Утром, в день отъезда в Вену, он почему-то не вышел, как обычно, к слугам дать распоряжения. Вначале они не придали этому значения.

Может, переутомился и проспал? К тому же, до поздней ночи хозяин с приятелями из ратуши ужинал «на дорожку — на прощаньице».

Гостиничных слуг в тот ранний час больше волновали двое лицедеев, которые, видимо, еще с ночи примостились прямо на земле, напротив заведения. Нет, бродячие артисты не шумели, не пели песен, не зазывали публику на свое представление. Сидели себе, тихо беседовали да внимательно посматривали на окна гостиницы.

Наконец один из слуг не выдержал, вышел к лицедеям и заорал:

— Эй, что надо, бродяги?! У нас приличное заведение, для почтенных людей. А вы, оборвыши, своим видом смущаете их. Лучше убирайтесь в другое место!

Рассмеялись в ответ лицедеи.

— Гляди, малый, как бы не пожалел вскоре о своих словах! — крикнул один из комедиантов.

— И не у таких ретивых да гладких ломались языки! — подхватил другой и подмигнул товарищу. — Ай да, отсюда, Пепик!

— Пойдем, Шепик! — согласился тот.

Комедианты снова рассмеялись.

— В этом доме надолго поселилась печаль! Теперь подальше от него держаться надо!

— Мы здесь лишние. Жил тут хозяин — умный, да больно падкий на деньги. Тем и погубил себя…

Почему-то такие, совсем не веселые слова вызвали настоящий приступ смеха у комедиантов.

Слуге вдруг стало жутко. Некоторое время он оторопело стоял у входа в гостиницу и долго смотрел в спины удалявшихся бродячих артистов.

— А в их смехе беда слышится, — наконец пробормотал слуга, сам не зная, почему пришло такое в голову.

В это мгновение комедианты внезапно обернулись. Бедный слуга покачнулся и схватился за сердце. Он увидел совсем другие лица: желтые, блестящие, таящие опасность. Словно и не люди на него взглянули, а посланцы преисподней.