С капитан-лейтенантом Южным мы встретились в офицерском клубе.

Небольшого роста, худой, подвижной, он был еще очень молод, и черные усики бантиком не делали его старше.

Парадная морская форма, украшенная ленточками боевых орденов, удивительно ловко сидела на нем. Он, видимо, сам понимал это и носил ее со вкусом.

Мы познакомились. Назвавшись, я без всяких предисловий попросил его рассказать мне о «Комсомольце».

— «Комсомолец»? — переспросил он. — Ну как же, помню. Служил на «Комсомольце». Ровно двадцать четыре часа. Вот, — сказал он, тронув мизинцем ленточку ордена Красной Звезды, — это за «Комсомолец».

— Ну, а поподробнее? — спросил я.

— Можно и поподробнее, — согласился он. — Случай действительно интересный, исключительный случай… Но тогда давайте уж присядем где-нибудь. Рассказывать долго придется.

— Так вот, — продолжал он, когда мы, найдя тихий уголок, уселись в глубокие мягкие кресла. — Было это тут же, на Волге, в сорок втором году. Я тогда в звании мичмана служил на бронекатере. Знаете, низкие такие красавцы корабли? Броня надежная, ход прекрасный, маневренность отличная, и артиллерия неплохая.

Пришли мы туда в самое горячее время. Что там творилось в те дни, рассказывать бесполезно. Кто там был, тот сам знает, а кто не был, тому все равно не понять. Не может человек, не видя, представить себе эту картину. Ведь там, если со стороны посмотреть, все шло тогда кувырком, наизнанку, против всяких человеческих представлений.

— В каком смысле? — не понял я.

— Да вот, к примеру. Ночью было светло, как днем. Пожары, ракеты, прожектора. Днем темно, как ночью, от дыма и копоти. Когда мы пришли, еще горела нефтебаза, с неба хлопьями валила сажа, как черный снег. По реке плыла черная пена, а кое-где вспыхивала нефть на воде.

Заберешься куда-нибудь повыше, посмотришь в бинокль на город — дома словно притаились, пригнулись под артогнем. Другой домик дрожит от страха, а держится, стоит. Другой тает на глазах, как сахар в стакане, а тот, глядишь, не выдержал, подпрыгнул целиком и лег плашмя. Был домик и нет. Только пыль столбом.

Небо темное, тяжелое, как броня. Посмотришь — кажется, из пушки не прошибешь. А самолет пробуравит тучи, как черная молния, спикирует к самой земле, взмоет вверх свечой… Глядишь, полыхнуло зарницей, и встает над домами черный столб с шапкой, как у гриба. Растет, расползается, а потом ухнет так, что стекла в окнах дрожат.

Наша база стояла в Ахтубе за Волгой. У нас потише было. Зенитки, конечно, и у нас били день и ночь, но ведь это свои. А там всюду грохот, огонь, кровь, смерть…

Мне до тех пор в боях не приходилось бывать, и в первые дни показалось страшновато. Но ко всему, оказывается, можно привыкнуть. Обтерпелись и мы. Сперва, конечно, кланялись каждой пуле, а потом запросто стали ходить через Волгу туда и обратно, больше ночью, конечно, но, бывало, и днем. Вроде парома.

На правый берег доставляли боеприпасы, продовольствие, людей, а оттуда всегда только раненых.

Немцы каждый раз встречали нас и провожали ураганным огнем, и потери у нас во флотилии были значительные. Но нашему катеру везло: две недели ходили без единого попадания и стали уже верить в свою неуязвимость. Но чудес не бывает — пришел и наш черед.

Как-то раз отвезли мы туда отряд санитаров и двух девушек-врачей. Одна-то постарше, а другая совсем молоденькая, восторженная такая, с комсомольским значком на груди. Страшно, конечно, было ей. Кому же не страшно с тихого берега ехать в этот ад? Но больше всего боялась она показать, что ей страшно.

Вышли. Снаряды прыгают по воде, знаете, как мальчишки «блинчики пекут» на речке. Другой раз мина рванет совсем рядом, осколки громыхают по броне, как дождь…

Мы-то к осколкам и к пулям привыкли в то время, а ей в новинку. Лицо зеленое от страха, губы дрожат, а сама все тянется к смотровой щели: «Мичман, можно посмотреть?»

