Странное дело, неделю назад я не знал, что есть на свете баркас «Комсомолец», а вот теперь, чтобы я ни делал, о чем бы ни думал, мысль об этом суденышке, как гвоздь в башмаке, не давала мне покоя. И чем больше узнавал я о старом баркасе, тем больше хотелось мне узнать о его судьбе.

Но Петр Петрович ушел в рейс. Старушка Бабаева все, что знала, уже рассказала мне, а в порту, куда я пришел в надежде навести справки, долго рылись в каких-то папках, гоняли меня от стола к столу и свели, наконец, с человеком, который, по отзывам сослуживцев, знал на Каспии каждую щепку.

Он выслушал меня, помолчал, подумал.

— Есть такой баркас, — сказал он наконец, — это точно, но только он не нашей приписки, и здесь вы вряд ли что толком узнаете. А впрочем, стойте, — вернул он меня, когда я, распрощавшись, шел к двери. — В ту пору, помнится, часть флота передали колхозам. Так вот, разыскать бы вам Хаметова из «Маяка революции». Не к ним ли попал тогда «Комсомолец». И вроде даже какая-то история вышла там у Хаметова с этим судном. Точно, было что-то…

Так я снова напал на след «Комсомольца». А вот с Хаметовым встретиться оказалось труднее.

В колхозе «Маяк революции», куда я добрался с попутным катером, сказали, что Хаметов с утра выехал на рыбозавод. На рыбозаводе объяснили, что он час назад собрался в город в управление МРС. В управлении главный инженер, замещавший начальника, от души посочувствовал мне:

— Ну как же, только что был у меня Хаметов. В дверях разошлись вы с ним. А теперь, пожалуй, не скоро его поймаете. Новую тонь им дали, так он с ночи хотел побывать там. А утром зайдет туда за ним рыбница, и Хаметов на всю путину выходит в море.

— А где же эта тонь? — спросил я.

— Тонь? Да вот она. — Инженер показал мне безымянную протоку на карте. — Вот тут. Добираться туда нелегко… А впрочем, — он взглянул на часы, — скоро пойдет в Чертомбай наш катер, и, если хотите, я дам команду и вас забросят туда по дороге. Тут крюк небольшой. Только имейте в виду, что там ничего еще нет. Трактор нынче забросили туда, а так ни палаток, ни балагана. Голый берег. И людей никого — один тракторист. Бригада утром прибудет… Ну как, решаетесь, не боитесь, что комары заедят?

Я решился. А час спустя маленький катерок, пыхтя движком, уже пробирался по узким протокам и ерикам, а я стоял в тесной рубке и тщетно пытался представить, каков он собой, что он за человек, этот Хаметов, для встречи с которым предпринял я это плавание, и что там случилось у него с «Комсомольцем».

А катер шел, петляя по бесчисленным рукавам волжской дельты. И время шло. Тени высоких камышей, стоявших, как стража, по берегам, с каждой минутой становились длиннее, и когда, наконец, круто повернув к берегу, катер уткнулся носом в песок, было уже совсем поздно.

Я вышел на берег, отпихнул нос катера, проводил глазами разноцветные огоньки, скрывшиеся за поворотом протоки, и огляделся.

Звезды, большие и яркие, гляделись в зеркало неподвижной воды. В скупом их свете темные камыши казались таинственным, первозданным лесом, полным чудес. Трактор «СТЗ», уставший за день, стоял на берегу, словно допотопное чудовище, заснувшее у водопоя.

Рядом с трактором спал тракторист. Я разбудил его. Он зябко потянулся, расшевелил угасший костер, подбросил туда охапку сухой травы и сел на песок. Сел и я рядом. Мы обменялись десятком слов и замолчали. Стало совсем тихо. Чуть слышно шелестела вода, о чем-то невнятно шептал костер. Изредка всплескивала рыба. Теплый ветерок, едва тянувший с моря, заботливо обволакивал нас плотным пологом пряного дыма, и комары, налетавшие со всех сторон, отступали назад, в темноту.

