За месяц как на ладони встала передо мной вся жизнь маленького суденышка. И вот, услышав столько о прошлом славного кораблика, я решил познакомиться с ним лично.

Не без труда мне удалось узнать, что приписан он к порту Махачкала. Гидросамолет за два часа пронес меня над синими волнами Каспия и бережно опустил на маленький аэродром, густо заросший полевыми цветами. Потом я добрался до города, побывал в порту, отыскал рыбозавод и к вечеру увидел, наконец, «Комсомольца».

Он стоял на якоре посреди бухты и лениво качался на спокойной волне, не спеша катившейся с моря. Рядом с ним стояли три большие порожние лодки…

А на берегу, как назло, лодок не было, и я из конца в конец бегал по берегу, пока старый лезгин в ватной куртке и черной мохнатой папахе не взялся доставить меня на судно.

Я уселся в утлую лодочку, едва не затопив ее. Мы отчалили и медленно поползли по сверкающей бухте.

Перевозчик мой не спешил. Едва макая тяжелые весла в согретую солнцем воду, он рассказывал что-то про давние годы, про Терек, про Дагестан. Вероятно, рассказ был интересный, но я не слушал. Заметив это, старик замолчал, глянул вперед через плечо и сказал укоризненно:

— Ишь как скоро нужно… Не спеши, завтрашний день не догонишь, а сегодня поспеешь.

Я и сам знал, что теперь поспею. Но мне не терпелось, и я еще издали крикнул, как кричат моряки:

— На «Комсомольце»!

— Есть на «Комсомольце»! — откликнулся женский голос.

Светловолосая девушка в ярком ситцевом платье не спеша вышла из рубки. Заслонившись от солнца рукой, она посмотрела на нас и спустила с борта маленький трапик.

Наш ялик мягко подвалил к борту. По узким ступенькам я поднялся на палубу и осмотрелся.

Так бывает в музее: смотришь на простые маленькие вещи, а видишь большие, необыкновенные дела.

Вот тут, в рубке, плакала Валя, закончив свой беспримерный рейс… Там, на полубаке, Искандер Хаметов один на один воевал с огнем… На этой лебедке Виктор рубил якорную цепь… Отсюда с палубы Николай Бичевин всматривался в тревожную темноту бурной ночи…

И вдруг мне стало обидно за маленький славный кораблик. Как-то слишком обычно, слишком просто выглядел он сегодня: в рубке на штурманском столике спал раскормленный рыжий кот. Беспомощно раскинув полосатые руки на спицах штурвала, сохла чья-то штопаная тельняшка. На компасе, прямо на стекле, лежала раскрытая книга…

Девушка поймала мой взгляд и почему-то смутилась. Она туго скатала тельняшку, бесцеремонно спихнула кота на палубу и, захлопнув книжку, положила ее на стул.

«Машина времени», — прочел я на обложке и невольно подумал, что вот и я, как на чудесной машине времени, вернулся в прошлое, на тридцать необыкновенных лет… Удивительно ясно встали передо мной эти героические годы и эти люди, связавшие с «Комсомольцем» свою беспокойную судьбу. И такой простой, такой не похожей на этих людей показалась мне светловолосая девушка, стоявшая возле рубки…

— Командир на судне? — спросил я наконец.

— Все внизу, вы спуститесь, — ответила девушка.

Внизу, в тесном кубрике, все четыре круглых окошечка были открыты настежь, и солнечные зайчики, отраженные морем, весело играли на койках, укрепленных по бортам.

За столом сидели шестеро мужчин и одна девушка.

Молодые, загорелые, взволнованные, склонившись над грубо набросанным чертежом, они спорили о чем-то так горячо, что даже не заметили моего прихода.

Я прислушался. Странный у них был спор.

Чем дальше я слушал, тем труднее было поверить, что спорят рыбаки. Так могли спорить инженеры перед пуском электростанции, студенты-электрики перед защитой диплома, десятиклассники перед экзаменами по физике…

Наконец меня заметили. Все разом замолчали. Из-за стола поднялся рослый парень в голубой майке. Ни одеждой, ни возрастом он не отличался от остальных, но почему-то я сразу понял, что он здесь главный.

Мы познакомились. Я узнал, что фамилия его Рыбаков, а зовут Гришей. Рассказал, зачем я приехал.

