Покушение казаков на Ярославль послужило началом открытой борьбы двух ополчений – подмосковного и нижегородского. Оно показало нижегородцам, что казаки считают их как бы мятежным скопом против подмосковного правительства и стараются ограничить их мятежное движение одним Понизовьем. Примирение и соединение обеих сторон в совместных действиях против поляков оказывалось невозможным, и Пожарскому по одной этой причине не было расчета спешить под Москву. Раз казаки не желали отставать от воровства, то есть подчиниться вновь возникающей земской власти, эта власть могла под Москвой стать жертвой нового междоусобия, уже раз сгубившего народное дело. Она должна была поэтому искать себе особого центра, к которому тянули бы все подчиненные ей области. Ярославль мог, скорее всего, быть таким центром, как крупнейший город во всем Замосковье и Поморье. Здесь-то и образовалась временная резиденция нового земского правительства. Пожарский оставался в Ярославле с начала апреля до августа 1612 года.

Прежде историки, верившие писаниям А. Палицына, упрекали Пожарского за его медлительность и за бесполезный простой в Ярославле. В этом обличал Пожарского тот самый троицкий келарь, который в свое время умел не медлить и поторопился уехать к Москве из-под Смоленска, не стерпев бездействия в посольском стане. Больше никто не обличал Пожарского; напротив, летопись умела даже точно указать причины, по которым его «поход замешкался». И действительно, если мы вникнем в обстоятельства того времени, то поймем, что нижегородское ополчение неизбежно должно было задержаться в Ярославле. На это были двоякие причины. Во-первых, ополчение должно было докончить работу не только над своим собственным устройством, но и над объединением тех частей государства, которые присоединились к нижегородскому движению. Во-вторых, оно должно было определить свои отношения к другим силам и авторитетам, которые притязали на власть и влияние в стране. Если поляки были главным и безусловным врагом, если казачество в значительной своей части оказывалось столь же враждебным ополчением, как и поляки, то были еще шаткие и колеблющиеся элементы в подмосковном стане, которых можно было перетянуть на свою сторону; оставались еще и шведские власти в Великом Новгороде, где они устроили нечто вроде особого Новгородского государства, к которому надеялись привлечь и всю Русскую землю. Какую форму примут отношения ярославских властей к новгородским властям и к подмосковным, могло показать только время. В Ярославле же были расположены выжидать. Собираясь для общего «очищения» государства, там не были намерены во что бы то ни стало спешить под Москву. «Не в самом же деле, – говорит И. Е. Забелин, – они шли только на Хоткевича, только пособлять казацким воеводам!» Это казалось нужным одному Палицыну, в Ярославле же, как сейчас увидим, понимали свои цели иначе. Сам Пожарский позднее писал о себе, что он из Ярославля хотел было идти со всеми людьми под Москву, но, «видя злое начинание Ивана Заруцкого и атаманов и казаков, под Москву не пошли, а послали по городом воевод с ратными людьми». Причины такой перемены в своих военных планах нижегородские воеводы объяснили «всей земле» с полной обстоятельностью и откровенностью[241].

Тотчас по приходе в Ярославль, 7 апреля, власти земского ополчения, «бояре и окольничие и Дмитрий Пожарский» с прочими «всякими служивыми и жилецкими людьми», разослали по городам грамоты с извещением о своем ополчении и с призывом к общему соединению. После столкновения с казаками из-за Ярославля власти ополчения уже не стеснялись в отзывах о Заруцком и казаках. Они говорили, что, убив Ляпунова, эти «старые заводчики великому злу, атаманы и казаки, которые служили в Тушине лжеименитому царю», желали всем в государстве «по своему воровскому обычаю владети»; что, захватив власть, казаки и «начальник их» Заруцкий грабили, насильничали и разогнали из-под Москвы служилых людей; что, наконец, казаки снова стали служить самозванцам, Маринкину сыну и псковскому вору (которому в таборах присягнули всем войском 2 марта 1612 г.). Этим самым казаки вернулись к «своему первому злому совету: бояр и дворян и всяких чинов людей и земских и уездных лучших людей побита и животы разграбити и владети бы им по своему воровскому казацкому обычаю». Указывая на казачий «первый совет», то есть на давнее казачье стремление к общественному перевороту, ярославские власти призывали всю земщину сойтись на свой земский «общий совет» и выбрать «по совету всего государства» государя, чтобы стоять с ним вместе «против общих врагов, польских и литовских и немецких людей и русских воров, которые новую кровь в государстве всчинают». Для этой цели общего соединения и царского избрания ярославская грамота приглашала города поскорее прислать в Ярославль «изо всяких чинов людей человека по два и с ними совет свой отписати за своими руками». Наконец, города призывались к участию в жертвах на земское ополчение. Подписана ярославская грамота не одним Пожарским, а боярами В. П. Морозовым и князем В. Т. Долгоруковым, окольничим С. В. Головиным, несколькими стольниками, дворянами и дьяками, гостем Гришей Никитниковым и, наконец, тяглыми людьми (всего до 50 подписей)[242].

