Сознание пока и не собиралось возвращаться, но Люк знал, что происходит что-то дурное.

Он чувствовал… холод.

Невозможный холод. Ему было очень холодно пару лет назад, на Хоте, и тогда он был на волосок от того, чтобы замерзнуть до смерти, пока его не нашел Хан, – но сейчас все было по-другому. По телу расползались оцепенение и слабость, и становилось невозможно пошевелить ни одной мышцей. Но этот холод не сделал его нечувствительным: Люк ощущал, как маленькие кристаллики с острыми гранями – обжигающе холодные, студеные, как сжиженный воздух, – врастали в его тело через поры, становясь нитями-двойниками его нервов.

И с приходом холода повисла тишина, с какой не сталкивается ни одно живое существо.

Тишина ощущалась физически; это было не просто отсутствие всякого внешнего звука, но отсутствие даже понятия о звуке. Не слышалось ни движения воздуха в дыхательных путях, ни пульсации крови в артериях, ни малейшего биения сердца, ни даже самого слабого ощущения вибрации, давления или прикосновения к коже.

Но холод и тишина объяли его не только телесно – они проникли даже в его сны.

Люку снилось, что он долго-долго и неподвижно, точно превратившись в ледяную статую, смотрит в пустое пространство, и ничего не происходит. Часы складываются в годы, годы растягиваются в бесчисленные тысячелетия, и звезды одна за другой гаснут. А он ничего не может сделать, потому что делать попросту нечего. Можно только наблюдать, как умирают звезды.

И на их месте не оставалось ничего, даже пустоты… Оставался только он, пустая оболочка, парившая там, где не было ровным счетом ничего: ни мыслей, ни ощущений. Оболочка, застывшая в этом положении навеки. Почти.

Его первая за миллион лет мысль просачивалась к нему в мозг в течение десятилетий. «Усни. Всему конец. Остается только спать».

Вторая мысль, напротив, последовала за первой мгновенно. «Подожди-ка… За меня думает кто-то другой!»

И это означало, что он тут, в конце Вселенной, не один.

Даже в ледяном холоде вечности Сила все равно была с ним. Он открылся первой мысли, которая твердила о сне, и поместил ее в свой центр бытия, где Сила вела и поддерживала его и где он мог исследовать эту мысль, покрутить ее так и этак, точно камень в руках.

У этой мысли был вес и своя структура: она напоминала отчего-то слишком плотный кусок вулканического базальта с урановой сердцевиной, поверхность которого казалась сложенной из камней-голышей, будто раньше она была мягкой и тягучей, а затем кто-то покатал его по мелкому гравию. Тогда юноша позволил Силе обострить его восприятие до предела, увеличить его концентрацию, и пришло понимание того, что все до единого голыши когда-то были личностями – человеческими или околочеловеческими, – которые встроили в матрицу мерзлого камня.

Сила снова углубила его восприятие, и он понял, что тот самый камень, который он держит и поворачивает в руках, держит и его самого, обволакивая со всех сторон. Камень – это тюрьма для каждого голыша-личности, и все заключенные в камне сейчас не дают ему вырваться.

Он обнаружил, что и сам был этим камнем, самой матрицей темного мерзлого минерала, который связывал всех воедино. Он не отпускал их, а они – его, и никто не мог пошевелиться. Они были скованы самой структурой Вселенной.

Они застыли от холода Тьмы.

Еще одна странность: с каких это пор он называет структуру Вселенной Тьмой – с большой буквы Т? Даже если в таком мрачном мироощущении есть капля истины, когда это он сделался человеком, который с готовностью ей покорится? Если Тьма хочет увлечь его в вечную пустоту, ей придется драться за каждый миллиметр.

Он стал искать выход. Выход, который, в согласии с парадоксальной природой его восприятия Силы, был также и входом.

Он понимал, что воображаемый камень в его воображаемой руке был метафорой; и мерзлый камень, в который он превратился, – тоже; но он был и настоящим – на уровне более глубоком, чем могли видеть отнюдь не воображаемые глаза. Люк сам был камнем… И поэтому ему не нужно было тянуться навстречу, чтобы коснуться личностей, которые выглядели как голыши. Он уже их касался.

Нужно было только уделить им внимание.

Но ни одна из жизней-голышей, на которых он сосредотачивался, не выдала в ответ даже искорки света. Ни тени человеческих чувств – только мертвая, безжизненная поверхность, точно гладкий обкатанный сфероид из графитового порошка. Он прикасался к ним, но не ощущал в них ни надежды, ни стремлений, ни мечты о побеге. Все это они черпали из его собственного заледеневшего сердца и, целиком проглатывая, скармливали Тьме.

А Тьма от всего этого не оставляла и следа – точно его надежд, стремлений и мечтаний никогда и не было.

Именно голыши тихо, нежно, без слов убеждали его заснуть. Бороться бесполезно. В конце концов Тьма поглотит, пожрет все. Все надежды, все опасения, все смелые стремления, все трагические воспоминания. Всех отдаленных потомков любого, кто когда-либо о нем слышал. Все пройдет, все исчезнет без следа. Единственное, что оставалось, – заснуть. Заснуть навечно.

