Вторая половина 1611 года была наиболее тяжелой, прямо безотрадной порой для московского общества. И служилых и тяглых людей одинаково угнетало сознание собственного бессилия. Две попытки восстановить государственный порядок привели к плачевной неудаче. Попытка бояр пригласить королевича предала столицу в иноземное обладание; попытка служилых и посадских людей создать земское правительство поставила казачество во главе правительственного порядка. В обоих случаях неосторожный союз земских сил с врагами земщины давал торжество не земщине, а именно ее врагам, и в конце концов московское общество оказалось в полном проигрыше. Оно было лишено всякой общей организации и должно было думать не о торжестве над поляками и казаками, а о сохранении собственной целости. Разъезд служилых людей из-под Москвы, превращение земского правительства в казачье, падение Смоленска и плен великих послов, занятие Новгорода шведами, свержение и заточение Гермогена, гонение на больших бояр в Москве – все это для московских людей было предвестьем близкой погибели, потрясало их умы, угнетало душу. Вопрос о том, что делать, получал значение неотложного и рокового, и на этот вопрос сразу ни у кого не находилось готового ответа.

Теряясь среди ужасающих событий, в отчаянии за будущую судьбу своей родины, многие московские люди ждали своего избавления только свыше и полагали свое спасение в одном небесном заступничестве. Они призывали друг друга молиться, чтобы Господь пощадил «останок рода христианского» и оградил миром «останок Российских царств и градов и весей». Молитвой и покаянием они думали избыть свою беду, которую считали беспримерной. Никакие книги, говорили они, «не произнесоша нам таковаго наказания ни на едину монархию, ниже на царства и княжения, еже случися над превысочайшею Россиею». Подъем религиозного чувства достигал чрезвычайного напряжения и выражался в чудесных видениях, в истинность которых верили не только те, кому бывали видения, но и все те, кто о них слышал. Во Владимире простая посадская женщина объявила воеводе, что к ней ночью «в свете несотворенном» являлась «пречудная жена» и велела ей проповедать всему городу пост и молитву, обещая, что Господь услышит моление и «даст земли тишину и благодетельное житие». Владимирцы по слову молодой женщины постились и молились три дня, известили об этом другие города и им «заповедь дали поститися и молитися Богу три дни по явлению». Осенью 1611 года, вместе с владимирским «видением», оглашено было видение нижегородское, отнесенное к маю 1611 года. В «полках» под Москвой появился «свиток, неведомо откуду взяся». В свитке была изложена повесть о том, какое видение некто «многогрешный Григорий» видел в Нижнем Новгороде. В «храмине» этого никому не знаемого Григория произошло несказанное чудо: к одру его спустились два небожителя и дали ему откровение о будущей судьбе Московского царства. Они так же, как «пречудная жена» во Владимире, указали на необходимость трехдневного поста и покаянной молитвы и обещали очищение государства. От них Григорий узнал, что по очищении Москвы надлежит воздвигнуть храм «близь Василия Блаженнаго» и что в этом храме на престоле на «бумаге не писанной» будет чудесным образом изображено «имя, кому владети Московским государством». Несмотря на грубоватую конструкцию «повести» Григория, она произвела сильнейшее впечатление в полках под Москвой: «от того же писания и пост зачася», – говорится в летописи. Пост притом был так строг, что «многие младенцы помираху с того посту». Так как Григорий с его повестью не были ведомы в самом Нижнем Новгороде, то летописец пришел в смущение. Отметив, что «в Нижнем же того отнюдь не бяше и мужа Григория такова не знаху и посту в Нижнем не бысть», летописец называет все это дело «тайной, неведомо от Бога ли, или от человека» и признается, что не смел положить в забвение этой тайны, «видячи такую к Богу веру». Его поразило то же, что поражает и позднейшего наблюдателя: глубина религиозного чувства, в котором русские люди черпали тогда не только утешение, но и мужество для борьбы с бедой. По личному признанию Кузьмы Минина, источник его собственной решимости поднять ополчение таился в чудесном видении, которое явило ему высшую волю и дало пророческие указания. Минин сам рассказал об этом в 1612 году троицкому архимандриту Дионисию; «от уст» же Дионисия рассказ Минина был записан известным Симеоном Азарьиным, который очень хорошо знал цену правдивому слову. Всего, стало быть, из вторых рук передается нам повесть о том, как преподобный Сергий, явясь во сне Минину, велел ему «казну собирати и воинских людей наделяти и итти на очищение Московского государства», прибавляя, что «старейшие в таковое дело не внидут, наипаче юннии начнут творити». Минин уверовал в видение лишь тогда, когда оно повторилось и когда он был наказан болезнью за свое «небрежение». Принявшись за дело ополчения, «глаголя предо всеми в земской избе и идеже аще обреташеся», он убедился, что святой Сергий истинно предрек, будто «юннии преже имутся за дело». Именно молодежь нижегородская увлекла отцов на новый подвиг[226].