Смысл этой грамоты 7 апреля 1612 года совершенно ясен, Пожарский и те пятьдесят человек, которые при нем составляли тогда «общий совет» (пока еще не «всей земли»), объявляют всей земле, что они желают устроить в Ярославле общеземское правительство и в Ярославле же выбрать законного государя. Царское избрание они ставят необходимым условием дальнейшей борьбы с врагами. О походе своем под Москву они не говорят вовсе, просят только города отписать от себя «под Москву в полки», чтобы там отстали от воровства и «под Москвой стояли безотступно». Не может быть сомнения в том, что в Ярославле «очищение» государства не отождествляли с освобождением самой Москвы и, не спеша идти под московские стены, считали более важным образование законной и прочной власти, под управлением которой могло бы сплотиться и окрепнуть утомленное Смутой общество. Московскую же осаду пока предоставлялось вести казакам: для земщины было даже выгодно, что ее враги должны были тратить свои силы во взаимной борьбе под Москвой.

Как известно, царское избрание в Ярославле не состоялось, но прочное временное правительство там было образовано. Состав его, к сожалению, может быть определен лишь приблизительно. В совокупности своей оно представляло собой Земский собор обычной московской конструкции, иначе говоря, оно слагалось из духовного совета, заменявшего патриарший «освященный собор», боярского совета, заменявшего московскую государеву думу, и земских выборных служилых и тяглых чинов. Во главе освященного собора, или «властей», по терминологии летописи, был поставлен живший на покое в Троицком монастыре бывший ростовский и ярославский митрополит Кирилл, тот самый, который был в Ростове перед назначением туда Филарета. Можно, кажется, угадать, почему выбор ярославских воевод остановился на Кирилле и он был вызван от Троицы «на прежний свой престол» сначала в Ростов, а оттуда и в Ярославль. В Ярославле желали иметь такого иерарха, который мог бы почитаться главой всего московского духовенства и мог бы своим присутствием утвердить законность ярославского правительства. Так как патриарх Гермоген умер в начале 1612 года, то его надлежало заменить временным заместителем. Таким, по обычаю, должен был бы считаться новгородский митрополит, первый среди русских митрополитов «местом и святительским седанием», но новгородский митрополит Исидор был в шведском порабощении и со всем Новгородом стал «особно» от Московского государства служить шведскому королевичу. За ним по старшинству следовал казанский митрополит Ефрем, но он был необходим в Казани, где не было воевод и сидел ненадежный дьяк Шульгин. Поэтому ярославские воеводы, чествуя Ефрема, «яко некое великое светило», в то же время не звали его к рати в Ярославль. За казанским митрополитом следующее место принадлежало ростовскому митрополиту, которого местопребывание было всего ближе к Ярославлю. Так как Филарет Ростовский был в польском плену, то вспомнили о его предшественнике и потому поставили Кирилла во главе духовных властей в Ярославле, а в то же время обращались по важнейшим делам и в Казань, к первенствовавшему в иерархии Ефрему. Так образовано было временное церковное управление. Под главенством Кирилла мало-помалу сложился в Ярославле такой церковный совет, который почел себя вправе именоваться «освященным собором»; вместе с земской ратью перешел он потом под Москву и участвовал в царском избрании[243]. Рядом с освященным собором образовался в рати своего рода «синклит». Летописец систематически зовет его словом «начальники», различая деятельность этих начальников и полного состава Земского собора – «всее земли». По изображению летописи, ратью управляли начальники, «докладывая» о некоторых делах митрополиту Кириллу, а о других «думая» со «всею землею», со «всею ратью» или с «Московского государства народом». Грамоты, выходившие из земской рати разумели этих начальников под обычными выражениями: «бояре и воеводы», «бояре и окольничие». К этому прибавлялось всегда особое упоминание о