«Усни».

«Не дождетесь», – подумал Люк.

К нему пришло некое наитие – полувоспоминание-полудогадка, – а может, это Сила подала ему совет. И когда он снова повертел воображаемый камень в воображаемой руке, в одном из воображаемых голышей из графитового порошка появилась трещина.

В этой трещине, тонкой, как паутинка, настолько незаметной, что, не будь она воображаемой, Люк не разглядел бы ее даже с помощью самых мощных оптических приборов в Галактике, вдруг появился слабый отблеск… света. И на этот раз отнюдь не воображаемый.

Он доверился Силе и снова обострил восприятие, сосредоточив внимание на объекте не толще нанонити. И за этой сияющей трещинкой в воображаемом камне-голыше Люк обнаружил всю Вселенную.

* * *

С помощью Силы всецело погрузившись в себя и собрав воедино всю свою энергию и крохи духовной дисциплины, которые вдолбили в него Бен и учитель Йода, Люк смог пронести свое «я» вдоль этого тончайшего лучика света и разглядеть нечто – вдали и смутно, со странным искажением, – что на деле оказалось рукавами.

Просторными рукавами, края которых были сведены вместе, образуя складки, – будто кто-то сложил руки перед собой. А под ними Люк увидел гладкий каменный пол, отражавший голубые отсветы, словно их отбрасывал голопроектор. Он попытался приподнять голову, чтобы оглядеться, но картина оставалась прежней, и он понял, что смотрит чужими глазами.

Стоило осознать это, как ему стали доступны и другие каналы восприятия. Ему стало известно, что пол, на который смотрел тот, чье зрение он одолжил, был некоторым образом связан с ним… И что это был не просто камень, но необычная полуколлоидная кристаллическая структура… Которая совершенно необъяснимым образом была живой.

И, сосредоточившись на ней, он почувствовал эту жизнь так же, как низкочастотный гул может вызвать покалывание на коже. Но он ощутил это не на коже, а у себя в голове… И это происходило потому, что кристаллики этого полуколлоидного, непонятным образом живого камня росли у него в мозгу… Нет – в мозгу, но не у него.

Кристаллики выросли внутри другого мозга – того, чьи глаза он позаимствовал. Этот момент стоило изучить повнимательнее – так же, как и воображаемый камень ранее, потому что, как и в случае с камнем, он находился и внутри чужого мозга, и вне его, одновременно и всматриваясь в глубину, и заглядывая за край. А когда он касался этих кристалликов, он слышал – нет, чувствовал – шепот отчаяния, который ранее уже сопутствовал ему у конца Вселенной.

«Усни. Бороться бесполезно. Все преходяще. Существование – иллюзия, реальна только Тьма».

Он вдруг ощутил, что шепот исходит откуда-то снаружи чужого мозга, как и его собственное восприятие, и что кристаллики каким-то образом улавливают и усиливают этот шепот. У чужого мозга была весьма ограниченная чувствительность к Силе, но кристаллы присовокупляли ее к своей собственной, и такое было проделано уже не с одной сотней мозгов: Люк чувствовал, что они связаны в единую фантасмагорическую систему.

Кто-то руководил этим процессом.

«Коллапсар», – подумал Люк.

И сразу ощутил злобу, что питала эту ауру Тьмы: древний старец, не способный самостоятельно дышать, заточенный в капсуле жизнеобеспечения, изливал наружу свою черную ненависть через опутавшую его тело сеть схожих кристалликов…

И точно такие же кристаллы сейчас росли в теле Люка.

Осознав это, юноша начал бороться: обратил свою волю на кристаллическую паутину в своем теле и позволил Силе насытить энергией свои устремления. Теперь он мог ясно постичь связь между своими кристаллами и кристаллами в чужом мозгу. И когда он пожелал поднять голову, она поднялась; когда приказал глазам осмотреться вокруг – увидел каменную пещеру, слабо освещенную голубыми энергетическими сполохами, пробегающими, будто живые, по стенам и потолку. Точно такие же Люк уже видел прежде в пещере Мрачного престола – но эта энергия не причиняла вреда находившимся здесь людям.

Тут было полно Лунных Шапок.

Все до единой стояли неподвижно, опустив голову и сложив невидимые руки в складках длинных просторных рукавов. И все до единой смотрели на большое и пустое каменное возвышение посреди зала. Возвышение, казалось, было продолжением пола – но не в том смысле, что они были изготовлены из одного и того же камня, а в том, что оно вырастало из него, словно опухоль. Оно было высотой около полутора метров, и его плоская верхняя часть формой и размером походила на удобную односпальную кровать. Время от времени, но с постоянно увеличивающейся частотой, точно надвигающийся прилив, электрические разряды на стенах и потолке замирали и вздрагивали, не сдвигаясь с места, точно захваченные промеж двух электродов, а затем с ослепительно-яркой вспышкой сбегались к поверхности каменного возвышения и исчезали внутри него. Люку наконец все стало ясно. «Это же я, – подумал он. – Вот где я. Погребен заживо внутри твердого камня».

