На Западе и в России война была встречена с недоверием. Большинство европейцев - да и большая часть российской интеллигенции - считали, что Путин лишился рассудка. Высказывались предположения, что длительная изоляция во время пандемии повлияла на его рассудок. С марта 2020 г. он редко выезжал за пределы своих резиденций в Ново-Огарево и Бочаровом Ручье в Сочи, где, по слухам, были построены идентичные офисы, чтобы при проведении совещаний по видеосвязи никто не знал, где он находится. Еще больше, чем раньше, он жил в пузыре, и иногда это было заметно. В июне 2021 года он поразил группу руководителей западных информационных агентств, заявив, что на Западе оппозиционные группы, подобные группе Алексея Навального, "быстро ликвидируются... службами безопасности" и что Россия поступает точно так же. Наступила тишина. Это высказывание было неумным. Как и его заявление о том, что российские СМИ, которые в том году подверглись беспрецедентным репрессиям, гораздо более критичны по отношению к его режиму, чем те, которые разрешены на Западе. Это напомнило высказывание Ангелы Меркель, которая несколькими годами ранее сказала, что он живет на другой планете.

Инсценировка заседания Совета Безопасности, на котором он публично подверг перекрестному допросу своих подчиненных, носила оттенок мании величия. Так же, как и последующие заседания, на которых Путин был изображен сидящим за одним концом длинного стола, а на другом конце, в 20 метрах от него, сгрудились руководители его оборонного ведомства.

Театральность была налицо. Это была путинская версия теории "сумасшедшего" Ричарда Никсона, призванная создать впечатление, что он настолько иррационален и непредсказуем, что противники будут колебаться, прежде чем проверить его решимость. Чтобы донести эту мысль до читателя, он предупредил, что любая попытка вмешательства приведет к "таким последствиям, каких вы еще не видели за всю свою историю", и объявил, что ядерные силы России приведены в полную боевую готовность. Это оказалось неправдой: позже американцы заявили, что никаких изменений в ядерных силах России не произошло.

Если отбросить гневную риторику, то это было типично для того, как действовал Путин. Почти все были ошеломлены. Соединенные Штаты, отслеживавшие российские военные коммуникации, сделали правильный вывод о том, что планируется вторжение. Но до этого, примерно за неделю, ЦРУ считало, что Путин не принял окончательного решения. Все остальные, включая европейские правительства и большинство россиян, полагали, что он блефует - именно поэтому в ближайшие дни некоторые богатейшие люди России, включая членов окружения Путина , арестовали свои активы и конфисковали свои мега-яхты в европейских портах. Для них мысль о том, что Россия начнет полномасштабную сухопутную войну против Украины, казалась немыслимой. Для Путина же она была вполне логичной. На протяжении веков в Европе война была продолжением дипломатии. После Второй мировой войны европейцы слишком легко решили, что все это уже позади. Путин полагал, что даже во взаимосвязанном мире XXI века якобы устаревшие методы прошлого еще могут доказать свою эффективность. Будучи молодым заместителем мэра, он плакал, когда во время Первой чеченской войны в Санкт-Петербург стали привозить мешки с телами. Три десятилетия спустя он был готов отправить на смерть тысячи российских солдат и причинить невыразимые страдания миллионам мирных жителей Украины. Он часто предостерегал от использования военных средств в качестве инструмента внешней политики, но это происходило в контексте американских войн во Вьетнаме, Афганистане и Ираке. Применение силы Россией, по его мнению, было иным. Оно было оправдано, потому что это был единственный способ заставить Соединенные Штаты серьезно отнестись к озабоченности Москвы.

Западные правительства и их советники с трудом понимали аргументы Путина. Фиона Хилл, которая была советником Джорджа Буша-младшего, Обамы, а также Трампа, считает, что это "по сути, постколониальный захват земель". Но у России и так было больше территории, чем она знала, что с ней делать. Захват новых земель ради собственной выгоды не имел смысла. Госдепартамент настаивал на том, что война не имеет никакого отношения к расширению НАТО и связана с отказом Путина признать существование Украины в качестве независимого государства, что, возможно, было хорошей шуткой, но плохой историей. Восточноевропейские лидеры мрачно предупреждали, что вторжение стало первым шагом в более широкой схеме российского экспансионизма. Это тоже не убедительно. У русских и без того достаточно забот, чтобы задумываться о более широком наступлении. Другие предполагали, что Путин не может смириться с мыслью о том, что в Киеве может появиться демократическое правительство, которое заставит россиян отказаться от его собственной, автократической формы правления. Но это равносильно тому, чтобы сказать, что все, что мешает России стать демократическим государством западного типа, - это Путин и поддерживающие его клептократы. Как бы Западу ни хотелось, чтобы это было правдой, это не так.