Глубокая и горячая вера давала утешение потрясенным душам, укрепляла их в терпении и, возвышая над мелкими побуждениями страха и корысти, готовила их к подвигу и жертвам. Но молитва и пост не указывали, какой надобен подвиг и какие потребны жертвы. Чтобы знать, что делать и как поступать, необходимо было знакомство с политическим положением и понимание действительных политических условий и отношений. На окраинах государства, вдали от обоих «правительств», московского и подмосковного, не легко было судить о делах. Довольствуясь слухами или краткими сообщениями грамот, присылаемых из соседних городов, провинциальные московские люди понимали ясно лишь одно то, что государство гибнет и что необходимо новое усилие для его «очищения» от врагов. Но что надо сделать для этого очищения, они не разумели. Увещания московского правительства о соблюдении верности Владиславу никто не желал слушать, а призыв казачьих бояр, Трубецкого и Заруцкого, о соединении с ними и о помощи им возбуждал неразрешимые сомнения после мученической смерти Ляпунова. Страна не верила ни тому ни другому из враждующих станов, но она не имела никаких иных вождей и правителей, которые так же уверенно, как в свое время Скопин и Ляпунов, увлекли бы за собой народную массу, организовали ее и сами стали бы во главе народных ополчений. Не видя таких вождей и не имея их практического руководства, русские люди тем охотнее и внимательнее прислушивались ко всякому голосу, который давал им сведения, совет и указания, предлагал некоторым образом программу действий. Таких голосов было много: в каждой городской грамоте давались указания и советы стать «заодин на разорителей» государства. Но все эти голоса повторяли, в сущности, лишь то, что писали в своих посланиях заточенный поляками патриарх Гермоген и освобожденная от тушинской осады братия Троицкого монастыря. За недостатком боевых вождей, которым мог бы верить народ, народным движением начинали руководить духовные отцы, которым народ не мог не верить. В патриархе он видел привычного ему руководителя, высокий образец мужества и стойкости, борца «единым словом», второго Златоуста. Братия троицкая собственным страданием в долгой осаде от «воров» стяжала право на общее уважение и внимание. Однако послания патриарха и троицкой братии не были согласны: в них предлагались такие способы действия, которые не были совместимы. Между советами Гермогена и троицких монахов надобно было выбирать, потому что в них заключались совсем различные политические программы.