Но, в общем, довезли их благополучно, высадили, попрощались, а на обратном пути минометы взяли нас вперекрест и двумя попаданиями так украсили рубку и бронепалубу, что катер пришлось ставить в ремонт. К пулям можно привыкнуть, а к прямому попаданию не привыкнешь.

Можно было, конечно, и нам пойти со своим кораблем, но в то время кто же по доброй воле покидал фронт? Мы всем экипажем подали рапорта. Вечером подали, а наутро я уже получил назначение механиком-дизелистом на новый корабль.

После нашего катера этот новый «корабль» показался мне, прямо скажем, грязной лоханкой. Корпус деревянный, все насквозь пропахло рыбой. Борта латанные в трех местах. Двигатель допотопной конструкции, с запальным шаром. В общем, кораблик не молодой, имя только молодое — «Комсомолец».

Во флотилию он попал случайно, сверх комплекта. Еще до того, как тут это все началось, привел он баржу с рыбой из Астрахани. Привел и остался. А тут кстати пришелся. Флотилию нашу в то время изрядно уже потрепали, а это, как ни говори, все-таки самоходное судно, плавучая единица. Как-нибудь дотопает на тот берег, и ладно. Ведь в то время без различия рангов все корабли там служили перевозчиками, и важнее этой для нас задачи не было.

Да. Принял я «Комсомольца». В то время я и сам был комсомольцем, и командира мне дали комсомольца — мичмана Ласточкина. Экипаж: два старшины рулевых, два пулеметчика, два моториста — тоже все молодежь… Подняли мы на своем корабле боевой флаг, поставили пулемет на носу и в тот же день пошли на задание.

Нам дали полный груз пулеметных лент, посадили взвод пехоты и пожелали счастливого плавания.

«Захождение» не сыграли, но ручкой дежурный все-таки на прощание помахал.

Я так думаю, что особой веры в успех нашего рейса ни у кого не было. Кораблик тихоходный, высокий, как плавучая мишень. Но тут расчет был какой? Пройдет — хорошо. А не пройдет — по крайней мере на себя оттянет огонь, отвлечет внимание, а в это время другие пройдут. В общем, рейс невеселый. Но мне мичман Ласточкин с утра объяснил, что на деревянных кораблях должны плавать железные люди, и мы сами напросились на этот рейс.

И, представьте, дошли. Вместе с нами вышли три бронекатера, веером разбежались по реке; огонь противника рассредоточился, и нам немцы попросту не смогли уделить внимания. А когда схватились, мы уже укрылись под бережком и благополучно прибыли к месту назначения чуть пониже Тракторного.

Высадили свой, с позволения сказать, «десант» и под прикрытием собственной артиллерии силой в один станковый пулемет стали выгружать боеприпасы.

Обычно нас встречали на берегу. Если не команда, то хоть связной, а тут — никого. Но мы, признаться, особого значения этому обстоятельству не придали… Стоим, разгружаемся…

Вдруг: та-та-та… — зацокали пули. И видим, с горки прямо к нам спускается группа немцев-эсэсовцев, человек двадцать. Все в новых мундирах, сапоги начищены, блестят, пилотки у всех засунуты под портупеи, и у каждого автомат на ремне. Мичман Ласточкин дал команду. Пулеметчик припал к «максиму», но тут сбоку откуда-то стеганул чей-то еще пулемет, и немцев как ветром сдуло. Разбежались в секунду, но двое остались тут на земле. Один так и не шевельнулся, а другой полежал, полежал, вдруг приподнялся, дал очередь, не целясь, и — нужно же! — угодил мне в левую ногу, пониже колена.

Наш пулеметчик пришил его к месту, а я добрался кое-как до катера, сделал перевязку, сижу. Кость, судя по всему, цела, но, должно быть, задета — боль невыносимая.

Вдруг бежит слева наш связной. Кричит, машет пилоткой. Подбежал, отдышался, доложил. Оказывается, две свежие роты СС прорвались тут к самой Волге, а у наших ни патронов, ни живой силы.

Мичман Ласточкин сразу принял решение: сняли пулемет с «Комсомольца», подхватили коробки с лентами — и со всем экипажем все туда бегом.