Пожарском, который был по своему положению главного земского воеводы, членом боярского синклита, хотя и не носил думного чина. В некоторых случаях это упоминание отличалось торжественностью и вычурностью; «бояре и воеводы и по избранью всех чинов людей Российского государства в нынешнее настоящее время того великого государства многочисленного войска у ратных и у земских дел стольник и воевода Дмитрий Пожарский с товарищи». Таким образом, ратный синклит состоял из двух слоев: собственно думных чинов и ратных начальников. Это не была нормальная боярская дума, потому что ее уже совсем тогда не существовало, как не существовало и правильного патриаршего совета. Но ратный синклит усвоил себе все функции боярской думы, а вместе с тем пользовался и ее обычным названием, именуя себя «боярами». Личный состав этого синклита не вполне известен; по грамотам можно указать лишь несколько бояр и окольничих, стольников и дворян, в него входивших. Наиболее подробный их перечень находится в грамоте 7 апреля 1612 года, о которой шла речь выше. Если не ошибаемся, до самого соединения ярославской рати с табором боярина князя Д. Т. Трубецкого под Москвой у Пожарского было только два боярина: Вас. Петр. Морозов и князь Вл. Т. Долгорукий. Первый пришел из Казани, где был воеводой, под Москву в июле 1611 года и оттуда перешел в Ярославль; второй, счастливо избежав московского плена, приехал в Ярославль, кажется, из новгородских мест[244]. Наконец, что касается до уполномоченных земских людей, служилых и тяглых, то присутствие их при Пожарском в роли «совета всея земли» уже давно не подвергается сомнению. Было выше указано, что еще в апреле 1612 года Пожарский с товарищами просил города о присылке к нему для совета «изо всяких чинов людей человека по два» с письменными наказами. С такой просьбой Пожарский обратился даже в Великий Новгород, предлагая новгородцам вместе с уполномоченными прислать ему точные сведения об условиях договора Новгорода со шведами. Насколько можно судить по летописи и прочим документам, земские представители собрались в Ярославль и принимали там участие в ведении дел военных, судебных и даже дипломатических. Когда Пожарский послал в Новгород с С. Татищевым посольство, то в него вошли «ото всех городов по человеку», «дворяне разных городов». Когда новгородское посольство приехало в Ярославль, то при его приеме присутствовали не одни «начальники»: Пожарский писал в Новгород, что «ныне изо всех городов при ваших посланниках были многие всяких чинов люди и то слово по вашему письму слышали». Ответ на новгородские предложения обсудили тоже не одни начальники, а весь «народ»: митрополит Кирилл и начальники и все ратные люди», то есть весь ратный совет. Когда на жизнь Пожарского было сделано покушение, виновных допрашивали «всею ратью, и посадские люди» и наказание им назначили «землею ж». Точно так же «все ратные люди» приговорили дать «жалованье, денег и сукон» служилым людям, присланным в Ярославль из-под Москвы в послах от своих товарищей, «украинских людей». Нельзя определить точно состав этой «всей рати» и «всей земли» и изучить действительные отношения ратного совета к руководителям рати, ее «начальникам», но, во всяком случае, не подлежит никакому сомнению, что и иностранцам и русским современникам ратный совет казался правильным и полномочным народным собранием. Именно так оценивает Петрей «московские сословия» или «русские сословия» в Ярославле (die Musscowitischen Stände, die zu Jarosslaw versamleten Reussischen Stände). В русских же актах приговоры ратного совета в Ярославле и под Москвой в 1612–1613 годах прямо называются «советом всея земли» и признаются за распоряжения верховного правительства. На этот совет неизменно опираются во всех своих распоряжениях «бояре и воеводы»; его именем действует и вся ярославская администрация, образованная по привычному московскому шаблону в виде «приказов» и различных «изб», как в самом Ярославле, так и во всех прочих городах, подчинившихся ярославской юрисдикции[245].