Решение о вторжении, отнюдь не являясь аберрационным, соответствовало его прежним действиям. На протяжении всего времени пребывания Путина у власти всякий раз, когда он оказывался перед экзистенциальным выбором между враждой с Западом и сохранением собственной власти и позиций России в мире, последнее всегда брало верх. В 2003 году он приказал арестовать Михаила Ходорковского, потому что пресечь политические амбиции бизнес-элиты было важнее, чем потерять западные инвестиции. В 2014 году он оккупировал Крым и поддержал создание протекторатов в Донецке и Луганске, потому что сохранение базы Черноморского флота в Севастополе и невступление Украины в НАТО были важнее западных санкций. В каждом случае Путин принимал экономический ущерб для России как цену, которую необходимо заплатить.

В 2022 году вторжение на Украину происходило по той же схеме.

Если восемь лет назад российский Генштаб рекомендовал не пытаться оккупировать Новороссию - территорию на востоке и юге Украины от Донецка до Одессы - на том основании, что ее будет трудно завоевать и еще труднее удержать, то в этот раз Путин настоял на своем. Даже в Пентагоне считали, что Киев падет в считанные дни. Путин предполагал, что Зеленский бежит, Кремль сможет установить марионеточное правительство, а Украина будет нейтрализована в политическом и военном отношении.

Но это была не единственная цель. Помимо возвращения Украины в сферу влияния Москвы, Путин хотел показать, что США бессильны помешать этому.

Как сказал министр иностранных дел России Сергей Лавров: «На самом деле это не связано с Украиной или, по крайней мере, не в первую очередь с ней... Это отражение борьбы за то, как будет выглядеть [будущий] мировой порядок. Будет ли это мир, в котором Запад будет безнаказанно и беспрекословно руководить всеми, или это будет что-то другое?»

Отчасти это было чистой воды подтасовкой фактов. Представление конфликта как марионеточной войны, в которой Россия сражается от имени неприсоединившихся стран мира, чтобы положить конец американской гегемонии, было гораздо легче продать российскому общественному мнению, а также таким странам, как Китай и Индия, которые выступают за многополярную глобальную систему. В таком понимании Украина была лишь театром более масштабной борьбы. Это был обман. Цель Москвы всегда заключалась в том, чтобы вернуть Киев в лоно России. Но в этом была и доля правды. Путин считал, что если Россия добьется успеха, то это фатально подорвет структуры европейской безопасности, созданные под американским руководством после окончания холодной войны. Байден может настаивать на том, что Украина - это особый случай, поскольку она не является членом альянса, и что в случае нападения на любую страну НАТО Америка бросится на ее защиту. Но насколько такие страны, как Польша и страны Балтии, могут полагаться на подобные заверения, если НАТО настолько избегает риска, что отказывается установить бесполетную зону для защиты украинских городов, опасаясь ядерной эскалации? Обвинение Путина в том, что Запад рад сражаться до последнего украинца, было отвергнуто в Америке как поверхностная пропаганда, но оно заставило задуматься лидеров стран Восточной Европы. Действительно ли Америка рискнет ядерным уничтожением ради защиты Варшавы или Таллина? Вопрос был не нов, но вторжение в Украину представило его в совершенно ином свете. Для Путина даже если бы России не удалось предотвратить расширение НАТО, это могло бы посеять сомнения в надежности альянса, подорвать веру в поддержку Америкой других государств на границах России, членов НАТО или нет.

Администрация Байдена осознавала опасность. Цель Америки, по словам советника по национальной безопасности Джейка Салливана, - "свободная и независимая Украина, ослабленная и изолированная Россия и более сильный, более единый Запад". Заместитель госсекретаря Венди Шерман выразилась более лаконично. Америка, по ее словам, хочет нанести Путину "стратегический провал".

Это было дежа вю. Запад возвращался к старой политике сдерживания, которую он проводил во время холодной войны, но на этот раз с более радикальной целью: не просто сдержать Россию, а сделать ее настолько уменьшенной, чтобы она больше никогда не могла угрожать своим соседям.

Ни одна война не идет по плану, и путинская не стала исключением.