А я остался на корабле. Нога болит. Скучно. Да и тревожно, признаться.

Бой где-то рядом, здесь, за домами, но мне с палубы ничего не видно. Только шальные пули фыркают иногда поверху.

Слушаю: наши пулеметы молчат. Винтовки бьют редко, должно быть на выбор. А немцы стрекочут, как сверчки. Потом наш «максим» заговорил. Другой откликнулся, третий… «Видимо, — соображаю, — подошли наши ребята».

Вовремя, выходит, ленты подвезли. Не зря старались. Ну и повеселее стало, и боль вроде меньше. А потом слышу: «Ура!» А раз «ура», значит, все в порядке. Скоро, значит, вернутся наши, и мичман вернется, а там, глядишь, и домой.

Я кое-как забрался в машину и стал греть мотор.

Разогрел, выглянул, вижу, идут наши девушки-санитарки, и у каждой на буксире вроде маленькой лодочки. Я тогда эти лодочки-волокуши в первый раз увидел и сперва не понял, что это за сухопутная флотилия. Ну, а потом-то вижу, раненых привезли в этих лодках. Одиннадцать человек. И та, молоденькая, военврач, которую вчера сюда доставили, и она тоже с ними. Только я ее не сразу и узнал: обмундирование в пыли, лицо черное от копоти, а сама серьезная, строгая. Нелегко, видно, достались ей эти сутки.

Ну, а она-то меня сразу узнала, конечно, но даже и не поздоровалась толком, будто мы и не знакомы. Козырнула только и сразу:

— Как скоро можете отойти?

— Отойти-то, — говорю, — можно хоть сейчас, только торопиться, по-моему, некуда.

— А это, мичман, не ваше дело, — говорит она. — Грузите, девушки, раненых — и сейчас же назад. Сопровождать мне самой придется. А вы, мичман, готовьте судно к отходу.

Так и сказала — «судно». Понимаете?

— Вот что, милая девушка, — говорю я. — Грузить раненых — это вам разрешаю, но только мы пока никуда не пойдем.

— Для вас, — отвечает она, — я не милая девушка, а старший начальник. Я вам приказываю, а вы выполняйте, мичман.

А сама чуть не плачет.

— Успокойтесь, — говорю я, — все равно ваше приказание я выполнить не могу. Вот придет командир корабля мичман Ласточкин, даст команду, тогда и пойдем.

— Мичман Ласточкин не придет, — говорит она и показывает на свою волокушу.

— Так, — говорю я, — тогда, конечно, другое дело… А куда же его?

— В голову, тяжелое, — отвечает она, а сама торопит санитарок с погрузкой.

— Но идти-то все равно нам нельзя, — говорю я, — вот вернутся матросы…

— Матросы не вернутся, — говорит она, — никто из вашего экипажа не вернется… Готовьте судно!

— Судно-то готово, — отвечаю я, — да без рулевого не могу же я идти.

— Я сама встану к рулю…

— А вы хоть раз за рулем стояли?

— Нет, — говорит.

Посмотрел я на Волгу. Представил, как нам идти… И такой широкой показалась мне Волга. Сейчас-то тихо на воде, и солнышко светит. А выйдем из-под горы, и сразу закипит все от разрывов. Ну как в такой обстановке ставить ее к рулю? Накроют первым же снарядом.

— Ну, вот что, — говорю, — подождем до вечера, а как стемнеет, попробуем. Может, и прорвемся.

— Нет, нет, — говорит она, — это невозможно. У меня здесь все тяжелые. Всех нужно срочно оперировать. Я на час не могу оставить их без хирургической помощи. Не имею права.

— А под огонь подставлять людей и судно — это вы имеете право?

Она подумала секунду, потом говорит:

— Мичман, миленький, может, как-нибудь, может, чудом вдруг проскочим? Ведь тогда всех можно спасти.

— Так-то так, — говорю я, — дело, конечно, большое, но ведь чудеса-то не часто бывают. На чудо надежда плохая.

— Ну, плохая, а все-таки есть? Есть, скажите?

— Вот сюда не надеялись, а прошли, — говорю я.

— И обратно пройдем. Только давайте скорее. Ну, поехали?

— Ну, поехали, — говорю, — если так.

Подвел ее к штурвалу.