О том, что говорил патриарх, можно заключить по его грамоте, написанной в августе 1611 года. В то время под Москвой только что взяли верх казачьи вожделения, и Заруцкий почувствовал себя хозяином положения. Близость его к Марине Мнишек, известная всем, подала повод к упорному слуху, что Заруцкий желает «на царство проклятого паньина Маринкина сына». Этому слуху поверил и Гермоген. Зная истинное положение дел в таборах и очень хорошо понимая, какие беды московскому обществу может нанести торжество казачьей стороны под Москвой, он отнюдь не желал допустить образования казачьего правительства с воровским царем во главе. В те дни, именно около 5 августа, победа Я. Сапеги над казаками освободила московские цитадели от полной осады и их население, польское и русское, могло свободно через устье Неглинной выходить из Кремля и входить в него. Этим воспользовались не одни осажденные, но и их враги – московские патриоты. Некоторые из них, «бесстрашные люди», проникли в Кремль к своему «учителю и новому проповеднику» патриарху Гермогену, и патриарх получил возможность передать им вместе с пастырским благословением свои взгляды и мысли. Он не только вел с ними устные беседы, но и дал одному из «бесстрашных людей» Роде Мосееву наспех составленную грамоту к нижегородскому «миру». Родя, не раз ходивший от нижегородцев к патриарху, бережно донес пастырскую грамоту в Нижний 25 августа 1611 года. Гермоген так поспешно писал свое послание, что даже не означил, в какой именно он город пишет. «Благословение архимандритом, – начинает он, перечисляя чины нижегородского населения, – и игуменом и протопопом и всему святому собору и воеводам… и всему миру; от патриарха Ермогена… мир вам и прощение и разрешение; да писати бы вам из Нижнего…» Только по этим словам «из Нижнего» да по дальнейшим упоминаниям о Нижнем Новгороде можно определить, кому назначал патриарх свою грамоту. Цель этой грамоты, как и устных речей Гермогена, сводилась к тому, чтобы показать земщине в настоящем свете поведение казаков. Указания на «воровство» казаков под Москвой шли по городам и раньше патриаршей грамоты. Тотчас по смерти Ляпунова Казань, например, сослалась с Нижним и с другими городами в Понизовье о мерах осторожности против казачьих покушений. Между ними было решено жить в согласии; не менять городской администрации, то есть не принимать новых воевод от казачьего правительства; не впускать в города и казаков; государя избрать «всея землею Российские державы»; «а будет казаки учнут выбирати на Московское государство государя по своему изволенью одни, не сослався со всею землею, и нам того государя на государство не хотети». Города, таким образом, сами остерегались совместных действий с казаками, и в этом отношении грамота патриарха не давала им ничего нового. Ново в ней было лишь то указание, что казаки, принимая Воренка, склонились к возобновлению самозванщины. Патриарх поручал нижегородцам писать в Казань, на Вологду, на Рязань «да и во все городы», чтобы оттуда послали «в полки» под Москву увещания, «учительные грамоты» с запрещением брать на царство Воренка. Гермоген желал, чтобы, сверх письменных увещаний, нижегородцы послали в полки и по городам со словесными речами тех самых «бесстрашных людей свияженина Родиона Мосеева да Ратмана Пахомова», которые не один раз прежде хаживали к самому патриарху «с советными челобитными». Эти люди должны были патриаршим «словом» говорить в городах о посылке в полки увещательных грамот, а в полках «говорити бесстрашно, что проклятый (Воренок) отнюдь ненадобе». Шедшая от патриарха новость о Воренке, имея все гарантии достоверности, должна была оказать решающее влияние на настроение земщины в отношении казачества. Уклоняясь в старое «воровство», призывая к власти «Маринку» с ее сыном, казаки тем самым обращались в лютых врагов земщины, страшных особенно потому, что они в данную минуту обладали правительственной организацией. Волнение, овладевшее патриархом, и та торопливость, с какой Гермоген призывал на борьбу с казачьей затеей, показывали, что он придает очень важное значение внезапному отрождению самозванщины. Должна была производить сильное впечатление и та особенность письма патриарха, что в нем не было ни одного слова о поляках и короле, а все внимание земщины призывалось на казаков и Воренка. Патриарх указывал на них как бы на главного и опаснейшего врага[227].

Нижний немедленно распространил грамоту Гермогена по другим городам, и города, послушно принимая патриаршее слово, давали друг другу обещание не признавать казачьего царя и «против его стояти единодушно». Там, где шли за патриархом, готовы были, стало быть, и на бой с казаками, почитая их за такого же врага, каким была овладевшая Москвой рать иноплеменников и изменников. Иного направления держалась братия Троицкого монастыря.

