Большую заслугу И. Е. Забелина перед русской наукой составляет его исследование о начале нижегородского ополчения. Он вывел вопрос из круга летописных преданий в область критического изучения и впервые показал, что не случайное влияние монашеской грамоты, а сложная работа общественного самосознания подняла нижегородский «мир» на его знаменитый подвиг. Нижегородское движение И. Е. Забелин ведет от грамоты Гермогена о Воренке и начало нижегородских сборов относит ко времени этой грамоты. После всего сказанного выше не может быть, кажется, сомнений в том, что нижегородцы действительно стояли гораздо ближе к патриарху, чем к троицкой братии. После хронологических соображений И. Е. Забелина можно считать доказанным, что троицкая грамота от 6 октября 1611 года, – та самая, которой приписывали решительное влияние на Нижний Новгород, – застала там уже до нее начатое движение. Дальнейшее изложение покажет, что с самых первых своих шагов нижегородский мир усвоил себе программу Гермогена, то есть стал собираться не только на поляков, но и на казаков. И напротив, нельзя найти никакого следа непосредственных сношений Нижнего с Троицким монастырем за всю вторую половину 1611 года: нижегородцы не искали совета и руководства у троицких монахов.

К сожалению, нельзя с желаемой полнотой и точностью изучить первый момент движения в Нижнем; для этого не хватает материала. Архив нижегородского ополчения, несомненно существовавший, не уцелел, сохранились лишь отдельные и разрозненные документы. Писатели же XVII века мало интересовались местными нижегородскими отношениями; они начинают следить за нижегородским ополчением лишь тогда, когда оно стало общеземским. Поэтому в летописных показаниях встречаются противоречия и недомолвки. Известен их результат – разногласие ученых относительно места, где начал Минин свою проповедь, на торгу или в Кремле, также и относительно тех влияний, которые внушили Минину решимость «возбудити спящих». Не с большей надеждой на безошибочность своих заключений, чем все прочие писатели, высказываем мы наш взгляд на это дело. Следуя И. Е. Забелину, мы думаем, что Минин не ждал троицкой грамоты 6 октября 1611 года и задолго до нее начал свой подвиг. Возбужденный вестями из-под Москвы о погибели Ляпунова, о распадении земских дружин, о переходе правительственной власти в руки казачьих бояр, наконец, о возобновлении самозванщины и появлении имен Маринки и Воренка Минин и без монашеских увещаний мог уразуметь, что земское ополчение привело к торжеству давнего врага земщины – казачества – и что в интересах общественных следует не повиноваться казачьим властям, а противодействовать им. Видение, о котором он сам рассказал в Троицком монастыре, внушило ему смелость выступить открыто на проповедь. По словам Симона Азарьина, Минин начал говорить «пред всеми в земской избе и идеже аще обреташеся» о необходимости «чинить промысел» над врагами. Это указание на земскую избу очень важно потому, что объясняет нам, в какой среде говорил Минин. Принадлежа к числу земских старост Нижнего, управлявших хозяйством городской тяглой общины, Кузьма прежде всего обратил увещание к своим выборщикам в том пункте, где тогда велись все дела тяглого «мира», – в земской избе, которая стояла близ церкви Николая Чудотворца «в торгу» (на Нижнем базаре, недалеко от пароходных пристаней). В этой же избе, вероятно, был написан и первый «приговор всего града за руками»; приговором определялся особый сбор «на строение ратных людей», и произвести такой сбор поручалось Минину. Так, почин ополчения принадлежал бесспорно нижегородской тяглой посадской общине, а в среде этой общины – ее земскому старосте Минину. Он первый «собою начат» пожертвования на ратных; за ним пошли «и прочие гости и торговые люди, приносяще казну многу»[230].