— Так — вправо, так — влево… Понятно? Ехать нам вон туда, видите кустики? А правее воложка. Понятно? Если доберемся туда, тогда метров за тридцать от берега дергайте этот шнурок. Это сигнал, я остановлю машину… Понятно?

Она кивает: понятно, мол.

— Ну, — говорю, — раз понятно — пошли.

Нога у меня распухла, болит, стоять невозможно. Но я кое-как доковылял, взял багор, отпихнулся, развернул «Комсомольца» носом от берега.

— Ну, — говорю, — капитан, теперь держитесь, не зевайте. В случае чего поминать-то вас как?

— Валя, — улыбнулась она, — а вас?

— А меня Илья, — и пошел в машину.

И только вышли из-под берега — началось. Я в то время был уже хорошо обстрелян: две недели переправ — стаж по тем временам немалый.

Но, знаете, и мне как-то стало не по себе — все время в кольце разрывов. Как ухнет, как даст под бортом, ну, кажется, все. Наш корабль прыгает, кренится. Вот-вот либо на дно нырнем, либо на воздух взлетим. Но пока что идем, держимся.

И, представляете, пришли благополучно. Не совсем, правда…

Зашли уже в воложку. Это я понял, потому что разрывы вокруг сразу прекратились. Такая тишина, только двигатель стучит. У меня рука на регуляторе, ухо повернул к колокольчику, жду сигнала. Но сигнала нет пока — значит, идем вперед. На всякий случай я сбавил все-таки обороты и только сбавил — слышу: бом-бом-бом! Набат, а не сигнал. Повернул рукоятку, закрыл подачу и не успел мотор заглушить — закряхтело, застонало днище. Чувствую, лезем на берег носом, но сделать уже ничего не могу. Встали. И, видимо, прочно встали — полкорпуса на мели. Хорошо еще, песок там, а то бы и вовсе полная авария. Ну, вылез кое-как из машины. Оказывается, не выдержали нервы у моего капитана. Как вошли в воложку, опасность миновала, так и забыла Валя про сигнал. За два метра от берега только и вспомнила. А сама стоит в рубке, держится за штурвал и плачет горькими слезами.

— Слушайте, Валя, — говорю я, — чего же плакать теперь-то? Ведь все хорошо.

— Да, — говорит, — все хорошо.

И вижу: хочет улыбнуться, а не может, слезы так и катятся ручьями.

А по берегу уже бегут к нам краснофлотцы. Гляжу, и адъютант бежит.

— Что случилось? — кричит на ходу. — Мичмана Ласточкина к контр-адмиралу.

— Никак нет, — говорю, — товарищ капитан-лейтенант, мичмана Ласточкина сперва к хирургу нужно.

Он посмотрел на меня.

— И вы, — спрашивает, — ранены?

— Так точно, и я ранен.

— Доложить можете?

— Так точно, доложить могу…

Да… Ну, доставили меня к адмиралу. Доложил я. Адмирал посмеялся. А потом и мне друзья доложили, как это вышло.

Баркасы эти вертлявые, рыскливые, особенно на течении да порожнем. Удержать такой баркас на курсе и вообще-то не легко, а если в первый раз стал к рулю человек, то, сами понимаете, какие кренделя начнет выписывать.

Валя старалась, конечно, как могла. Ну да ведь это еще хуже. Тут навык нужен, а не старанье. Короче говоря, такой сложный курс выбирал наш «Комсомолец», такие петли выделывал, что на берегу только диву давались. При таком беспорядочном курсе целиться практически невозможно. Ну и получилось, что идем мы сами не знаем куда, а снаряды и мины ложатся кругом, но все мимо.

А контр-адмирал в это время сам оказался на НП и, как увидел нашу джигитовку, спрашивает:

— Кто командир?

— Мичман Ласточкин.

— Ну, знаете, — говорит, — Ласточкин этот мастер. Как придет — сразу давайте его ко мне. Молодец… представлю…

Перевязку мне Валя сама сделала. Ночевал я на «Комсомольце», а утром списали меня в госпиталь…

Что потом с «Комсомольцем» стало, не знаю. Ласточкин выжил, вернулся в строй. Сейчас на Балтике. А Валя в Ленинграде в академии. Она мне пишет, но редко. Все некогда. У них там экзаменов очень много…