Такой вид приняло временное земское правительство. Оно слагалось постепенно; сложность дела и расшатанность общественного строя не позволяли достигнуть скорого и определенного успеха ни в правительственной организации, ни в воинском устройстве. Современники разных направлений – и сторонник ярославского правительства, автор «Нового Летописца», и недоброжелатель ярославцев Палицын – одинаково говорят о различных распрях, розни и нестроениях в ратном управлении. Однако оба они удостоверяют, что ярославская рать была в конце концов приведена к большому благоустройству; по выражению Палицына, в ней «вси иже от воинского чина, и нищии обогатишася и быша конны и вооружены», а по казачьему выражению, земские полки в Москве «богата пришли из Ярославля». В конце стоянки в Ярославле ополчение и его власти представляются наблюдателю уже вполне организованной силой, которой подчинено все Поморье, Понизовье и замосковные места на севере от самой Москвы. Созданием этой правительственной силы достигалось решение ближайшей и важнейшей задачи нижегородского движения. Была образована прочная народная власть, ставшая политическим центром и руководительницей для консервативных слоев московского общества, то есть для служилых людей и мужиков Замосковья и Поморья. Этой власти недоставало только «государя», которого думали избирать в Ярославле. Но царское избрание надобно было отложить ради иных неотложных дел[246].

Новой власти надлежало определить свое отношение к другим властям, желавшим овладеть Русской землей. Не считая поляков, это были казачьи власти под Москвой и шведская власть в Новгороде. С первыми была открытая вражда, со второй – неопределенные отношения. Раньше, чем идти против главного врага, польского короля, Пожарскому нужно было сломить казачество и обеспечить себя от войны со шведами. Против казаков он действует открытой силой. Его войска прогоняют казаков Просовецкого из Суздаля, казаков В. Толстого из Пошехонья, а черкас из Антонова монастыря. Под Угличем князь Дм. М. Черкасский наносит казакам большое поражение, а И. Ф. Наумов отбирает от казаков Переяславль-Залесский. Но вместе с тем всех казаков, которые готовы были отстать от Заруцкого, в Ярославле принимали на службу и давали им «жалованье земское довольное». В некоторых случаях Пожарский даже посылал своих дворян в города, занятые казаками, с прямым поручением, чтобы «казаков уговорити и привести в Ярославль». Словом, в рати Пожарского в отношении казаков стали на том, что было постановлено в первом ополчении 30 июня 1611 года: принимать казаков на службу и обеспечивать землями, деньгами или «кормом», но выводить их из городов, не пускать в администрацию и не давать грабить и своевольничать. Терпели только служилого и подчиненного казака и не признавали вольного, «воровского». В этой борьбе с казаками ярославское ополчение одержало полную победу. При его приближении к Москве Заруцкий побежал из своего табора, «собрався с казаками с ворами, – мало не половина войска», и скрылся на Рязанской украйне. Другая же половина подмосковного казачьего войска, после многих волнений и смут, пошла на московскую подневольную службу. Это был окончательный удар вольному казачеству, после которого оно уже не покушалось овладеть государством и переделать общественный порядок, а ушло на свои «реки» и появлялось в государстве «изгоном» лишь для простого грабежа[247].