Вдруг послышались чьи-то шаги. По тому, как хрустел песок, можно было догадаться, что идет человек большой, спокойный, уверенный в своей силе.

— Он, — сказал тракторист, прислушавшись, и обгоревшим обломком весла копнул в костре. — Точно, он!

Встревоженным роем взметнулись искры и пропали в языках жаркого пламени, сразу в нескольких местах пробившего толстую шапку тлеющей травы. Темнота расступилась, и мы увидели человека, широкими шагами идущего к берегу.

Это был плотный мужчина лет сорока, в высоких рыбацких бахилах, в стеганой ватной куртке, в кожаном картузе, сдвинутом на затылок. Его нерусское лицо, изрытое оспой, в неровном свете костра казалось коричневым.

Он взглянул на меня. Искорка удивления на секунду вспыхнула в его узких глазах и сейчас же погасла. Не сказав ни слова, он подошел и встал рядом с нами.

— Это к вам, Александр Командирович, — сказал тракторист и обернулся ко мне. — Вот и дождались. Это и есть наш председатель, товарищ Хаметов.

Мы познакомились.

Хаметов присел на корточки, достал из картуза треугольный листок бумаги, свернул козью ножку в палец толщиной и, затянувшись душистой махоркой, внимательно выслушал меня.

— Ну что же, — сказал он, — рассказать это можно, ночь длинная. С чего только начать? Чтобы понятно вам было… Ну вот так: вы, говорите, к нам в «Маяк» заезжали. Видели наше хозяйство, и клуб наш видели, и школу, и сад? Может, слышали — ловим мы неплохо, в прошлый год рыбы взяли по семьсот два пуда на человека. В этот год думаем больше взять. И возьмем. Почему не возьмем? Рыбы в море хватает, только лови, не зевай, а сила у нас растет. Вот, к примеру: прежде сорок человек урез на неводе тянули, а теперь, — Хаметов показал на тракториста, — один управляется на своем «СТЗ». Улов разгружать — рыбососы есть, рыбу в море искать — самолеты посылаем. Почему же не взять? Прежде руками ловили, теперь головой начинаем ловить.

Ну, а в то время ничего этого не было. Тогда и вовсе горбом ловили, горб-то ломали не для себя.

Ведь тут как: крупных-то хозяев, тех, что миллионами ворочали, их, конечно, сразу Советская власть спихнула.

А кулак, тот держался, долго еще держался. Построит кулак невод, заведет бударку и сосет рыбака, как паук. Знает рыбак, что его сосут, а стряхнуть паука тоже сил не было. Как стряхнешь? Рыбу-то голыми руками не возьмешь. Судно нужно, невод нужно, бочки, соль — все нужно. Бедному рыбаку это все поднять не под силу, а кулак Тит Титыч какой-нибудь тут как тут, да еще и с поклоном:

— Вот тебе, рыбачок, бабайка в руки, вот тебе лямка на шею — гребь да тягай… А улов пополам, по-божецки…

И впрягался рыбак, и греб, и тягал. А что сделаешь? Без снасти рыбак как без рук.

Вот, бывало, выйдет ватага душ в пятьдесят. Возьмут рыбы, допустим, сто пудов. Тит Титыч «по-божецки» свои пятьдесят сольет в байду — и в город, на продажу. А рыбак со своим паем посидит, посидит на тоне да бух весь пуд в котел.

Ну конечно, уха рыбацкая жирная получалась, да ведь одной-то ухой сыт не будешь. К ухе хлеб нужен. А Тит Титыч тут как тут, с поклоном:

— На-ка те, мужичок, хлебушка, бери, не скупись. Платить не спеши, опосля рассчитаемся…

К ночи холод ударит. А Тит Титыч опять:

— Выпил бы, мужичок, чарочку, за мое здоровьечко.

Ну, выпили, обогрелись. Затемно невод посыпали, до свету притонили. Намаялись — легко ли? Стали рыбу делить…

Тит Титыч стоит пальцы загибает:

— Это мне за невод, это за бударку, это по уговору, это по условию, это за хлеб, это за вино… Выходит, рыбак, с тебя еще причитается. Давай-ка не ленись, закидывай. День-то нынче короткий, смотри, не рассчитаешься…

Вот такая была у кулака арифметика.

