друзьями.

Пятый сотрудник отделения связи, заместитель Матвеева полковник Калинин, был закоренелым сталинистом, которого все остальные искренне ненавидели. У них с Матвеевым была секретарша Ленхен, которая происходила из семьи прибалтийских немцев, владела немецким и русским языками и в случае необходимости могла выступать в качестве переводчика. Кроме того, в штабе был немецкий водитель Вернер, прикомандированный из Штази, а на первом этаже - небольшой отряд российских пограничников, в задачу которых входила охрана миссии. В подвале, по просьбе Матвеева, за несколько месяцев до приезда Путина, немцы установили сауну, в которой по пятницам вечером мужчины пили пиво и смотрели советское телевидение.

Людмила вышла с Машей к нему в конце октября. Она сразу почувствовала себя как дома. Дрезден напомнил ей Калининград, где она выросла и который до Второй мировой войны был прусским городом Кенигсбергом. Здесь были те же буржуазные немецкие особняки и тот же знакомый с детства запах коксовых брикетов, которыми топили печи. Но, как и в Ленинграде, повсюду были напоминания о жестокости войны. Развалины Фрауэнкирхе XVIII века, одной из выдающихся протестантских церквей Европы, разрушенной в результате бомбардировок союзников в 1945 году, возвышались над центром города как мрачный памятник десяткам тысяч погибших. Но Людмиле Дрезден понравился тем, что, по ее словам, переезд "решил некоторые материальные и бытовые проблемы" - сдержанный намек на то, что впервые в жизни у них с Володей появился свой дом, а не теснота со свекрами.

Как и все советские гости Восточной Германии, она была поражена изобилием товаров в магазинах по сравнению с тем, что можно было купить дома. Путин тоже был поражен. "Мы приехали из России, - писал он позже, - где были длинные очереди и дефицит, а в Восточной Германии всегда всего хватало". Даже бананы, которые в Советском Союзе были недоступны, можно было купить в армейском комиссариате, куда он, как сотрудник КГБ, имел доступ.

Людмила обратила внимание именно на мелочи: вежливость продавцов, которые не торопясь выясняли, что хочет каждый покупатель, заворачивали каждую покупку в индивидуальную упаковку, а потом спрашивали, не нужно ли еще чего-нибудь, в отличие от ленинградских коллег, которые реагировали только на крики покупателей, а потом огрызались, что ничего не осталось; отсутствие очередей, чистота на улицах , то, что немцы каждую неделю моют окна в своих квартирах; порядок, с которым немецкие хозяйки каждое утро развешивали белье на вешалках во дворе.

В конце зимы Людмила, уже беременная вторым ребенком, вернулась в Ленинград, взяв с собой Машу, чтобы защитить дипломную работу на последнем курсе университета.

Путин остался холостяком, и его взгляд стал блуждать. Однажды вечером он пришел на день рождения Фрица Байсига, начальника Штази в Гроссенхайне, городке в 20 милях к северо-западу от Дрездена. 26-летняя дочь Байсига, Дорис, энергичная молодая женщина с очаровательной улыбкой, уже встречалась с Путиным. Она нашла его привлекательным, и он, очевидно, чувствовал то же самое. В тот вечер, по ее воспоминаниям, он начал выпивать, что редко делал на публике, и, набравшись смелости, поцеловал ее, после чего они занялись жестким петтингом. Это был краткий эпизод, который не привел ни к чему хорошему. Сегодня она говорит, что эта глава ее жизни закрыта: это было юношеское увлечение. Но Путин пошел на серьезный риск. Ни в Штази, ни в КГБ внебрачные связи не допускались. Он так и не смог полностью преодолеть свою старую проблему - "пониженное чувство опасности".

Насколько это было опасно, стало ясно через несколько месяцев, когда заместителя Матвеева, полковника-сталиниста, посадили на самолет и отправили обратно в Москву. Официально его должность была прекращена из-за безделья, но, хотя это, конечно, правда, в КГБ конца 80-х годов это не было бы основанием для того, чтобы с позором отправлять его домой. Позже выяснилось, что у полковника был роман с секретаршей Ленхен, за пышное декольте которой закрепилось прозвище "Балконная", и она забеременела. Гораздо серьезнее, если бы Карлсхорст знал, было то, что Ленхен уже несколько лет работала на БНД, западногерманскую службу внешней разведки. БНД вывезла ее, сделала аборт и устроила новую жизнь, управляя под чужим именем небольшой гостиницей в одном из провинциальных городов Западной Германии.