Затеянное посадскими людьми большое дело не могло остаться без огласки. По самой сути своей оно требовало широкого оглашения, потому что нуждалось в общем сочувствии и поддержке. Оно было объявлено и другим чинам нижегородского населения. В какой форме это произошло и как именно устроилось соединение с тяглыми людьми нижегородской администрации, духовенства и дворян, точно неизвестно. Но есть об этом одно предание, которое, хотя и дошло до нас в поздней и малоискусной редакции, дает, однако, ценные исторические намеки. По этому преданию, в Нижнем Новгороде после получения одной из троицких грамот (это могла быть грамота, датированная 6 октября) «нижегородские власти на воеводском дворе совет учиниша»; на совете же том были «Феодосий архимандрит Печерского монастыря, Савва Спасский протопоп, с братиею, да иные попы, да Биркин да Юдин, и дворяне и дети боярские, и головы и старосты, от них же и Кузьма Минин». Совет решил собрать нижегородцев на другой день в Спасо-Преображенский собор в Кремле, прочесть там троицкую грамоту и звать народ на помощь «Московскому государству». Так и сделали. Назавтра собрали горожан колокольным звоном в соборную церковь. Савва читал троицкую грамоту «пред святыми вратами» и говорил народу речь. После него говорил сам Минин. Так, по рассказу рукописи Ельнина, началось в Нижнем дело «очищения» Москвы. Показания этого источника заслуживают внимания в особенности потому, что автор рукописи правильно указал на таких нижегородских деятелей 1611–1612 годов, которых другие писатели несправедливо оставляли в тени. Прежде всего таков протопоп Савва Ефимьев, бывший главой соборного духовенства в Нижнем уже в 1606 году. В августе этого года он с причтом Спасского собора получил от царя Василия Шуйского жалованную грамоту, в которой определялись жалованье, владения и права соборного духовенства. Между прочим, нижегородским игуменам и «попом всего города» вменялось в обязанность «Спасского протопопа Саввы слушати, на собор по воскресеньям к молебнам и по праздникам к церквам приходити; …а не учнут они Спасскаго протопопа слушати… и Спасскому протопопу с братьею… имати на тех ослушникех впервые по гривне». За упорное же непослушание и «небрежение» протопоп имел право даже «сажати в тюрьму на неделю» попов и дьяконов, требуя для этого приставов у воевод и дьяков нижегородских. Таким образом, Савве принадлежало первенство в духовенстве всего Нижнего и рядом с ним мог стать лишь архимандрит первого нижегородского, именно Печерского, монастыря. Рукопись Ельнина это знает и помещает архимандрита Печерского Феодосия и Савву на первом месте среди советников, призванных на воеводский двор. Что за Саввой действительно признавались большие заслуги в деле нижегородского ополчения, доказывается тем, что после московского очищения Савва «с детьми» получил в собственность в Нижегородском кремле у самого собора «государево дворовое место», рядом с таким же государевым дворовым местом, пожалованным Минину. В писцовой книге Нижнего 20-х годов XVII столетия на этих местах описаны уже дворы Нефеда Кузьмина сына Минина и протопопа Саввы Ефимьева. Насколько правильно «Ельнинская рукопись» называет на первых местах Феодосия и Савву, настолько верно указывает она далее на Биркина и Юдина. Они не принадлежали к составу нижегородской воеводской избы, то есть тех властей, которые «на воеводском дворе совет учиниша», но они приняли участие в ополчении и были ближайшими помощниками Пожарского в самом начале его деятельности в Нижнем Новгороде. Стряпчий Иван Иванович Биркин происходил из рязанского рода Биркиных и был в начале 1611 года прислан в Нижний Пр. Ляпуновым «о всяком договоре и о добром совете». Василий же Юдин был, кажется, из нижегородцев, но если он и входил в состав администрации Нижнего, то, во всяком случае, не был воеводским дьяком; эту должность тогда нес дьяк Василий Семенов. Таким образом, все указания «Ельнинской рукописи» на лиц, участвовавших в первом общем нижегородском совете, могут быть признаны основательными, а потому и самое известие рукописи может быть принято как заслуживающее доверия. Основываясь на нем, можно высказать не совсем произвольную догадку, что мысль об ополчении, возникшая сначала в среде тяглой нижегородской общины, была объявлена всему городскому совету в воеводской избе, а на другой день торжественно оповещена всему городу, причем народу сообщена была и троицкая грамота, подходившая своим патриотическим содержанием к настроению нижегородцев. Но чтение этой грамоты в соборе вовсе не показывало, чтобы именно она «возбудила» до той минуты спавших обитателей Нижнего. Сама рукопись Ельнина опровергает такое толкование. По ее рассказу, видение святого Сергия Минину было раньше, чем Минин узнал на воеводском дворе о троицкой грамоте. Прося прочесть грамоту в соборе, Минин прибавил слова: «а что Бог даст»; в них сквозила уверенность, что Бог даст доброе начало предполагаемому ополчению. Такая уверенность могла быть основана лишь на знакомстве с тем подъемом духа, какой был вызван самим же Мининым в тяглых людях Нижнего Новгорода[231].