Это не особенно его обеспокоило; после целой вечности в конце Вселенной какая-то банальная смерть мало его пугала. Смерть – ничто по сравнению с тем, что пытался сотворить с ним Коллапсар. Нет, не с ним – с его помощью.

Став им самим.

Люк не знал, сможет ли спастись, но, может статься, он мог помочь этим людям. Для него этого было бы достаточно.

Люк потянулся Силой сквозь кристаллы… но за пределами этого одинокого мозга ему было просто не за что зацепиться. И пусть он ясно ощущал их всех, пусть он слышал, как шепчут кристаллы у них в головах, – но он был не в состоянии обнаружить на них грани, за которые смог бы ухватиться. Все было как в его сне: однообразные голыши из графита, и кругом ничего, кроме Тьмы.

И только в одном – трещина, сквозь которую пробивается луч света…

Из дальних закоулков памяти всплыл один из уроков Йоды, преподанный в долгую ночь летнего солнцестояния, глубоко в джунглях близ экватора Дагобы. «Когда всего себя Силе отдаешь, каждый поступок твой то воплощает, каков ты на самом деле, – твердил старый учитель, наклонившись к костру из кнаттик-корня, который отбрасывал голубоватые тени на его древнее морщинистое лицо. – И тогда Сила сквозь тебя потечет и руку твою направит, и благо великое может родиться даже от незаметнейшего из твоих поступков».

До него так до конца и не дошел смысл того урока. Он только пытался жить согласно озвученным принципам, но сейчас на поверхность его сознания медленно просочился образ. Образ, запечатлевший его собственный кулак, который готовится нанести разящий удар.

Удар прямо в лоб «владыки Макабра», чуть правее центра. Выверенный по силе и точности удар, какой требовался, чтобы расколоть кристаллическую матрицу внутри его мозга.

Поступок, совершенный из милосердия, желания бескровно закончить конфликт, теперь стал для него спасательным тросом, которым он мог вызволить себя из безвременья в конце Вселенной.

Теперь он чувствовал эту связь, чувствовал, что простым усилием воли может добиться подчинения, овладеть этим телом и заставить его действовать по своей указке – и даже передать через это тело свою жизненную энергию, что как нельзя лучше послужит его целям. Он был способен сделать этого человека марионеткой и с его помощью устроить побег себе самому.

Или…

Он мог отбросить страхи, и пусть его поступки воплощают то, каков он на самом деле.

Люк Скайуокер даже не стал колебаться. И вместо того чтобы приказывать, он воспользовался новообретенной связью, чтобы адресовать этому человеку дружеское пожелание.

«Эй, Ник, – позвал он. – Давай просыпайся!»

* * *

Первым признаком того, что что-то идет не так, как задумывал Кронал, стало завывание сирены в его палате жизнеобеспечения. Громкий звук нарушил его концентрацию и грубо швырнул его обратно в старческое тело. Несколько долгих мгновений, которые, казалось, будут тянуться веками, его иссушенная плоть только тряслась и подергивалась в попытке восстановить дыхание. Но наконец он смог пошевелить рукой, чтобы отключить сирену, убрать Закатную корону с головы обратно в подголовник кресла и ответить на срочный вызов от полковника Клика.

Его настолько сбила в толку неожиданная помеха, что он чуть не забыл ограничить связь передачей только синтезированного голоса и лишь в последнюю секунду успел вбить нужный код. Ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, – не хватало еще, чтобы его преданный командир клонов вместо сильного и властного владыки Макабра узрел глубокие морщины старческого лица, дряблые бескровные губы, выдающиеся вперед желтые зубы и несколько спутанных прядок волос на лысом морщинистом черепе, услышал подлинный голос своего повелителя, слабый и хриплый. Если такое случится, то это может вызвать определенные затруднения, а то и сущую катастрофу.

– Полковник, – проквакал он, закашлявшись от напряжения, – разве мой приказ не был ясен? Я сказал не беспокоить меня!

Командир летного подразделения, разумеется, услышал только созданный при помощи компьютера мрачный бас Макабра.

– Владыка, нас атакуют повстанцы!

– Неужели несколько эскадрилий истребителей оказались настолько грозными, что вы сочли возможным пренебречь моим прямым приказом? Уничтожьте их и не беспокойте меня!

– Там не только истребители, владыка! Боевой крейсер мон-каламарианского образца начал орбитальную бомбардировку наших наземных сооружений, и в первую очередь – турбоионных пушек. Мы полагаем, что они готовятся к десанту на поверхность!

– Мон-каламарианского? Это невозможно: единственный такой крейсер был уничтожен нашей гравитационной гильотиной.

– Да, владыка, но это другой крейсер!