— Так, — сказал он, выслушав меня, — значит, все-таки разыскали нас? Это хорошо. Ну что ж, будьте гостем. Посмотрите на наши дела. А пока посидите тут с нами или на палубе… А то, может, отдохнуть хотите? — добавил он. — Вон там свободное место…

Отдохнуть мне очень хотелось. Две ночи почти не пришлось спать. Сняв сапоги, я с удовольствием растянулся на мягкой койке. Спор тотчас же возобновился, и, засыпая, я слышал:

— Вольты… амперы… кабель…

Потом сквозь сон я услышал возню на палубе, топот сапог, грохот якорной лебедки.

Потом запыхтел двигатель, заскрипели штуртросы, зашумела вода под бортом.

«Комсомолец» пошел куда-то, и, убаюканный легкой качкой, я снова заснул, на этот раз крепко и надолго.

Когда я проснулся, двигатель молчал. В кубрике, освещенном маленькой лампочкой, никого не было. Я натянул сапоги и поднялся на палубу.

«Комсомолец» стоял на якоре. Над морем лежала ночь безлунная и темная. Чуть тянул влажный теплый ветерок.

В свете лампы, подвешенной на мачте, скупо перебрасываясь словами, четверо рыбаков спускали на лодку тяжелую катушку с толстым резиновым кабелем. Потом один за другим все четверо пропали за бортом. Слышно было, как они рассаживаются по местам.

— Ну, все? — сказал кто-то. — Отдавай.

И, всплескивая веслами, лодка пошла в темноту, унося на себе крошечный огонек «летучей мыши».

В такт ударам весел взвизгивали на оси катушки, разматывая за корму кабель.

Возле рубки я увидел Гришу.

— Как таинственно, — сказал я, — точно клад поехали откапывать.

— Клад и есть. Вот увидите, — сказал Гриша.

Потом из темноты, оттуда, где плясал над волнами огонек, кто-то крикнул:

— Порядок… Давай.

И Гриша, обернувшись к той девушке, что первая встретила меня на «Комсомольце», сказал негромко:

— Давай, Тамара, только нагружай постепенно, не сразу.

— Да знаю, не в первый раз, — капризно сказала Тамара, спускаясь в машину. На ней был просторный комбинезон с блестящими пряжками.

Потом что-то со свистом вздохнуло под палубой, захлебнулось, чихнуло… И вдруг, как пулемет, затрещал на холостом ходу какой-то мотор… Почти сейчас же он сбавил свой неистовый темп и застучал с каждой секундой солиднее, с каждым разом реже, вколачивая в тишину ночи четкие удары отсечки.

— Смотрите, — сказал Гриша, указав рукой на море, — начинаем.

Сначала я ничего не увидел. Потом едва различимая прерывистая полоса млечного света длинным пунктиром прочертила море. Она разгоралась все ярче, все светлее. Казалось, из глубины всплывает бесконечная гирлянда голубых звезд. Вот-вот вынырнут из воды и засияют во всю силу своего света.

Но звезды так и не всплыли, а мотор, найдя наконец нужный темп, застучал равномерно, по-деловому.

Гриша взглянул на море, прислушался к работе мотора и, посмотрев на часы, отметил время в журнале. Было десять часов двадцать минут вечера.

— Теперь до утра будем качать, — сказал Гриша, — Вот, смотрите.

Он вынес из рубки обыкновенную электрическую лампочку, укрытую тяжелой металлической решеткой, и на длинном резиновом проводе опустил ее за борт. Потом, откинув крышечку штепселя, укрепленного на стене рубки, он сунул туда вилку, и лампа вспыхнула в глубине. Широким полукругом расплылось под водой сияние, похожее на свет луны.

— Вот и вся наша техника, — сказал Гриша. — Внизу в машине движок и динамо-машина, а там, — он показал на море, — вот такие же лампы.

Я склонился над бортом и сначала увидел только этот зеленовато-голубоватый свет, едва видные переплеты решетки да часть подводного борта, обросшего мягкой зеленой «бородой».

Вдруг что-то блеснуло серебряной искоркой. Еще… еще… Со всех сторон из темной толщи воды плыли на свет маленькие сверкающие рыбки.

Вокруг лампы их собралось уже сотни, и новые сотни, а может быть, и тысячи выплывали из темноты и упорно стремились к свету, тесня и отталкивая друг друга. Вся масса воды под бортом уже сверкала живым серебром.