В таком виде представляется нам начало изучаемого движения. В Минине нашла своего вожака тяглая масса, Савва же Ефимьев явился первым выразителем высших слоев нижегородского общества. За ними увлеклось все население их города, причем служилый люд и духовенство пошли за тяглыми людьми, которым по праву должно принадлежать данное им летописью название «Московского государства последних людей». В их лице действительно последние люди взялись за трудное дело очищения государства и восстановления порядка, с каким не могли сладить ни московские бояре, ни дворяне ляпуновского ополчения. Умудренные неудачей предшествующих попыток, городские мужики с особой осмотрительностью устраивали дела своего ополчения.

Необходимо несколько остановиться на известных обстоятельствах образования денежного фонда в нижегородской «казне» и первоначальной вербовки в Нижнем ратных людей. Устранив те басни, которыми обставлено это дело как в старых хронографах и летописцах (вроде хронографа князя М. А. Оболенского или сборника А. Е. Балашева), так и в новейших сочинениях о Смуте, мы получим согласные свидетельства современников, что нижегородцы прежде всего обязались особыми приговорами жертвовать на ополчение «по пожитком и по промыслом», а затем начали искать годных к бою ратных людей. По приговорам в земской и воеводской избе не один раз назначались чрезвычайные сборы на ополчение, имевшие характер то третьей или пятой деньги, то натуральных сборов, то простого займа у частных лиц до того времени, «покамест нижегородские денежные доходы в сборе будут». В подобных приговорах участвовали вместе с земскими старостами и целовальниками «все нижегородские посадские люди», а кроме того, и нижегородская администрация: «окольничий и воевода» князь Василий Андреев Звенигородский, Андрей Семенович Алябьев и дьяк Василий Семенов. Действие этих приговоров распространялось не только на нижегородский посад, но и на весь уезд, даже на другие города, приставшие к ополчению, – Балахну и Гороховец. Средства, добываемые сборами, имели специальное назначение: они шли на жалованье и корм ратным людям. Для раскладки взимания и хранения этих чрезвычайных сборов было избрано особое лицо, «выборный человек», именно сам Кузьма Минин. Принимая новую обязанность, становясь «окладчиком» по обычному выражению того времени, Минин должен был выйти из числа земских старост: того требовал тогдашний порядок служебных отношений. В силу своих полномочий по окладному делу Кузьма «нижегородских посадских торговых и всяких людей окладывал, с кого что денег взять, смотря по пожитком и по промыслом, и в городы, на Балахну и на Гороховец, послал же окладывать». Как лицо, облеченное властью, Минин действовал на нижегородцев не одним убеждением, а и силой: «Уже волю взем над ними по их приговору, с Божией помощью и страх на ленивых налагая». В этом отношении он следовал обыкновенному порядку мирской раскладки, по которому окладчики могли грозить нерадивым и строптивым различными мерами взыскания и имели право брать у воеводы приставов и стрельцов для понуждения ослушников. Эта сторона дела ввела в соблазн некоторых исследователей: приписав одной личности Минина черты, характеризующие общественный строй, они готовы были в нем видеть человека исключительной крутости и жестокости. Создалось даже обвинение в том, что Минин завел торговлю людьми – «пустил в торг бедняков», чтобы вырученные за них деньги обратить на «очищение» государства. Нечего и говорить, как далек этот взгляд от исторической правды. Если бы даже и было доказано, что при сборах на нижегородское ополчение происходили случаи отдачи людей по житейским записям для того, чтобы добыть денег на платеж Минину, то это не доказывало бы никакой особой жестокости сбора, а было бы лишь признаком того, что житейская запись, хорошо знакомая середине и концу XVII столетия, уже в начале этого столетия была достаточно распространенным видом личного найма с уплатой за услуги вперед. Как бы то ни было, определенные нижегородским «миром» чрезвычайные сборы были сразу же сосредоточены в управлении Минина, который и ведал их сообразно с обычаями тогдашней податной практики. Когда же князь Пожарский пожелал, чтобы хозяйство его рати находилось в опытных руках того же «выборного человека», то Минин ушел с ним в поход к Москве, а сборы на ополчение в Нижнем перешли в совместное ведение нижегородских воевод и земских старост, приговоры которых отчасти нам известны по нижегородской приходной книге 1611–1612 годов и по грамотам того же времени[232].