– Это невозможно, – повторил Кронал. – Ни один крейсер не мог так скоро войти в систему: наши гравистанции не дали бы им подойти ближе, чем на световой час!

– Владыка, повстанцы открыли временное «окно» для гиперпрыжка.

– Это невоз… – Старец прикусил язык. Разумеется, что все это было абсолютно невозможно. Проклятые повстанцы, чтоб их Тьма поглотила всех до единого…

Командир летного подразделения в подробностях описал битву возле повстанческих заградителей. Кронал слушал, едва веря своим ушам:

– Почему меня не известили?

– Владыка, вы же приказали…

– Всем эскадрильям, всем резервным частям – вступить в бой! Поднимайте все до одного боевые корабли! Если надо, пусть ими управляют простые матросы! Я хочу, чтобы повстанцам было некогда вздохнуть и чтобы солнечные вспышки всех их прикончили. Ты все понял?

– Да, владыка…

– И собери отряд своих лучших бойцов охранять вход в Зал избрания: пусть удерживают его любой ценой. При любом исходе битвы ни один повстанец не должен помешать тому, что там происходит. Ты все понял? Возьми это под личный контроль.

– Слушаюсь, владыка. Я буду командовать отрядом лично. Ни один враг не прорвется в Зал избрания, пока жив хоть один штурмовик!

– Так тому и быть, – прервал его излияния Кронал. – Принимайте на себя полное командование на время битвы, полковник, – и не беспокойте меня снова!

– Так точно, владыка.

Старец резко утопил клавишу отбоя. Его суставы заскрипели, когда он попытался устроиться поудобнее в своем специализированном кресле. Он уже был близок… Так близок… Оставалось лишь несколько минут, и он бы обрел молодость, физическую силу, способности джедая, имя и внешность героя…

Он нахлобучил Закатную корону обратно и закрыл глаза.

Кронал надсадно втянул в себя столько воздуха, сколько могли удержать его изнуренные легкие, а затем выдохнул его так медленно, как позволило его колотящееся сердце. Он проделал это снова, и снова, пока сердце не начало биться медленнее, а в голове не прояснилось до той степени, чтобы он смог опять погрузиться во Тьму.

Там, словно светлячки безлунной ночью, мерцали, подпитывая его своим теплом, Рабы – как будто они были частицами его самого, рассеянные по Тьме, чтобы указывать ему путь. Он сосредоточил разум и перешел на более глубокий уровень восприятия, на котором мог зацепить каждую из этих частичек и стискивать их, пока не окажется внутри. Затем он стал замедлять дыхание, пока все Рабы не стали одновременно с ним вдыхать и выдыхать, пока их сердца не забились в едином ритме…

Все, кроме одного.

* * *

Кто-то как будто зажег в голове Ника свет.

Он резко проснулся и захлопал глазами. Его глаза никак не могли сфокусироваться.

– Ох… Какой же бред мне тут приснился…

Он попытался протереть глаза, но его руки в чем-то запутались… Что это такое, рукава? С каких это пор он носит пижамы? К тому же из парчи, и такой плотной, что из нее получилась бы чудесная палатка для экстремального туризма, окажись он на Картрезианском леднике… У него болела голова, а шея занемела, потому что голова стала тяжелее килограммов на двадцать – должно быть, он здорово погудел на какой-то вечеринке и теперь маялся от похмелья. А когда он выпростал руки из рукавов и протер глаза, чтобы зрение хоть как-то вернулось к норме, он наконец осмотрелся… И снова захлопал глазами.

Он и еще около сорока человек стояли в каком-то каменном зале. На всех были такие же, как у него, странные головные уборы и балахоны, и все стояли неподвижно и безмолвно, сгрудившись у большого каменного возвышения, опустив головы и сложив руки внутри рукавов.

– Ага, ладно, – выдохнул он. – Это многое объясняет.

Это был не сон. Ночной кошмар – да, еще возможно… Но сейчас-то он полностью проснулся, а кошмар и не думал отступать – значит, все это происходит на самом деле, и ноги, не говоря уже о шее и спине, болят по-настоящему. Сколько он уже тут простоял? И почему над правым глазом вздулся синяк размером с сустав пальца…

«Ох, – подумалось ему. – Конечно, я помню».

И надолго замер.

Он не знал наверняка, сколько времени у него будет в запасе с того момента, как Коллапсар обратит на него внимание, но мог с точностью предсказать, как отреагирует старая сволочь: еще бы, ведь стены, пол и потолок пещеры состояли из плавмассива.

В этом – вечная проблема с джедаями, решил Ник. Стоит очутиться рядом с одним из них – и ты попадаешь в такой переплет, из какого не выбраться живым никому в Галактике – даже самому джедаю. А в этот раз речь вообще не шла о смерти. Существовала участь и похуже: до последнего издыхания быть марионеткой на ниточках Коллапсара. Ну и что ему оставалось делать?