— Вот и вся наша техника, — повторил Гриша, — и это не мы придумали. Так у нас на Каспии уже не первый год ловят кильку. Это выгодно, но не очень. Слишком сложно: вешают конусную сеть, часа два собирают рыбу на свет, потом поднимают сеть, потом в темноте выгружают. Сложно и долго. Так ловят, но больше-то все же ловят ставниками. Вы знаете, что такое ставник?

Я, конечно, знал это.

— По всему Каспию — всюду, где позволяют глубины, — стоят эти ловушки для рыбы. Устроены они просто: сплошная стена из тонкой сети на длинных кольях, вбитых прямо в дно, тянется в море на шестьсот, восемьсот, а когда и на тысячу метров. Косяки рыбы, наткнувшись на такую стену в поисках свободного пути, сворачивают в сторону и заходят во «двор» — огромный ящик из сети, установленный на кольях и якорях. Заперев узкий вход двора, рыбаки сгоняют рыбу в угол и, приподняв сеть, «сливают» улов в лодки.

Так вот, — продолжал Гриша, — нашу бригаду с самого начала поставили на ставники. И мы ловили неплохо… Но, знаете, в наше время, по-моему, стыдно работать неплохо. Нам хотелось работать хорошо, хотелось отлично работать, так, чтобы другие с нас брали пример. Ну вот… Я сам на войне был электриком, связистом. Здесь и воевал, на Кавказе, еще мальчишкой, добровольцем пошел. И, конечно, мысль об электролове давно не давала мне покоя. И не только мне. Вся наша бригада ухватилась за эту мысль, но не так-то просто оказалось загнать рыбу в ставник.

— Ну, а если повесить во дворе такой вот фонарь? — спросил я.

— Думали, — ответил Гриша. — Да что толку? Больше того, что придет по стенке, все равно не загонишь, а та рыба, что придет по стенке, и без фонаря зайдет.

— Ага, понимаю, — сказал я. — Вы освещаете стенку и так собираете рыбу?..

— Нет, и это не годится, — перебил Гриша. — Вы смотри́те, она же никуда не уходит от света, стоит тут на месте, а погасишь свет, разбредется во все стороны. Мы думали осветить стенку, но это не то… Не получилось толку. Тут нужно было так придумать, чтобы сплошным потоком гнать ее в невод. Качать из моря…

— И придумали?

— Придумали. Но не сразу, конечно. Больше года ломали головы, чуть не переругались. Бумаги одной извели на проекты чуть не центнер, и все напрасно, пока не нашлась одна светлая голова.

— У кого же?

— Да у Тамары, у нашей мотористки. И знаете, как это вышло? Она у нас отчаянная болельщица — больше за тбилисское «Динамо». Вот как-то мы стояли тут же, в Махачкале. Тамара пошла в город. Идет, вдруг слышит — передают матч. Ну конечно, остановилась послушать у репродуктора. Да не одна она — целая толпа собралась. Тут, в Дагестане, народ горячий. Знаете, как болеют? Вдруг что-то случилось — замолчал репродуктор. Этот замолчал, а рядом, на другом углу, говорит. И тогда все, кто тут стоял, и Тамара, конечно, тоже, так толпой и бросились на тот угол. Но только Тамара не добежала. С полдороги свернула в порт и про матч забыла. Прибежала, встала на мол, машет нам, кричит. Мы думали, несчастье какое случилось, подали скорее шлюпку, а она на все вопросы одно: «Нашла, ребята, нашла». И ведь правда нашла.

— Не понимаю, — сказал я.

— Вот и мы сначала не поняли, — согласился Гриша. — А она усадила нас за стол, взяла лист бумаги и нарисовала десять кружочков в ряд. «Это, говорит, лампы». Потом наставила точек вокруг кружочков. «Это, говорит, килька». А потом зачеркнула крайний кружочек. «Эту лампу я погасила. Куда рыба денется?» — спрашивает.

Тут и нам стало ясно: ну конечно, рыба вся перекочует к соседней, горящей лампе, а если и эту погасить — пойдет к третьей… Так можно сплошным нарастающим потоком вести рыбу куда угодно, хоть прямо на завод.

— Да, — сказал я, — счастливый случай.

— Нет, — возразил Гриша, — тут не случай главное. Тут все дело в том, что мы все время думали, искали. А случай, если его не ждать, а искать, непременно придет…

Гриша поднял лампу из-за борта и выключил свет.

— Часа два ничего интересного не увидите, — сказал он. — Может, вниз пойдем, выпьем чайку?