Так были устроены хозяйственные дела будущей рати. Надобно было устраивать самую рать. Число собственно нижегородских служилых людей по спискам было довольно велико. В 1606–1607 годах нижегородские десятни насчитывали более трехсот дворян и детей боярских разных статей. Но многолетняя смута развеяла служилый люд по разным станам и городам, согнала его с вотчин и поместий, многих свела в могилу. Собрать нижегородских дворян в Нижний и устроить из них правильное войско было нельзя, по крайней мере в скором времени. Одна любопытная частность, сохраненная разрядной книгой, указывает нам на то, что при начале движения в Нижнем там не было никого из местных дворян, так сказать, первого разбора – ни окладчиков, ни выборных и дворовых. Во главе посольства к Пожарскому с посадскими людьми послали «нижегородца дворянина доброго»; но этот добрый дворянин был не «из выбора» и не дворовый, а из обычных «городовых» детей боярских – Ждан Петров Болтин. От прочих подобных он выделялся лишь тем, что имел право на ежегодное четвертное жалованье, был «четвертчиком». Если таким образом не было возможности стянуть в Нижний в достаточном числе своих военных людей, надобно было искать их на стороне. Случай помог нижегородцам. В это время на Руси блуждали служилые люди из городов «от Литовской украйны»: Смоленска, Дорогобужа, Вязьмы. Они были прогнаны со своих земель нашествием Сигизмунда. Через Калугу они пришли под Москву, а там «начальники» приказали испоместить их в дворцовых волостях: смольнян в Арзамасе, а вязьмичей и дорогобужан в Ярополче (ныне г. Вязники на р. Клязьме). Однако из Ярополча скоро прогнал их Заруцкий, а в Арзамасе смольнян «дворцовые мужики не послушали, делить себя не дали, чтоб им быть за ними в поместьях». Долго стояли смольняне под Арзамасом, и у них «бои с мужиками были, только мужиков не осилили: помогали мужикам арзамасские стрельцы триста человек». Не успев здесь, смольняне отправили в Нижний «челобитчиков, чтоб их приняли к себе в Нижний». О нижегородском ополчении услышали и теснимые казаками вязьмичи и дорогобужане: они также двинулись в Нижний. Нижегородцы приняли тех и других «честно»; из них-то и составились первые отряды нового войска. По приблизительному счету Азарьина, смольнян было около 2000 человек, – число очень значительное по тому времени. К этим пришельцам примкнули затем и местные ратные люди: дворяне, стрельцы и служилые казаки. В то же время нижегородские власти начали приглашать из понизовых городов ратных людей «со всею службой итти в Нижний», а из Нижнего под Москву. Таким образом, предполагалось сделать Нижний сборным пунктом многих городских дружин, главным образом тех, которых ждали с востока, из Понизовья[233].