История этого монастыря в Смутное время очень известна. Находясь вблизи столицы и на одной из главных дорог всего государства, блистая великим именем своего основателя, кипя богатством и многолюдством «в селех работные чади крестьянства», Сергиева обитель была одним из заметнейших населенных мест всей страны. Перенеся осаду от тушинских воевод, она быстро стянула к себе людей и средства из подчиненных ей волостей и приписных монастырей. По «вине и промыслу» троицкого архимандрита Дионисия обитель распорядилась своим добром и трудом своей работной чади всецело на пользу ближних. Московское «разорение», то есть погром и сожжение Москвы в марте 1611 года, указало Дионисию, кому и как необходимо помогать. Из Москвы, как и из других мест, «всеми путьми быша беглецы» к Сергиеву монастырю. Разоренные люди нуждались в крове, уходе и лекарствах, а многие, уже не нуждаясь в помощи, ожидали лишь христианского погребения. Монахи и монастырские слуги и крестьяне строили больницы, «дворы и избы разные на странноприимство всякому чину»; собирали запасы на содержание презреваемых в этих больницах и дворах; питали и лечили больных и слабых; хоронили умерших; «по путем и по лесам ездили и смотрели того, чтоб звери не ели, и мученых от врагов, мертвых и умирающих, всех сбирали». Такая деятельность вышла далеко за стены обители. Больницы и богадельни были помещены «во округе монастыря», в слободах и селах; «приставы с лошадьми» постоянно ездили по дорогам; хлеб и запасы тянулись к монастырю издалека. Все это нуждалось в военной защите и в особом покровительстве власти, так как обычного гражданского порядка не существовало. Единственной же властью, на которую мог опереться монастырь, в ту пору была власть подмосковного ополчения, сперва земского, при жизни Ляпунова, а затем казачьего, после его смерти. Монастырь отстоял всего в 60 верстах от Москвы и входил в сферу казачьего ведения и влияния. Он поневоле должен был завязать постоянные и тесные сношения с казачьими подмосковными таборами, принимать от них помощь и защиту и, в свою очередь, помогать им. Есть, например, отказная грамота бояр и воевод Трубецкого и Заруцкого, данная 20 августа 1611 года по челобитью архимандрита Дионисия и келаря Авраамия на земли в Тарусском уезде, приобретенные Троицким монастырем в силу духовного завещания. Монастырь таким образом искал утверждения своих прав у казачьего правительства. В свою очередь, и это самое правительство обращалось в трудные минуты за помощью и содействием к монастырю. Осенью 1611 года, когда казачьи таборы были стеснены подошедшим под Москву войском гетмана Хоткевича, Трубецкой «с товарищи и со всеми атаманы писали в Троицкий Сергиев монастырь со многим молением о свинцу и о зелии (порохе) и паки моляще, чтобы (из монастыря) писали грамоты во все городы о помощи». Монастырские власти исполнили казачье «моление»; послали грамоты, снарядили даже послов в города «для сбору ратных людей», а в таборы отправили «пеших троицких слуг и служебников с свинцом и с зелием». Так, из соседства монастыря и таборов проистекала необходимость совместных действий, согласия и взаимопомощи. При этих условиях монастырь не мог говорить так, как говорил Гермоген. Для патриарха таборы были вражеским станом, для монастыря они были правительственным центром; патриарх предостерегал города от общения с подмосковным войском, а монастырь взывал к тем же городам о помощи этому войску и о соединении с ним на общего врага. Сидя в тюрьме на Кирилловском подворье, Гермоген был совершенно свободен от всяких партий и влияний, действовавших в московском обществе, а монастырские власти, трудясь на просторе, были связаны по рукам и ногам своими отношениями к возобладавшей временно казаческой власти[228].