В революцию, как поднялся народ, рыбак свою арифметику предложил в два действия: отнять и разделить.

И отняли и разделили. Невода, посуды — все забрали у кулаков. Ну, да опять ничего не получилось. Народ в то время был темный. Каждый к себе тянет. И досталось одному весло, другому багор, тому руль, тому уключина. Невода порезали на куски, арканы расплели. Каждый сам себе хозяин, а ловить все равно нечем.

Поглядел кулак на такое дело и давай потихоньку все добро скупать за гроши. А как скупил, так опять голову поднял.

— Без меня, мужички, все равно не справитесь. Давайте по-божецки. Я на вас не в обиде. Вот вам байда, вот вам невод…

Вот тогда — а было это в тридцатом году, весной, — вызвал нас секретарь окружкома партии.

— Вот что, — говорит, — ребята. Все вы рыбаки, все комсомольцы. Песни здорово поете — это я слышал. А работать вы можете?

— А чего же, — говорим, — можем и работать.

— И воевать не боитесь?

— Не боимся…

— Ну, тогда не пойму: чего вы ждете? У вас на шее паук сидит, а вы терпите. Самое время понатужиться да его и стряхнуть. Только тут, ребята, старая арифметика не годится. Отнять и разделить — это сейчас не выйдет. А вы так попробуйте: сложить и умножить. Понятно? Действуйте, а трудно будет — поможем.

Обсудили мы эту беседу и решили сколотить комсомольский колхоз. У кого что было — все сложили вместе. Кто сети кусок принес, кто старую байду пригнал, кто балберу, кто грузило.

Сшили сети, построили неводок-волокушу, взяли тонь, промышляем.

Колхоз свой назвали «Маяк революции», а жили сперва, как цыгане, на берегу: кто под лодкой, кто в шалаше. Бедно жили, а весело.

Старые рыбаки, на нас глядя, посмеивались. Кулаки приглядывались, а мы ловили своей волокушей да ловили. Ловили-то не больно хорошо, сноровки рыбацкой не хватало, ну, да зато старались, силы не жалели — на себя работали, и сила у нас прибывала.

И вот как-то встречает меня секретарь окружкома, а я тогда был бригадиром на неводе.

— Слушай, — говорит, — Хаметов, как воюете? «Маяк»-то ваш еще светит?

— Да пока, — говорю, — не погас.

— И деньжонки есть?

— Маленько скопили…

— Так вот, — говорит, — сходи-ка ты на Кутум да посмотри там моторный баркас. Называется «Комсомолец». Если подойдет, по дешевке можно вам устроить, и деньги не сразу. Я посодействую.

Нас, конечно, сомнение взяло. Ведь тогда не то что теперь было. Сейчас и посуды и снасть — это все не наше. Это нам государство в аренду дает. Только лови.

А в те годы все это приходилось доставать и за все нужно было платить. А моторный баркас — это не бударка, тут какие деньги нужны. Словом, мы тогда о моторном баркасе и мечтать боялись.

Ну, а все-таки посмотреть пошли. Почему не посмотреть? Пришли. Разыскали баркас «Комсомолец». Конечно, баркас так себе: мачта срезана, парусов и в помине нет, корпус побит, залатан — видать, поработал. Послужит, конечно, и еще, и двигатель послужит, но труда много нужно вложить. В общем, кораблик незавидный. Ну, зато цена подходящая. За такую цену и байду не купишь. Для нас-то, конечно, и эти деньги собрать нелегко, но решили так: босые будем бродить, чилим будем грызть, а «Комсомольца» выкупим.

Война с кулаком только-только тогда начиналась, и кто думать умел, тот понимал, что в этой войне такой вот баркас дороже линкора.

Ну и взяли. Механик у нас нашелся, я за шкипера. Вытянулись из Кутума, запустили мотор, пошли. Идем, и сердце радуется: свой моторный флот завели! Держись, Тит Титыч, теперь нас голыми руками не возьмешь.