С другой стороны, если не делать ничего, то лучше точно не станет. Он чувствовал присутствие Коллапсара у себя в голове – точно холодную липкую жижу, похожую на след, оставленный шертианской слизнегончей в сырой осенний день, – и ощущал, что тот может перехватить управление его конечностями и мозгом, когда ему захочется. А единственной причиной, по которой Ник еще осознавал себя, был юноша, заточенный в каменной глыбе, который отвлек на себя внимание Коллапсара.

Очень похоже было, что дни их обоих уже сочтены. «Но, вообще-то, – напомнил он себе, – этот малец не кто-нибудь, а Скайуокер». Ник никогда не был суеверен, но в этом имени всегда крылось нечто особенное. Обещание – или по крайней мере допущение, – что ситуацию еще можно спасти неким непостижимым и невероятным способом. Даже если эта ситуация была явно безнадежной, и только сумасшедший мог думать иначе.

И поэтому Ник сорвал с себя «корону».

Было больно, очень больно. И послышался этот влажный чмокающий звук, как будто кто-то раздирал на части его скальп, точно дешевую тряпку.

– А-а-а! – Он швырнул «корону» на пол. – Хватит! – заявил он, не обращая внимания на стекающую по лицу кровь. – Никому не надеть на меня эту дрянь снова… Потому что у меня нет никакого желания снимать ее повторно!

* * *

– Нет… – простонал Кронал в темноте. – Ну почему?.. Только не сейчас… Оставалось уже так мало…

Он яростно ударил по кнопкам на панели связи перед его креслом:

– Клик! Ты уже на посту?

– Владыка Макабр! – отозвался полковник. – Мы уже идем!

Кронал с трудом выцедил слова сквозь желтые пеньки зубов:

– Как придете, заприте и запечатайте двери. Если кто-то попытается выйти – убейте.

Он поднял руку, чтобы поправить Закатную корону на сморщенном черепе. А что до бунта в Зале избрания, он справится и сам.

* * *

Ник быстро обыскал свой балахон, надеясь обнаружить, например, притороченный к поясу разжижитель – у кого-то же он должен быть, ведь, чтобы поместить Скайуокера внутрь, нужно было размягчить плавмассив, – но ничего, разумеется, не нашел, потому что, сколько он себя помнил, ему никогда ничего не доставалось легко. Ник был абсолютно уверен, что в день его рождения Сила взглянула на него, улыбнулась и весело показала ему кукиш. Или другой жест, еще хуже.

Он внимательно осмотрел помещение. Вокруг стояли тридцать с лишним почти одинаковых Рабов. У кого может быть разжижитель? Ему что, обыскать всех по очереди? С другой стороны, ему пришло в голову, что разряд из разжижителя очень похож на тот, что испускает бластер в парализующем режиме…

Он задумчиво поглазел на свою «корону», неожиданно придя к выводу, что она в конечном итоге может на что-то сгодиться. Он поднял ее и подошел к двери.

– Охрана! – прогудел он своим звучным «макабровым» голосом, приподняв «корону» над головой.

Когда один из штурмовиков открыл дверь, Ник ударил его этой штуковиной.

От всей души.

У солдата подогнулись колени, и Ник, памятуя и о шлеме, и о древней поговорке его родной планеты: «Если кого-то необходимо стукнуть, то стукни еще раз», – приложил его снова, на этот раз посильнее. Штурмовик, задергавшись, упал лицом вниз.

Второй охранник выругался и, с впечатляющей скоростью сорвав со спины карабин, открыл огонь, но пара килограммов карбонита отлично справилась с ролью щита – даже лучше, чем с ролью дубинки. Ткнув «короной» прямо в дуло, Ник поднажал плечом, и штурмовик, потеряв равновесие, опрокинулся назад. Прежде чем он смог снова начать стрелять, бывший Раб отобрал оружие у первого охранника – и оказалось, что в поглощении бластерных зарядов доспехи штурмовиков куда менее прочны, чем карбонит.

За дверью Ник обнаружил длинный, уходящий вглубь коридор, будто выплавленный из блестящего черного камня. У него хватило времени процедить сквозь зубы: «Еще б мне понимать, где я очутился!», когда в другом конце коридора открылась дверь и показалась группа штурмовиков, которые, по всей вероятности, пришли на шум пальбы.

– Час от часу не легче.

Ник втащил бесчувственное тело внутрь пещеры и выжег бластером замок, который тут же взорвался вихрем искр. Дверь закрылась, и бунтарь понадеялся лишь на то, что это задержит солдат хотя бы на несколько секунд. Этого должно было хватить.

Но когда он взглянул на Рабов, то обнаружил, что Рабы во все глаза смотрят на него.

«О, тут ничего хорошего не жди», – промелькнуло в голове.

Рабы, стоявшие ближе к нему, сгрудились вместе, перекрывая путь к каменному саркофагу Скайуокера, а остальные, разойдясь в стороны, стали медленно наступать на него широким полукругом, вытянув руки вперед и не произнося ни звука – и пусть Нику было отлично известно, что большинство из них просто не могут говорить, это все равно повергало в ужас. Он оскалился и переключил карабин на автоматическую стрельбу.