Воеводой над всеми этими дружинами нижегородцы, всем городом, избрали стольника князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Его служба при царе Василии была всем известна. Он был в то время одним из видных боевых воевод, пожалуй, самым видным после Пр. Ляпунова и князя И. С. Куракина. По своему происхождению он принадлежал к знаменитому роду стародубских князей, который поник под частыми опалами московских государей XVI века и опустился с вершин московской аристократии в ее средние слои. Опричнина не лишила этот род, один из немногих, его старой оседлости, но все-таки она не прошла бесследно как для лиц, так и для земельных владений этого рода. В 1566 году посад и городище Стародуба-Ряполовского вместе с многими селами и волостями, а в том числе и с волостью Пожаром, откуда шли князья Пожарские, были отданы Грозным князю Владимиру Андреевичу. В этих местах к Стародубу с его новым удельным князем должны были тянуть «судом и данью» все «вотчины и купли и монастырские и церковные земли»; сами же вотчинники могли служить «вольно, где кто хочет», или московскому государю, или своему князю Владимиру Андреевичу. Другие стародубские вотчины были взяты прямо на государя, и в том числе многие вотчины Пожарских; их перечень можно читать в завещании Грозного. Эти земли впоследствии возвращались старым владельцам, но иногда не на вотчинном праве, а только в качестве поместья. Так, самому Дм. Мих. Пожарскому соседнее с его старинной Мугреевской вотчиной село Нижний Ландех дано было первоначально как поместье; другим же «приселком» к Мугрееву, именно Могучим или Могучевым, Иван Грозный распорядился в завещании как собственностью, а затем этот приселок снова отошел в вотчину князя Д. М. Пожарского. Таким образом, не прогнав Пожарских с их родины на верхнем течении Духа и Тезы, царь Иван, однако, нарушил целость их земельных владений и подчинил их власти – правда, кратковременной и мимолетной – удельного князя. Это было гонение и разорение такое же, какое переживала при Грозном вся вообще удельная аристократия. Но для семьи князя Д. М. Пожарского такое гонение соединялось еще и с прямой опалой. «Мои, государь, родители Пожарские, – говорил князь Дмитрий Михайлович в конце 1602 года, – были, государь, много лет в государеве опале». Родной дед князя Дмитрия Федор Иванович вскоре после взятия Казани был туда сослан и долго оставался на Низу «в государевых опалах», так что не бывал на иных службах. Опалы не окончились со смертью Грозного; около 1599 года, уже во времена Годунова, пришла государева опала на мать князя Дмитрия, рано овдовевшую, и на него самого. Неизвестно, в чем была их вина, но уже в 1602 году до них «милость царская воссияла»; они были прощены, и князь Дмитрий начал свою службу в чине стольника, особенно выдвинувшись в царствование Василия Шуйского как верный ему воевода и администратор[234].

Приведенные сведения помогут нам до некоторой степени определить личность избранного нижегородцами вождя. Соображая положение семьи Пожарских в общем ходе событий второй половины XVI века, прежде всего заметим, что Пожарские были в числе жертв опричнины и созданных ею придворных отношений и порядков. Знатные и богатые, они теряли вотчины и были опалами выброшены из Москвы на должности по местному управлению. Прижатые Грозным, они терпели и при Борисе, его политическом наследнике и последователе. Разумеется, они не могли быть в числе поклонников нового режима и должны были вспоминать старые, лучшие для них времена. В местнических столкновениях своих с князем Б. М. Лыковым в 1602 и 1609 годах князь Д. М. Пожарский упорно стоял на том, что если его «дед или которой родитель» по их грехам в государеве опале и должны были принимать низкие должности, то это никак не может понижать их высокой родовой чести. «Кои, государь, по греху своему, – говорил он, – в государевых опалах наша братья всех родов, и как, государь, до них милость воссияет, и с кем, государь, им случай будет в отечестве, – и они, государь, бьют челом и тяжутся по своей лествице и своим родительми; …и яз, государь, холоп государев, по его царской милости таков же стольник, что и князь Борис Лыков». Этот принцип родословности, не признававший, что опала и отсутствие придворного фавора могут влиять на отечество служилого человека, сближает его сторонника князя Дмитрия Михайловича с княжатами-олигархами, которые восстали с Василием Шуйским против годуновских порядков. Д. М. Пожарский, несомненно, принадлежал к их стороне. Он верно служил правительству Шуйского, а после падения Шуйских считал главой княжеской среды князя В. В. Голицына. В этом смысле он и сказал о нем свои известные слова. В 1612 году, в июле, беседуя с новгородским посольством в Ярославле, Пожарский заметил о В. В. Голицыне: «Надобны были такие люди в нынешнее время! Только б ныне такой столп, князь Василий Васильевич, был здесь, и об нем бы все держались и яз к такому великому делу мимо его не принялся; а то ныне меня к такому делу бояре и вся земля сильно приневолили»[235].