— Ну, пусть случай, — сказал Гриша, выпив кружку горячего чаю. — Но мы за этот случай ухватились. Потом по случаю нашли разбитый движок, случайно достали сгоревшую динамо-машину, случайно добыли проводов… Раз случай, два случай, но когда-нибудь и настойчивость. А получить разрешение, думаете, это просто было? Ведь мы на службе, у нас план, все часы на счету, а риск был, конечно, огромный. Но мы доказали, что должно получиться, и нас поддержали. Ну, а теперь вот ловим, как видите.

Когда мы поднялись на палубу, в море по-прежнему лежал длинный световой пунктир, но как раз посредине в нем не хватало нескольких точек. И по мере того как шло время, эта брешь медленно передвигалась слева направо.

И я, глядя в море, представил себе огромный клубок кильки, сгрудившейся вокруг крайней лампы. Вот она, сверкая чешуей, рвется к свету со всех сторон… И вдруг свет гаснет. Полная темнота кругом, и только где-то вдали едва заметные отблески света. И тогда весь клубок плотным косяком торопится туда, окружает, расталкивает рыбу, которая прежде собралась тут, и так, от лампы к лампе, растущий косяк приближается к воротам двора.

А позади уже снова одна за другой загораются лампы, и новые клубочки кильки собираются и разрастаются вокруг них.

Всю ночь работал движок. Всю ночь темным силуэтом сновала шлюпка в море. Рыбаки гасили и снова зажигали лампы, и снова гасили и опять зажигали… без конца.

А потом наступило утро, волшебное, как все морские утра.

Чуть заметно позеленел далекий горизонт на востоке. Потом так же незаметно появилась там розовая полоска… Темнота стала растворяться, уступая место прохладному полумраку. Потом обозначились волны, сначала близкие, потом далекие, и вдруг высоко в небе вспыхнули розовые шапки дагестанских гор. И мне вдруг вспомнился перевозчик…

«Вот и догнали завтрашний день», — подумал я.

— Шабаш! — крикнул Гриша в машину, и мотор замолчал.

Тамара, с руками, перепачканными маслом, вышла на палубу. У нее было лицо человека, хорошо сделавшего свое дело, — немножко усталое, с искоркой гордости в глазах.

Потом я один остался на палубе. Весь экипаж «Комсомольца» поехал брать рыбу. С судна был хорошо виден длинный ряд черных кольев электрической «стенки» и частый забор «двора».

Я видел, как тянут там тяжелые тали, как поднимается над водой серое полотнище сети и рыба сверкающим водопадом льется в просторные лодки… Потом лодки приняли на буксир, смотали провод на вьюшку, и Тамарина сменщица Оля стала заводить двигатель. Он долго не слушался, не хотел заводиться, наконец пошел все-таки, и «Комсомолец», подняв якорь, полным ходом двинулся к берегу. Умывшись тут же на палубе, рыбаки, проработавшие всю ночь, один за другим пошли спать.

— Как улов? — спросил я у Гриши, вставшего за руль.

— Нормально, — ответил он. — Если так дальше будем ловить, скоро придем в следующий год.

Я не понял, и Грише пришлось объяснить.

— Мы с тех пор, как придумали это дело, здорово перевыполняем план, — сказал он. — За позапрошлый год все поймали, за прошлый поймали, а теперь кончаем свою пятилетку. Так что, если хотите, наш «Комсомолец» — это, в некотором роде, наша «машина времени».

Два часа спустя лодки с уловом сдали на рыбозавод, а меня доставили прямо к пристани. Двигатель молчал; слышно было, как Оля в машине ручным насосом качает горючее.

— Готово! — крикнула она наконец, и я распрощался.

Но уходить не хотелось, и я, стоя на стенке, еще говорил с Гришей.

— И это не все еще, — сказал он напоследок. — Мы еще кое-что придумали. Вот закончим свою пятилетку, начнем новые опыты.

— Где? — спросил я.

Гриша хотел ответить, но в это время двигатель, который до того только сопел да хрипел с заливом, выстрелил в небо тугим кольцом белого густого дыма и торопливо, все чаще и чаще забормотал: там, там, там, там…

Гриша скатал штурвал на борт, дернул сигнальный шнурок.

Баркас грузно двинулся с места, бортом досуха выжал толстый веревочный кранец, взмылил соленую воду за кормой и солидно, переваливаясь с борта на борт, пошел в открытое море.

Скоро его мачта с выцветшим флагом скрылась за молом.