Пришли на тонь. Ребята глазам не верят, руками борта щупают. Девчата сшили красный флаг, палубу надраили с песком. В кубрике, в трюме, в машине как языками вылизали.

А мне не терпится ловить. Набрали волокушу на корму, дали ход, посыпали сеть… Бывало, веслами-то помахаешь, а тут не успели оглянуться — урез на берегу. А балбера лежит на воде, как по циркулю положена. Душа радуется.

Ну потом взялись разом, притонили. И в первую же тонь нам счастье: взяли икряную белугу пудов на сорок.

Кое-как завалили ее на байду, залили водой, старой сетью опутали — и в город, на рыбозавод. Живьем. Как раз той белуги хватило нам купить лесину на мачту и холст на паруса.

Достали шаровой краски. Борта отожгли, пропемзовали, покрыли в три слоя, — блестит наш баркас, как серебряный. Отойдешь посмотришь — ну, куда там, нет корабля красивее «Комсомольца» на всем Каспии.

И совсем по-другому пошли у нас дела: под катер взяли ссуду в банке, купили новый невод. И в народе совсем другой пошел разговор. То «ха-ха» да «хи-хи», «цыганский табор», а тут ничего не скажешь — хозяева.

На нас глядя, еще сбился в районе один колхоз — «Заветы Ильича», а там и еще… Пошло дело. Поверил и старый рыбак в колхозы, не идет на поклон к кулаку. У тит титычей закачалась земля под ногами, и сами они начали понимать, что наша берет. Но кулак-то, он — как кабан.

Вам не приходилось на кабана здесь охотиться? Ведь он, кабан-то, какой — свалишь его, думаешь, все, готов, а он, гляди, вскочил да клыком.

Вот так и кулак — понять-то понял, а клыки наготове держал.

Свои люди были кое-где и у них. Пробрались в колхозы, и пошла у нас тайная война. В то лето частенько приходилось слышать: там арканы подрезали, там колхозный невод сгноили, там соль посадили на мель, а пока снимали — зеленая муха весь улов погубила.

Ну, да мы-то не боялись. У нас в «Маяке» все свои, комсомольцы, все друг друга не первый год знаем и все ребята такие, что тронь — горло перервут.

К осени встали мы крепко, так крепко, что старые рыбаки и те нас признали — по имени-отчеству стали величать. Вот тогда и я стал Командировичем. Я татарин, по паспорту Искандер Кемлетдинович. Имя-то еще с мальчишек переделали, а отчество до той поры никто и не вспоминал.

Вот однажды пошли мы в город вдвоем с мотористом. Привели две прорези с рыбой, сдали на завод и встали в Кутуме. А дело осеннее — того и гляди, сало по реке пойдет. Я моториста оставил, а сам пошел на Большие Исады, на базар. Купил фонарь «летучая мышь», шесть пешней да три топора для подледного лова. Зашел в кузню к другу, пешни заправил, топоры наточил и домой собрался. Тут догоняет меня один рыбак из Красного Яра.

— Стой, — говорит, — Александр Командирович, ты домой порожнем?

— Порожнем, — говорю.

— Не прихватишь керосин к нам в кооперацию?

— Много ли?

— Шесть тонн.

А я такой: просит человек помочь — надо помочь.

— Давай, — говорю, — грузи.

Погрузили. Крепкие бочки в трюм, две худые — на палубу, на нос. Принайтовили их покрепче стальным концом и пошли. Этот друг тоже с нами. В Красный Яр пришли к ночи, встали у рыбной пристани. Тот рыбак ушел.

— Сейчас, — говорит, — пришлю людей керосин выгружать.

Час прошел, другой. А темь страшная — ни звезд, ни луны, и холодно, как зимой.

Наскучило мне такое дело. Я говорю мотористу:

— Сходи-ка, поторопи там.

И только ушел моторист — слышу, кто-то гукает:

— Хаметов, это ты, никак?

— Ну я, — говорю.

— Иди-ка, слушай, сюда, подмогни малость?