Таков был, на наш взгляд, князь Дм. М. Пожарский. Это – представитель определенного общественного слоя, носитель старой традиции. С такой точки зрения о нем нельзя говорить, как не раз говорилось раньше, что он «тусклая личность», «ничей сторонник», «беспринципный» и «простой русский человек». С высоким понятием о своей родовой чести и с консервативным настроением Пожарский, разумеется, не мог ни служить самозванщине, ни прислуживаться Сигизмунду. Он и в Тушине не бывал и королю ни о чем не бил челом: напротив, крепко бился с тушинцами и первый пришел под Москву биться с поляками и изменниками. Военный талант Пожарского, несмотря на его сравнительную молодость, вполне определился в войнах времени Шуйского. Все это, вместе взятое, создало Пожарскому определенную репутацию и остановило на нем выбор нижегородцев. Хотя Пожарский в то время, когда в Нижнем искали вождя, жил довольно далеко от Нижнего и не в Нижегородском, а в Суздальском уезде, в своей мугреевской вотчине на р. Лухе, однако нижегородцы о нем прослышали и его нашли. Во-первых, Мугреево не было в глуши, а лежало на большой дороге из Суздаля на Балахну и Нижний, и вести о раненном под Москвой его хозяине легко могли дойти до Нижнего. Во-вторых, к 1611 году семья Пожарских в Клязьминском краю стала одной из наиболее знатных и богатых. С тех пор как Шуйские попали в королевский плен и вотчины их кругом Суздаля и Шуи были расхватаны на части по грамотам короля и московских бояр, Пожарские выдвинулись в тех местах на первый план. За свою службу при царе Василии князь Дмитрий Михайлович получил большие земли, именно села на р. Ландихе да слободку Холуй, и за ним считалось уже 1850 четей вотчины и поместья. Не знать такого многоземельного князя в Нижнем не могли[236].

Итак, нижегородцы, собирая к себе отовсюду ратных людей, решили всем городом просить в начальники своей рати Пожарского. К нему было отправлено посольство, состоявшее из архимандрита Феодосия, сына боярского Ждана Болтина и «изо всех чинов всяких лучших людей». Пожарский принял предложение и прибыл в Нижний одновременно с приходом туда из Арзамаса смольнян. А так как время ухода последних из-под Арзамаса известно («в осень о Дмитриеве дни», то есть 26 октября), то этим определяется и время приезда в Нижний самого Пожарского. Князь Дмитрий явился туда в конце октября. С этих пор начинается в Нижнем работа по устройству ополчения и по организации такой власти, которая могла бы собой заменить непризнаваемые Нижним правительства московское и подмосковное. К сожалению, подробности этой работы очень мало известны. Можно, однако, сказать, что для ополченских дел в Нижнем был составлен особый от городского административный штат. Городом управляли раньше и при Пожарском продолжали управлять воеводы окольничий князь Василий Андреевич Звенигородский и дворянин Андрей Семенович Алябьев да дьяк Василий Семенов. А ратными делами заведывали воеводы стольник князь Д. М. Пожарский и стряпчий Ив. Ив. Биркин да дьяк Василий Юдин. Обе власти, каждая от себя, посылали грамоты по городам, действуя хотя и согласно, но в отдельности одна от другой. Любопытно, что в этих грамотах не называется имени «выборного человека» К. Минина, тогда как в нижегородских «приговорах» он упоминается после дьяков и перед земскими старостами. Первое время военных сборов ушло в Нижнем на разбор и устройство наличных сил, главным образом смольнян. Как безземельных, их «пожаловали денежным жалованьем большим: первой статье давали по 50 рублев, а другой по 45 рублев, третьей по 40 рублев, а меньше 30 рублев не было». Насколько велики были эти оклады, видно из того, что сам Пожарский в 1604 году наравне с другими ему сверстными получал всего 20 рублей денежного жалованья при поместье менее 400 четей. Вместе с разбором ратных нижегородские воеводы занимались и сношениями с другими городами и местами, заботясь о том, чтобы вызвать в них сочувствие и содействие. Прося у городов, сначала ближайших к Нижнему, «чтоб им они помогали итти на очищение Московского государства», нижегородцы предлагали городам и волостям не только присылать в Нижний деньги и ратных людей, но для совета и выборных людей. Из Курмыша, например, Пожарский требовал в декабре 1611 года прислать «для справки» в Нижний «дворян и детей боярских и земских лучших людей, изо всех чинов по человеку». Тогда же из Мурашкинской волости «для земского совету велено быть в Нижнем Новгороде старостам и целовальникам и лучшим людям; а велена им во всем слушати нижегородского указу, а на Курмыш денежных и всяких доходов не давати, а платити всякие денежные доходы в Нижнем для московского походу, ратным людем на жалованье»[237].