Против шведов Пожарскому не пришлось действовать вооруженной силой. Правда, шведский отряд занял угрожающую позицию на Тихвине, на большой дороге от шведского рубежа к Волге. Однако в расчеты шведов вовсе не входило воевать с Москвой. После Клушинской битвы они овладели новгородским побережьем Финского залива, а затем в июле 1611 года «взятьем взяли» острог на Софийской стороне Новгорода. После того и весь Новгород, не имея средств обороняться, сдался им на очень своеобразных условиях. Новгородцы присоединялись к Швеции: «Свейские коруны не яко порабощенные, но яко особное государство, яко же Литовское Польскому». Существовали точно определенные условия этой политической унии, «утвержденные грамоты», содержание которых узнаем из латинского текста и русского пересказа. Новгородское государство рассматривалось в «утвержденных» грамотах как «особное» от Швеции и сохраняло свои обычаи и законы. Оно принимало на новгородский престол «государем» одного из сыновей шведского короля, но притом выражало надежду, что этот же королевич будет избран и «на Владимирское и Московское государство государем царем и великим князем». В таком случае Новгород, по представлению новгородцев, должен был слиться с другими государствами Российского царства, потому что «особно Новгородское государство от Российского царствия не бывало и никогда и в смутные времена от Московского государства Новгород отлучен особно не бывал». Таким образом, находясь в обладании шведской армии, Новгород все-таки считал себя скорее московским городом, чем самостоятельной или шведской территорией. Однако, уступая требованиям победителей, новгородцы образовали у себя особое правительство, которое перед шведской короной представляло собой всю Новгородскую землю. Состав этого правительства лучше всего изучается по подписям на новгородских грамотах той поры. Кроме митрополита Исидора и воевод с дьяками, грамоты подписывают игумены новгородских монастырей, белые попы, дворяне из новгородских пятин, пятиконецкие старосты и простые тяглецы новгородские. Сравнение имен рукоприкладчиков на разных грамотах показывает, что, за немногими исключениями, к рукоприкладству призывались каждый раз новые лица и не в одинаковом числе. Иначе говоря, в Новгороде не было правильного представительного собрания с постоянным составом, а были лишь случайные сходки или совещания, которые созывались воеводой и митрополитом по мере нужды. Все это мало походило на законный порядок свободного самоуправления и не обманывало никого из современных наблюдателей. Проживший в Новгороде все время шведской оккупации Иван Тимофеев очень мрачно изображает состояние Новгорода под шведским господством, говоря, что Новгород в это время был «одержим всяко погано туждих руками». А посол из Ярославля в Новгород Степан Татищев, ездивший туда в начале лета 1612 года, по возвращении своем к Пожарскому «сказал, что отнюдь в Новгороде добра нечего ждати». Ярославское правительство поэтому решило, не увлекаясь мыслью о соединении с Новгородом под властью шведского королевича, тянуть время в переговорах. На предложение новгородских послов избрать Карла-Филиппа на Московское государство оно, со своей стороны, отвечало не отказом, а общим соображением, что неправославного государя на царство избирать нельзя и что следует, во всяком случае, дождаться приезда королевича в самый Новгород. На этом и стало дело между Ярославлем и Новгородом. Обе стороны решили мирно ждать[248].

Нельзя сказать, чтобы ярославские «начальники» успели в Ярославле достичь всего того, что было намечено ими в апрельской грамоте. Они хотели там избрать государя, чтобы с ним вместе стоять «против общих врагов». Но весть о приближении к Москве гетмана Хоткевича с войском и запасами для польского гарнизона Москвы заставила Пожарского двинуться под Москву. Летопись прекрасно передает то смятение, какое овладело казачьим табором при получении там вестей о гетмане. Трубецкой и Заруцкий, несмотря на открытую вражду с Ярославлем, дают туда знать об опасности. Пожарский немедля посылает два отряда своих войск под Москву с приказом стать у северных ворот Каменного города (Петровских и Тверских) и не входить в казачьи таборы, которые были расположены под восточной стеной Китай-города, между рр. Яузой и Неглинной. Появление земских ратных людей под Москвой произвело там смуту. Часть подмосковного ополчения, именно «Украинских городов ратные люди», между прочим, калужане, стоявшие отдельно от казаков у Никитских ворот, обрадовались приходу земской рати и даже послали в Ярославль послов торопить самого Пожарского идти к Москве, «чтобы им и досталь от казаков не погибнути». Казаки же, оценившие, разумеется, должным образом обособление от них земских людей в укрепленных «острожках», пришли в большое беспокойство. Они со своим Заруцким хотели «побити» украинских служилых людей и разогнали их из их Никитского острожка, а затем и сами разделились. Одни с Заруцким отошли в Коломну и оттуда ушли далее на Рязань. Другие же послали посольство к земской рати «для разведания, нет ли какого умышления над ними» со стороны ярославского правительства. Это было начало казачьего подчинения земской власти, заря земской победы. «Атаманы и казаки ото всего войска» нашли Пожарского уже в Ростове, были приняты хорошо и пожалованы «деньгами и сукном». Однако Пожарский все еще не доверял казакам и нарочно замедлил свой поход, остановившись около Троицкого монастыря с целью здесь выработать точное соглашение с казаками, – «укрепитися с казаками, чтобы друг на друга никакого бы зла не умышляли». Хоткевич помешал этому соглашению: весть, что гетман скоро будет под Москву, заставила Пожарского спешить. Ему, по словам летописи, «не до уговору бысть с казаками», и он двинулся от Троицы. На Яузе, вероятно в селе Ростокине, он стал лагерем и послал искать места, «где бы стати» под Москвой. Трубецкой много раз звал его «к себе стояти в таборы», но всегда получал отказ. До уговора с казаками Пожарский и «вся рать» решили «отнюдь вместе с казаками не стаивать». Они поместились особо у Арбатских ворот, сделали здесь острог и «едва укрепитися успеша до гетманского приходу»[249].