Но вдруг замешкался.

Ему необычайно живо представилось, как он пытается объяснить безмерно терпеливому Люку Скайуокеру – человеку, который пару часов назад пощадил его жизнь, руководствуясь лишь собственной догадкой насчет игры слов и смутным ощущением, что Ник может быть ни в чем не повинен, – каким образом он расстрелял тридцать с лишним невинных мужчин и женщин ради того лишь, чтобы вытащить Скайуокера из его каменной гробницы. Ник и сам обладал довольно сильной интуицией, которая настойчиво ему твердила: если бы Люк Скайуокер думал, что спасет тридцать с лишним жизней, принеся в жертву свою собственную, он бы не стал сомневаться. Или десять жизней.

Или даже одну.

– Одну, чтоб тебя, не такую уж невинную жизнь, – пробормотал Ник. – Вроде моей. – Он перевел карабин в режим оглушения. – Ненавижу джедаев. Ненавижу их всех. Не-на-ви-жу!

Он не имел никакого понятия, какое действие окажет парализующий заряд на Раба, если направить этот заряд через нейронную сеть «короны» прямо в незащищенный мозг, но был уверен, что это кончится плачевно. И, честно говоря, уж лучше он будет оправдываться за убийство перед Скайуокером тем, что он кровожадный рускакков сын, нежели тем, что он туп как пробка. К счастью, ему не нужно было стрелять в Рабов из парализатора, чтобы остановить их, – достаточно было парализовать пол.

Он выпустил очередь в пол перед ногами противников, и в диаметре одного-двух метров от каждого места, куда попадал заряд, плавмассив, из которого состояла поверхность, тут же размягчился до консистенции теплого масла из ореха ток. Рабы осели на пол. Тогда Ник нацелил дуло карабина перед собой, и Рабы, преградившие ему путь к саркофагу, стали поскальзываться и грузно падать друг на друга, беспомощно молотя руками по своим же товарищам.

«Неплохо, – подумал он. – Пожалуй, поскользнись они на кожуре рабаллы, получилось бы зрелищнее, но и так забавно». Теперь, будь у него настоящий разжижитель, он дал бы камню затвердеть и вышло бы еще смешнее – просто животики надорвешь от хохота. Тем не менее они все еще пытались подняться и даже карабкались друг по другу, и если несколько Рабов доберутся до твердой поверхности, будет уже не до смеха.

– А вот и следующий фокус!

Он щелчком раскрыл медпакет сбитого с ног штурмовика и вставил ампулу виватерина в шприц с хромострингом. Затем, взяв шприц в одну руку, а карабин – в другую, он после короткого разбега перепрыгнул через размягченный пол и приземлился на грудь ближайшего поверженного Раба. Тот охнул и попытался ухватить его за лодыжку; Ник поскользнулся и чуть не грохнулся, но все же удержал равновесие, пнул Раба и вырвался на свободу. Затем, кренясь и пошатываясь, он пошел по животам, ногам, а то и головам, пока не добрался до саркофага и не вскарабкался на его вершину. И, пока Рабы барахтались, тщетно пытаясь забраться вслед за ним, их бывший собрат по несчастью направил дуло карабина вниз между своих ног и нажал на спусковой крючок.

Пьедестал растекся под ним липкой жижей, и Ник обнаружил, что сидит у Люка Скайуокера на груди. Не слишком заботясь о том, как глупо они выглядят в таком положении, он прижал шприц к шее джедая и нажал на рукоятку поршня. Зная, насколько хромостринг убыстряет всасывание организмом виватерина, Ник ожидал, что Скайуокер в любую секунду вскочит на ноги, что было бы очень кстати, потому что расплывшийся саркофаг оставил их без защиты в окружении барахтающихся в вязкой слизи Рабов. Те лезли друг на друга и хватали Ника за лодыжки и коленки, карабкаясь по нему, словно бритвокрысы, вгрызающиеся в толстый турк-корень, раздирая его одежду и кожу. Они погружали его все глубже и глубже в грязь, которая застилала ему уши и глаза, и чем сильнее он сопротивлялся, тем больше противников пыталось насесть на него, и когда Ник уже был близок к тому, чтобы быть разорванным в клочки ордой зомби в подчинении у «некроманта» от темной стороны, он услышал самый приятный слуху звук во всей истории Галактики:

– Спсссшмммммм…

Гул стал громче и обрел странный ритм, словно включилась детская механическая игрушка вроде гиролета. Рабы перестали рвать свою жертву на части и один за другим повалились без чувств. Ник начал подозревать, что мог недооценить кровожадность Скайуокера, но, когда ему удалось наконец сесть и распрямить спину, он увидел, чем занят джедай.

Точнее, его меч.

Он кружился в воздухе будто сам по себе, в точности напоминая вращение лопастей того самого гиролета; пролетая над очередным Рабом, он буквально на миг нырял вниз, делал надрез, и Раб падал без сознания. Но тем не менее ни один из них не был даже ранен.