Чем больше собиралось в Нижнем средств и народа, тем больший авторитет приобретали нижегородские воеводы и бывший при них «земский совет». Не только в Нижегородский уезд они посылали своих агентов с поручениями и приказами, но и в другие города отправляли от себя воевод и правителей. Так, в Курмыш, «по совету всей земли», был послан воеводой нижегородский дворянин «из выбору» Дмитрий Савин Жедринский на место Смирного Васильева Елагина. Еще раньше, в декабре 1611 года, по челобитью «Нижнего Новгорода всяких людей» товарищ Пожарского Ив. Ив. Биркин отправился «в Казань для ратных людей». С ним же поехали в Казань нижегородские духовные и дворяне для совещания. Эта посылка имела для дела особенное значение. В Казани с июля 1611 года не было воеводы, а сидел один дьяк Никанор Шульгин; воевода же боярин Вас. Петр. Морозов ушел под Москву к Ляпунову, собрав всю воинскую силу из Казани, Свияжска и «казанских пригородов». Под Москвой казанцы уже не застали Ляпунова, но остались там с казаками и вместе с ними взяли приступом Новодевичий монастырь. Можно было опасаться, что, поладив с казачьим правительством, они и в Казань передадут свое настроение в пользу таборов. Тогда в тылу у нижегородцев оказались бы не друзья и союзники, а враги. Поэтому из Нижнего в Казань посылают целое посольство, а при нем и своего воеводу, чтобы не только привлечь к себе Казань, но и посадить там свою власть. Власть эта и осталась в Казани. Хотя уже с самого начала в Нижнем были дурные вести о поведении Шульгина, который будто бы увлек и Биркина в «воровство», однако Казань не отказалась от соединения с Нижним и, как видно из грамот Шульгина, писанных в феврале 1612 года, не только сама собиралась в помощь Нижнему, но и других побуждала к тому же. Раздоры казанцев между собой и с нижегородцами начались позднее, когда уже средоточием движения стал Ярославль[238].

Таким образом, городское движение Нижнего Новгорода очень быстро выросло в областное низовское, и нижегородские воеводы стали руководить значительным районом. Едва устроясь у себя в Поволжье, Пожарский от лица всего Нижнего уже спешил обратиться с торжественной грамотой к поморским и «верховым» городам, прежде всего к Вологде и Ярославлю. Призывая их на подвиг «очищения» Москвы, он объявлял им о происходящем в Понизовье движении и излагал его программу. Особенно много говорил он о казачьем «воровстве» и о желании казаков начать «новую кровь», то есть междоусобие, провозглашением Марины и ее сына. Отрекаясь от Воренка, и от псковского Самозванца, и от «литовского короля», Пожарский желал всей землей выбрать нового государя, «кого нам Бог даст», а до тех пор настаивал на единении всех земских людей «в одном совете», чтобы «на польских и литовских людей итти вместе» и «чтобы казаки по-прежнему низовой рати своим воровством, грабежи и иными воровскими заводы и Маринкиным сыном не розгонили». Надеясь на силу объединенной земщины, он уверенно говорил о казаках: «Мы дурна никакого им учинить не дадим», «дурна никакого вором делати не дадим». К сожалению, эта первая грамота Пожарского не имеет точной даты, и, стало быть, нельзя сказать, когда именно «вся земля» услышала бодрый призыв нижегородцев. Во всяком случае, это было не позднее начала февраля 1612 года. Пожарский сообщает в грамоте о выступлении из Казани в Нижний «передовых людей» и стрельцов, которых он и ждал к себе «вскоре»; по словам же одной казанской грамоты можно заключить, что стрельцы со служилыми инородцами пошли из Казани около 9 февраля. Месяц февраль, таким образом, был временем, когда нижегородское движение стало общеземским[239].