В июне Людмила вернулась в Дрезден после сдачи выпускных экзаменов. Во время предродового обследования немецкие врачи обнаружили у нее анемию и отправили в больницу на пять дней для переливания крови. Володю оставили с Машей, которой тогда было 14 месяцев.

Как и предполагала Людмила, это была катастрофа, но в то же время и некое откровение. Она дала ему подробные инструкции, как готовить еду для девочки, но неизменно к тому времени, когда он начинал готовить, Маша уже была голодна и выказывала свое недовольство. С другой стороны, сам воспитанный в семье, где ласку проявляли редко, он потакал любому желанию Маши. Когда Людмила вернулась, в квартире, как она и ожидала, царил беспорядок, а дочь была очень счастлива.

Она сказала себе, что, должно быть, это заставило его осознать, как трудно быть матерью. Если так, то он хорошо это скрывал.

За едой, вспоминала она, "он капризничал... Если блюдо, по его мнению, было приготовлено не так, как надо, он предпочитал не есть его вообще". Когда она особенно старалась угодить ему и, по ее словам, "с замиранием сердца" ждала его реакции, он говорил: "Мясо суховато". Если же мясо было действительно вкусным, он мог сказать нехотя: "Неплохо". Она утешала себя мыслью, что он просто применяет старую русскую пословицу: "Хвалит женщину - портит дом".

Однако в других вопросах Путин поддерживал ее, даже если это означало нарушение условностей, по которым должен был жить сотрудник КГБ. К тому времени, когда в конце августа родилась их вторая дочь, Катерина, Людмила выучила сносный немецкий язык и начала заводить друзей среди жен сотрудников Штази, что обычно не поощрялось КГБ. Девочки, когда подросли, пошли в местный детский сад и вскоре уже болтали дома по-немецки, чем вызвали скандал у приехавшего офицера из Карлсхорста, который поинтересовался, почему они не говорят по-русски.

Но даже в братской Восточной Германии существовали границы дозволенного. Когда Путин нашел для Людмилы работу преподавателя испанского языка в местной немецкой школе, ей было приказано не соглашаться на нее. Когда один из ее немецких знакомых был признан нежелательным, ей было приказано разорвать отношения. Она не привыкла к такой дисциплине и терпела ограничения.

Как и большинство советских граждан, командированных за границу, семья жила экономно и откладывала, сколько могла. Путину платили 800 остмарок в месяц, которые, хотя и не стоили ничего за пределами Восточной Германии, условно были равны дойчмаркам и покрывали расходы на жизнь, плюс почти 100 долларов США в месяц в твердой валюте. Людмила не тратила деньги на одежду, но шила ее себе и детям, а летом помогала местному колхозу собирать урожай персиков, что приносило небольшой доход.

Это было комфортное существование. Они пользовались дачей, принадлежащей Штази, на берегу озера у небольшого городка Неськи, в лесу недалеко от польской границы, в 50 милях к востоку от Дрездена. Летом они с удивлением смотрели на восточных немцев, практикующих Freikörperkultur, "культуру свободного тела", или пляжный нудизм. Зимой они пили глинтвейн на рождественском рынке в Дрездене, который длился целый месяц и представлял собой сказочную страну прилавков и ярких украшений, не похожих ни на что из того, что было дома, и катались на лыжах на холмах над Кёнигштайном, в районе, известном как Саксонская Швейцария, расположенном всего в 20 милях от города, в сторону Чехословакии.

В 1987 г. Путин повез их в Прагу - серый город в стиле барокко, архитектуру которого он обожал, предпочитая ее даже Ленинграду. Они сходили в театр в Восточном Берлине, купили в валютном магазине для дипломатов телевизор и видеомагнитофон, за которыми на родине стояли очереди. Коллеги из Карлсхорста присылали им кассеты с американскими фильмами, среди которых был "Призрак Черной Бороды" с Питером Устиновым в главной роли. По субботним вечерам они смотрели популярную на восточногерманском телевидении эстрадную передачу "Чайник цвета" (Ein Kessel Buntes) с участием певца Вольфганга Липперта, чьи лилейные мелодии Путин выучил наизусть, и "большой Хельги" Ханеманн, которая рассказывала скабрезные юмористические истории с грубым берлинским акцентом, ласково называемым "берлинским рылом". Единственным недостатком было то, что они не могли смотреть западногерманское телевидение, которое принималось в Восточной Германии повсеместно, за исключением Дрездена и польской границы - районов, пренебрежительно называемых "Долиной неосведомленных".