Потому что меч причинял вред только «короне».

Один-два быстрых взмаха – и «корона» разваливалась на дымящиеся куски, а Рабы распластывались на полу, точно карты для сабакка, легшие на стол после проигрыша кона. Ник изогнул шею, чтобы посмотреть на Скайуокера.

– Ш-ш-ш… – Люк сидел прямо у него за спиной, прикрыв глаза и сосредоточенно хмурясь. Его правая рука была поднята ладонью наружу. С головы до ног джедай был покрыт черной маслянистой пленкой жидкого плавмассива. – Это не так легко, как кажется.

Сияющий изумрудный клинок проделал еще несколько вращений, и последняя пара «корон» разлетелись на куски. Последняя пара Рабов упала на пол, а световой меч юркнул в руку джедая, и сияющий клинок втянулся в рукоять.

Люк открыл глаза.

– Ну хорошо, – произнес он, – что еще нужно сделать?

– Что ж, мы пока еще не выбрались из переделки…

– Ты имеешь в виду штурмовиков под дверью? – Юноша взвесил рукоять в руке. – Я думаю, мы найдем решение.

– Да нет, я говорил о том, что мы заблудились где-то внутри извергающегося вулкана, и…

– Мы не заблудились.

– Нет?

– Конечно.

– Ну тогда ладно… – По прошлому опыту Ник знал, что если уж джедай выразился прямо и без экивоков, то его слова обычно следует принимать на веру. – Другая проблема в том, что здесь все выстлано плавмассивом. Помнишь, что произошло у Мрачного престола? Коллапсар в любую секунду может выбить из нас весь дух, и…

– Не выбьет.

– Да с чего ты…

– Ник, – ласково сказал Люк, – ты слишком волнуешься.

Он снова закрыл глаза, и липкая черная жижа начала стекать по его телу. Но вместо того чтобы капать вниз, она устремилась к груди Люка, сгустилась там, а затем отделилась, образовав сферу, которая теперь парила в воздухе, точно капля ртути в свободном падении. Истончающиеся струйки протянулись к сфере от ног, рук и кончиков волос юноши, а также от пола вокруг его ступней, и уже через мгновение Люк стоял на сухой, чистой поверхности, и на его одежде, лице и волосах не было ни пятнышка, а перед ним в воздухе висел шар из жидкого плавмассива размером с два его кулака.

– У «обработки» Коллапсара обнаружились побочные эффекты, которые он, думаю, не предвидел, – объяснил джедай.

– Да уж… А ты сможешь, к примеру, лепить из плавмассива всякую всячину, бить людей разрядами и так далее – прямо как он?

Люк покачал головой:

– Я не думаю, что он делает все это сам… Скорее управляет чем-то, что делает, – если ты понимаешь, о чем я.

– Похоже на него: делать что-то самому – слишком много чести… – Ник мотнул головой в сторону поверженных Рабов. – А с этими что?

Юноша, нахмурившись, обвел их взглядом. Никто из Рабов не двигался и не производил ни звука. Люк поднял руку, точно собираясь набрать в нее горсть воздуха, глубоко вдохнул, и его веки поползли вниз. Он выглядел так, будто у него внезапно что-то разболелось. Может, голова. Или сердце.

– Ник… – еле слышно прошептал Люк. – Ник, они все мертвы. Мертвы.

Его собеседника точно ударило ножом.

– Они мертвы, – оцепенело повторил юноша. – Я их убил.

* * *

Кронал извлек свое сознание из угасающих искорок поверженных Рабов – они все равно уже ни на что не годились. Его разум вновь скользнул по линиям нервов, погрузившись в пульсацию кристаллической сети, пока Кронал снова не обрел власть над структурой плавмассива, устилавшего все внутренние помещения вулканического купола, и не заставил сознание резонировать с разумами порабощенных инородцев, которые управляли этой горной породой. Он ощущал их недоумение, возмущение и боль, когда они попытались погрузиться в разжиженный плавмассив в пещере, где находился Скайуокер, и встретили сопротивление с его стороны.

Джедай каким-то образом научился манипулировать плавмассивом с помощью одной лишь Силы!

Впрочем, это не испугало владыку Миндора; напротив, его досада и сомнения обратились в чистое, беспримесное восхищение. Какой талант! Выходит, стоит завладеть телом юноши, и Кронал больше не будет нуждаться в Закатной короне.

Плоть Скайуокера – и его не имеющая себе равных связь с Силой – дополнит столь же беспримерное знание Кроналом алхимии ситхов и необыкновенные свойства плавмассива, и тогда бывшая Рука Императора будет править Галактикой.

И он будет в силах, если захочет, сам стать Галактикой.

Каждое живое существо будет повиноваться его воле…

Оставалось только окончательно подчинить своей воле Скайуокера. Беда в том, что у мальчишки был поразительный дар противиться любым замыслам в его отношении – даже тем, которые подпитывались огромной мощью Кроналова темного взора. Это все проклятая джедайская выучка!