Это обстоятельство заметно отразилось и на знаменитых троицких грамотах 1611–1612 годов. Они были обращены ко всей земщине и звали ее на борьбу с ляхами и изменниками, сидевшими в Москве. Во всех сохранившихся от 1611 года подобных грамотах троицкие власти зовут города на помощь таборам и на соединение с подмосковными воинскими людьми. Сперва, еще при жизни Ляпунова, власти пишут: «Ратными людьми и казной помогите, чтоб ныне собранное множество народу христианского войска здеся на Москве скудости ради не разошлося». Когда же Ляпунова не стало и служилые люди разбрелись, а Хоткевич теснил казаков, монастырские грамоты просят: «Ратными людьми помогите, чтоб ныне под Москвой скудости ради утеснением боярам и воеводам и всяким воинским людям порухи не учинилось никоторыя». В монастыре как будто не делают различия между Ляпуновым и Заруцким и в грамотах молчат о той розни, которая сгубила ополчение. В течение всего 1611 года Дионисий и его «писцы борзые» еще верят в возможность общего действия и прочного единения казачества и земских слоев и рознь их представляют временной и случайной. «Хотя будет и есть близко в ваших пределех которые недоволы, – пишут они в города, – Бога для отложите то на время, чтоб о едином всем вам с ними (т. е. подмосковными воинскими людьми) положити подвиг свой… Аще совокупным и единогласным молением прибегнем ко всещедрому в Троице славимому Богу… и обще обещаемся подвиг сотворити… милостив владыка… избавит нас нашедшия лютыя смерти и вечного порабощения латынского». Не нужно сомневаться в искренности этих строк и думать, что троицкие монахи или «очень мало знали» о положении дел, или же склонны были «мирволить» казачеству. Разумеется, они видели разладицу и казачье «воровство» под Москвой, но они оценивали его иначе, чем патриарх. Для них подмосковные «бояре» были общеземским правительством, и, пока оно не было заменено другим, более законным, они считали обязанностью ему повиноваться и поддерживать его. О смутах же в среде этого правительства, пока они казались преходящими, монахи должны были молчать уже из простого приличия и из боязни оглашением их повредить делу народного единения. Настроение монастырской братии, однако, изменилось в 1612 году, когда она увидела, что в Ярославле образовалась новая власть, а под Москвой окончательно взяли верх «воровские заводцы». Тогда, уже не мирволя этим «заводцам», Дионисий с братьею приглашал князя Пожарского и других воевод «собраться во едино место» отдельно от казаков или идти в самый Троицкий монастырь и действовать оттуда для освобождения Москвы, не сливаясь в одну рать с воровскими заводцами[229].

Итак, грамоты патриарха и грамоты троицких властей говорили московским людям не одно и то же. Патриарх призывал московских людей сплотиться для борьбы не только с польской властью, но и с казачьим беззаконием, а троицкая братия звала города соединиться с казачеством и поддержать его в его борьбе с поляками и литвой. Примирить и совместить советы Гермогена и Дионисия было невозможно: они предполагали совершенно различные комбинации политических сил и исходили из взаимно противоположного понимания казачества. Для Гермогена казачество было противогосударственной силой, с которой нужно было бороться как с врагом; это был старый московский взгляд, воспитанный наблюдениями над десятилетней Смутой. Дионисию же и его братии казачество до начала 1612 года представлялось силой, ставшей за весь народ «для избавления нашея истинныя христианския православный веры»; это был новый взгляд, созданный в ополчении Ляпунова, когда в казаках стали видеть желанных союзников и прямых борцов за национальное дело. Какой из этих взглядов был усвоен так называемым нижегородским ополчением, решить нетрудно. Смерть Ляпунова и возобновление самозванщины, в подмосковных таборах показали земщине, как опасна идеализация казаческой среды, – и все замосковные, понизовые и поморские города и волости, поднимаясь в исходе 1611 года на подвиг очищения Москвы, усвоили себе то отношение к казачеству, какое находим у Гермогена. Это необходимо помнить при обсуждении вопроса как о возникновении народного движения в Нижнем Новгороде, так и о руководящих его началах.