Дрезден был третьим по величине городом Восточной Германии после Восточного Берлина и Лейпцига с населением более полумиллиона человек. Его посещали иностранные бизнесмены и туристы, а также западногерманские родственники местных жителей. Управление КГБ здесь было одним из крупнейших в стране, которая, как не уставало подчеркивать путинское начальство в Карлсхорсте, находилась "на линии фронта между Восточной Европой и Западом" и поэтому имела первостепенное значение для безопасности советского государства.

Вопрос о том, удалось ли дрезденскому бюро получить действительно ценные разведданные, остается открытым. Агартанов язвительно отозвался о его работе. 'Это была игра в разведку', - писал он. Если бы какой-нибудь американский шпион проник в оперативный штаб, он был бы невероятно удивлен: грозный КГБ тратил свое время на пустяки". Дрезденский офис был "кадровым отстойником... самым непрестижным местом", которое занималось "вопросами второстепенного характера" и имело "крайне скромные" успехи.

Агартанов был желтоват, но его претензии были справедливы. Коллегия КГБ, определявшая политику, брала пример с ЦК партии, который считал, что любую проблему можно решить, составив подробные месячные и годовые планы и бросив на их выполнение достаточное количество людей. Эффективность планов практически не имела значения. В результате образовалось бюрократическое болото, переполненное сотрудниками, в котором была подавлена всякая инициатива. В Дрездене Путин подчинялся полковнику Матвееву, который должен был подписывать каждый его отчет, направляемый в Карлсхорст. В Берлине он подчинялся полковнику Кулькову, возглавлявшему Управление "С". Его непосредственным начальником был другой полковник, Юрий Лещев, его бывший начальник в Ленинграде, который теперь был переведен в Восточную Германию для руководства и координации деятельности 14 окружных управлений КГБ.

Как будто этого было недостаточно, удручало отсутствие элементарного оборудования. Путин и Чемезов пользовались одним автомобилем - скромными "Жигулями". В кабинете, который Путин делил с Агартановым, на каждого из них был один телефон с внутренней линией и одна пишущая машинка. В то время, когда в Западной Европе портативные компьютеры уже широко использовались в бизнесе и начинали появляться в частных домах, в офисе не было ни текстового процессора, ни принтера. На все здание был один термокопировальный аппарат, который выдавал копии фиолетовыми чернилами на бежевой бумаге, которая через несколько месяцев выцветала до неузнаваемости.

Отчеты для Берлина сшивались вручную между твердыми обложками с помощью иголки и нитки, плотно сжимались специальным зажимом и отправлялись курьером. Отсюда и поговорка: "Самое острое оружие чекиста - шило", которым проделывались отверстия в сшиваемых бумагах. Эта процедура практически не изменилась со времен Охраны - секретной службы царя Николая II - до революции. То же самое касалось и внутренней безопасности. Металлические ящики, в которых хранились секретные документы, и двери в кабинеты, закрывавшиеся на ночь, помечались сургучной печатью с оттиском личной печати ответственного сотрудника.

Но главная проблема для Путина и его коллег заключалась в том, что они никак не могли выполнить те задачи, которые ставила перед ними партия . Главной из них была операция "РЯН" - "Ракетно-ядерное нападение", целью которой был сбор разведданных о предполагаемых планах США нанести первый ядерный удар по России.

Озабоченность Политбюро достигла апогея в ноябре 1983 года, когда НАТО провела учения под кодовым названием Able Archer, завершившиеся имитацией ядерного удара. В Москве заподозрили, что это уловка, маскирующая подготовку к реальному нападению. Советские ядерные силы были приведены в боевую готовность, и в течение пяти дней, пока западные лидеры пребывали в блаженном неведении о том, какую бурю подняли учения, мир был близок к ядерному взрыву, как никогда со времен Кубинского ракетного кризиса за 20 лет до этого. Впоследствии напряженность в мире ослабла, но опасения, лежащие в основе учений, не исчезли. РЯН оставался советской навязчивой идеей вплоть до второй половины 1980-х годов. Для резидентур КГБ в Америке и Западной Европе было достаточно сложно найти доказательства несуществующей угрозы, но они, по крайней мере, могли сообщить, что нет никаких признаков работы правительственных министерств до поздней ночи, никаких признаков готовности банков крови, складирования мяса, подготовки эвакуационных бункеров или других трехсот или около того признаков, за которыми им было приказано следить. В таком месте, как Дрезден, даже это было невозможно.