С самого начала все пошло не так. Дело не в том, что россияне ожидали, что их "примут с распростертыми объятиями", как утверждали западные комментаторы. По опыту восьмилетней войны на Донбассе они знали, что украинская армия будет сопротивляться. Но они не ожидали такого ожесточенного сопротивления. США, Великобритания и Канада с 2015 года готовили украинские войска именно к такому развитию событий, и это дало свои результаты. Не ожидали в российском Генштабе и того, что гражданское население выйдет на поддержку украинской армии. Вместо того чтобы оставаться пассивными, украинцы всех возрастов добровольно вступали в отряды обороны дома. Другие выступали в роли разведчиков и передавали информацию о позициях русских. Президент Зеленский, не бежавший из страны, как ожидал Путин, оказался вдохновляющим лидером военного времени. Тесные связи между двумя народами - более 40% украинцев имеют родственников в России - также сыграли свою роль, хотя и не в том смысле, на который рассчитывала Москва. Конфликт был братоубийственным - не совсем гражданской войной, но близким к ней - со всем эмоциональным накалом, характерным для таких конфликтов. В регионах, на которые пришлась основная часть боевых действий, граничащих с Донбассом на востоке и юго-востоке Украины, которые до войны в значительной степени симпатизировали России, значительная часть населения перешла на сторону Киева.

Самой большой ошибкой Путина был его отказ признать, что украинцы и русские, несмотря на их близкое родство, являются не одним народом, а разными славянскими нациями, каждая из которых придерживается своей национальной идентичности. Вторым, не менее серьезным просчетом Путина стала переоценка возможностей своих вооруженных сил. Вместо того чтобы в считанные дни овладеть столицей Украины, русское наступление быстро застопорилось. Войска были разбросаны по разным фронтам. Отсутствовало единое командование. Из-за секретности операции многие части оказались плохо подготовленными. Одни до последнего момента считали, что участвуют в учениях, другим пришлось набирать призывников для доукомплектования.

На войне люди, защищающие свою родину, имеют врожденное преимущество перед теми, кто стремится ее лишить. Путин знал об этом по опыту советской войны в Афганистане, а также по неудачам Америки в ее внешних войнах, но предпочел это проигнорировать.

Вначале российским войскам был отдан строгий приказ не трогать гражданское население, что привело к странным сценам, когда многокилометровые колонны российской бронетехники останавливались на светофорах, чтобы пропустить украинских автомобилистов. Но уже через несколько дней дисциплина стала нарушаться. Поскольку предполагалось, что операция закончится быстро, во многих подразделениях закончились пайки, и они начали грабить и мародерствовать. Командование и управление нарушились. По мере усиления сопротивления украинцев врагом становилось местное население. Российские солдаты воровали все, что попадалось под руку. Те, кто имел доступ к военно-полевой почте, отправляли сотни тонн награбленных товаров, включая тяжелые предметы, такие как стиральные машины и телевизоры, своим семьям в Россию. Украинских граждан пытали и убивали, женщин насиловали. Ракетно-артиллерийским обстрелам подвергались больницы, социальные центры, в которых укрывались семьи, колонны эвакуации. Зверства, которыми были отмечены первые месяцы войны, не были столь масштабными, как в Югославии, где за тридцать лет до этого было убито 150 тыс. человек, многие из которых погибли в результате этнических чисток, имевших признаки геноцида, и не были столь систематическими, как в Чечне или Сирии. Такие города, как Киев и Харьков, не были разрушены до основания, как Грозный и Алеппо, что вызвало недоумение западных военных аналитиков, а также многих россиян, которые задавались вопросом, почему их армию просят воевать "с одной рукой, связанной за спиной". Мариуполь был исключением, поскольку он контролировал сухопутный мост между Донбассом и Крымом, и русские были намерены взять его, чего бы это ни стоило. Но военные преступления, совершенные российскими войсками, были слишком масштабными, чтобы их можно было списать на ошибки в прицеливании или действия подразделений-изгоев. В 2014 году в Крыму спецназ, лучше оснащенный и обученный, чем регулярные войска, поразил западных наблюдателей своей дисциплиной. Но сопротивления они не встретили. Восемь лет спустя война на Украине показала, что, несмотря на программу модернизации, на которую были потрачены миллиарды долларов, российская армия по-прежнему остается тупым инструментом, части которого при столкновении с серьезным сопротивлением могут вернуться к дикости.