Грамота Пожарского, распространяясь по городам, произвела сильнейшее впечатление. Те, кто желал восстановления порядка не с казачьим правительством, устремились в Нижний. «Поидоша изо всех городов, – говорит летопись, – первое приидоша коломничи, потом рязанцы, потом же из Украинских городов многие люди и казаки и стрельцы, кои сидели на Москве при царе Василье». Летописец не напрасно охватил здесь такой широкий круг лиц и мест. Нижегородское движение, начатое посадскими людьми, поддержанное провинциальным служилым людом, руководимое князем высокой породы, имевшее, наконец, определенную национально-охранительную программу, могло вызывать к себе сочувствие очень разнообразных слоев общества, утомленных Смутой и господством чужой иноземной и воровской казачьей власти. Но в то же время, представляя собой опыт объединения консервативной части московского общества, нижегородское ополчение было организацией, направленной против всего, что отошло от старого московского порядка. Его должны были бояться и поляки с московскими «изменниками» и подмосковные «воры» казаки. Если первым предстояло, голодая в кремлевской осаде, терпеливо ждать развязки неизбежного столкновения между нижегородским ополчением и казаками, то казачьи вожди должны были немедля определить свое отношение к происходящему на севере движению. Первые же грамоты Пожарского заставили их действовать, Заруцкий и Просовецкий из-под Москвы задумали овладеть Ярославлем и заволжскими городами, чтобы прервать сообщения с Поморьем и изолировать их друг от друга. Хорошо задуманное дело, однако, не удалось. Ярославцы дали знать в Нижний о появлении в Ярославле «многих казаков» и о походе на Ярославль всей рати Просовецкого. Пожарский понял, что медлить нельзя, и ввиду опасности изменил первоначальный план своих военных действий. Сначала он думал идти из Нижнего прямо к Москве на Суздаль, о чем и писал в первой грамоте в таких выражениях: «А мы… собрався со многими ратными людьми, прося у Бога милости, идем на польских и литовских людей, которые ныне стоят под Суздалем». Он тогда еще не определял точно сборного места всех земских ратей и просил, например, вологжан, подумать, «где вам с нами сходиться». Получив же весть о Просовецком, он оставил мысль о Суздале и «наскоро» послал свой авангард в Ярославль, чтобы захватить этот важнейший узел северных путей раньше, чем туда явятся большие казачьи силы. Начальник нижегородского авангарда князь Д. П. Лопата-Пожарский занял Ярославль раньше Просовецкого и, переловив бывших там казаков, бросил их в тюрьму. За передовыми войсками к Ярославлю двинулись и главные силы нижегородского ополчения, пользуясь еще зимним путем. Они шли на Балахну, Юрьевец, Кинешму и Кострому по правому берегу Волги. Уже из Костромы Пожарский послал отряд на Суздаль и успешно занял этот крепкий город, важный для нижегородцев тем, что он прикрывал подступы от Москвы к нижегородским местам и был ключом всего края, лежавшего на левых притоках Клязьмы. Сам же Пожарский продолжал движение на Ярославль и пришел туда около 1 апреля, усиленный отрядами из многих поволжских городов[240].

Этим закончился первый период деятельности нижегородских воевод. В Нижнем они были местной властью, в Ярославле им было суждено стать общегосударственной. «Общий совет» нижегородский в Ярославле должен был превратиться в совет «всея земли» и был пополнен новыми элементами. Деятельность воевод и этого совета в Нижнем была военно-административной, а в Ярославле получила характер политический. Словом, в Ярославле нижегородская власть преобразовалась в новое правительство всей Русской земли.