Таким образом, одно приближение земской рати к Москве повело уже к распадению сильного казачьего центра – «таборов». По некоторым указаниям, в таборах в то время сидело одних казаков до 5000 человек, не считая воинского люда других чинов и наименований, а кроме того, «под Москвой же во всех полках жили москвичи, торговые и промышленные и всякие черные люди, кормилися и держали всякие съестные харчи». Гнездо это теперь пришло в полное расстройство. Заруцкий увел из него «мало не половину войска», более 2000 человек; остальные не знали, что делать и как вести себя в отношении земской рати, которая не шла на соединение и примирение. Биться с этой ратью уже не было сил; оставалось ждать и «нелюбовь держати» на земских людей за то, что «к ним в таборы не пошли». В таком неопределенном положении было казачье войско, когда 21 августа под Москвой появился Хоткевич. Во время боя с ним казаки не раз меняли настроение, пока не стали решительно против поляков и вместе с Пожарским не отбили врага от Москвы. Однако и это не повело к прекращению распри и недоразумений. Хоткевич отступил от Москвы 25 августа, а уже 9 сентября Пожарский рассылал по городам грамоты с рассказом о воровских замыслах казаков. В таборах Трубецкого находились люди, которые поднимали казаков на новую борьбу с земской ратью и подавали им мысль занять города в тылу Пожарского и «всех ратных людей переграбить и от Москвы отженуть». Пожарский приписывал эту мысль старым тушинцам Ивану да Петру Шереметевым, князьям Григорию Шаховскому да Ивану Засекину и Ивану Плещееву. Впрочем, подобные смутьяны не могли долго мешать тому, что неизбежно должно было совершиться, то есть подчинению таборов ярославскому правительству. В конце сентября или в начале октября 1612 года в таборах совсем оставили мысль о борьбе с земским войском, и боярин Трубецкой уступил стольнику Пожарскому и «выборному человеку» Кузьме Минину. Сначала он настаивал на том, чтобы для решения общих дел ярославские «начальники» ездили к нему, как к старшему, в его таборы. Они же вовсе уклонялись от всяких деловых с ним сношений. Наконец, соглашение было достигнуто: «приговориша всею ратью съезжатися на Неглинне», на нейтральном месте между двух лагерей, и устроили там общие учреждения. Пожарский и Трубецкой писали об этом, что они «по челобитью и по приговору всех чинов людей стали во единачестве и укрепились, что нам да выборному человеку Кузьме Минину Московского государства доступать и Российскому государству во всем добра хатеть безо всякие хитрости; и Розряд и всякие приказы поставили на Неглинне, на Трубе, и снесли в одно место и всякие дела делаем заодно». Хотя в грамотах первое место всегда принадлежало имени Трубецкого, однако на деле Пожарский и Минин были сильнее и влиятельнее родовитого тушинского боярина, так же как ими устроенное земское ополчение было сильнее казачьего табора, наполовину опустевшего. В новом Разряде на Трубе совершилось уже полное подчинение подмосковного казачества условиям московской службы, и казаки Трубецкого стали служилыми казаками. О борьбе с государством мечтала только та часть казачества, которая с Заруцким ушла на верховья Дона[250].