Как тут не пойти? Вылез на пристань, пошел. Иду аккуратно, а то оступишься, ногу сломаешь.

А тот опять:

— Идешь, что ли?

— Да иду.

Тут что-то мне показалось. Обернулся, гляжу: там, где «Комсомолец», вроде огонек. Я назад, бегом. Зацепился за трос, упал, вскочил, подбегаю — носовая палуба вся в огне. Из худой бочки бьет керосин фонтаном и горит на лету. Того гляди, и пристань займется. Подожгли, дьяволы.

«Э, — думаю, — баркас теперь все равно пропал, пристань нужно спасать».

Прыгнул на корму, отдал кормовой, а до носового не доберешься — огонь. Топор бы… Тут вспомнил: у меня их три штуки в рубке лежат. Схватил, примерился, как шагнуть, как ударить, шапкой закрыл лицо — и прямо в огонь. Волосы, слышу, затрещали на голове. Ну, пускай. Рубанул с плеча, отступил, огляделся. Вижу, попал как надо, обрубил конец, и уже чуть-чуть отвалило баркас течением. Бушлат на мне тлеет — левая пола и рукав. Шапкой притушил огонь, схватил багор и отпихнулся подальше от пристани.

Тут опять осмотрелся: огонь по палубе ползет все шире, подбирается к рубке. Доберется до трюма — тогда конец, рванет.

Нужно бы бочки эти сбросить. Топор не возьмет — трос-то стальной, сам вязал… И такая досада, такая злоба меня взяла. «Ну, — думаю, — останусь живой — посчитаемся».

А огонь наступает. Тут не баркас спасать, тут самому спасаться впору. «Ну, — думаю, — однако, воевать так воевать». Обвязал конец вокруг пояса, схватил топор, конец закрепил на кнехт, а сам за борт. Вода как лед, но я сначала и не заметил. Повис за бортом, только грудь чуть-чуть над водой, — и давай борт рубить у самой воды. Зло рубил, так рубил, будто это самый враг и есть. А борт крепкий, дубовый, да спасибо острый топор. И рубить неудобно — руки сводит от холода, а рублю — не сдаюсь. И успел все-таки — прорубил в борту окошко. Слышу, вода побежала, сперва тихонько, потом ходом пошла. И вижу, садится уже «Комсомолец». Ну, я конец над головой обрубил, топор с размаху всадил в борт — не пропадать же топору — и поплыл к берегу.

Отплыл сажень пять — обернулся. Нет «Комсомольца». Только будто костер на воде — горит керосин. Погорел, погорел и погас. И сразу темь кругом, и холод такой, что думал, не доплыву.

Тут кто-то меня багром по плечу. Я думал, топить, а это спасать меня вышли. Весь Красный Яр на берегу, без малого.

На берег вынесли меня, отогрели, а к утру я встал как был — не чихнул даже.

А еще через день весь наш колхоз сюда собрался. Поставили ворот на берегу, завели концы, взялись всем миром тянуть. Так и подняли «Комсомольца» на берег с топором в борту. Тут же на берегу перебрали двигатель, борт залатали и пошли домой. А того поджигателя тоже потом нашли. Их тут банда была — всех повывели на чистую воду.

А «Маяк» наш все светит. Пообстроились, сами повыросли. У других уже и внуки есть. А живем по-прежнему дружно. И песни поем старинные, комсомольские.

А баркас так и плавал у нас. Потом сдали его в МРС, но он все равно в здешних местах промышлял. А в сорок первом году забрали его на войну. С войны, я слыхал, он вернулся, а где плавает — не скажу. Надо думать, на юге — здесь он нам ни к чему: на реке работать — велик, а в море теперь на сейнерах ходим, но думаю так, что без дела не должен он стоять…

Александр Командирович посмотрел на звезды, свернул новую цигарку и закурил.

— Однако и отдохнуть пора, — сказал он. — К рассвету приедет бригада, посмо́трите, как ловим, а сейчас спать будем.

Он положил под голову сухой травы, надвинул картуз на лицо и заснул в ту же минуту.