Владыка Миндора потянулся темным взором вовне; его гнев возрос и искал выхода… И он увидел то, чего никак не ожидал увидеть: еще одно присутствие рядом, очень близко… Некто с блестящими задатками, но необученный…

Кронал нахмурился. Почему ему никогда не приходило на ум, что Скайуокер мог быть не единственным ребенком?

* * *

Люк застыл на месте перед останками погибших Рабов – мертвых мужчин и женщин, принявших смерть от его руки, – не в силах ни двигаться, ни даже думать. В его голове безостановочно вертелся обрывок разговора с Ником на Мрачном престоле.

«И они не знают, что творят?»

«Большинство. А некоторые – как я… Давно минуло то время, когда я был невинен, как младенец…»

Ник опустился на колени у одного из тел – женщины средних лет – и кончиками пальцев попытался нащупать пульс у нее на шее. Он со вздохом опустил голову.

– Я помню, как в нас что-то вращивали. В наши головы – в головы Рабов. Своего рода страховка для кристаллов и «корон»…

– Внутренний «выключатель», – пробормотал Люк.

Ник поднял взгляд, его челюсть начала отвисать. Он потрогал рукой синяк, набухший над правым глазом.

– Тем своим ударом…

Джедай отстраненно кивнул:

– Должно быть, я повредил «выключатель», иначе ты бы умер прямо там, на троне.

Его новый знакомый широко распахнул глаза:

– А если бы я умер, то как бы ты выбрался из…

– Не выбрался бы, – подтвердил Люк. – Этот удар спас и тебя, и меня.

– Тогда, пожалуй, нам обоим повезло, что ты такой славный малый.

– Может, нам и повезло, – тихо ответил юноша, опустив взгляд на мертвых. – А им – нет.

– Скайуокер… Люк… Это не твоя вина. Не ты привез их сюда. Не ты вскрыл их черепа и не ты засунул туда эти штуки. Ты сделал больше, чем любой другой на твоем месте.

– Да, – неожиданно тонким и надтреснутым голосом отозвался тот. – Я постараюсь так и объяснить все это их родным.

– Этих людей убил Коллапсар. Он прикончил их тогда, когда вставил кристаллы им в мозг.

– А я внес свою лепту и помог ему в этом…

– Такова война, Люк, – невинные все время погибают.

– Может, и так… – тихо сказал юноша. – Но их не должны убивать джедаи…

Ник встал:

– Давай же, малой, выдыхай. Как говаривал один мой старый приятель, между выгребанием навоза траводава и войной разница только в том, что на войне даже начальство марает свои руки.

Люк посмотрел на спутника, и тот вздохнул:

– Ладно, извини. Другой мой старый приятель говаривал, что мой язык точно гиперпривод – его не удержать. Он тоже был джедаем.

– Ты был знаком с джедаями Старой Республики?

– Встречался с несколькими, но знал только одного. Он уже погиб, естественно.

– Естественно…

– Как я слышал, Вейдер лично его прикончил.

Юноша прикрыл глаза:

– Вейдер? Ты уверен?

– А кто ж еще? Никто другой, кроме него, не справился бы.

Люк просто кивнул. Наверное, он уже начинает привыкать к подобным откровениям. Или, может быть, по-прежнему ощущает себя внутри каменной могилы, в чернильной темноте в конце Вселенной… Он не покинул это место, а просто вывернул его наизнанку.

Эта тьма – Тьма – теперь жила у него внутри.

Он зубами и когтями прогрыз путь наружу, в прекрасный мир света… Но какой ценой? Они все погибли. Погибли ни за что. Какая разница, кто виноват на самом деле? Никакой. Ничьей вины тут нет; все борются и страдают в течение краткого промежутка времени, именуемого жизнью, в мучениях и ужасе стараясь отсрочить неизбежное возвращение во Тьму.

И все эти страдания, вся борьба… Ради чего?

Не только эти жизни были напрасны – всякая жизнь была напрасна.

Какая разница, достигнешь ты заоблачных высот или твои мечтания рассыплются в прах, точно дом на песке? Победишь ты или проиграешь, все твои триумфы и радости, сожаления, страхи и разочарования – все обратится в угасающее эхо, пойманное внутри кургана из мертвой плоти.

И если кого и винить в этом, то Силу.

Зачем вообще существует жизнь? Почему жизнь – это только тонкий слой ряски на поверхности бесконечного моря смерти? Лучше уж никогда не рождаться, чем прожить краткий миг борьбы и мучений, обманувшись фальшивым светом…

Лучше никогда не рождаться…

– Эй, Скайуокер! Ты вообще здесь? Ау!

– Да-да, – пробормотал Люк. Он слегка помотал головой и поднял руку, чтобы потереть глаза. – Да, извини. Я просто… Наверное, задумался.

– Задумался? Ты витал где-то далеко. Свет горел, но дома никого не было. Было жутковато.

– Да, – искренне согласился юноша. – Мне тоже.