Итак, патриарх, лишенный возможности действовать правильно через «освященный собор», «царский синклит» и «совет всея земли», обратился прямо к народной массе, вызывая ее стать на защиту отечества. В этой массе, потерявшей привычное для нее руководство столичной власти, скоро должны были обнаружиться свои вожаки, должен был образоваться свой руководящий круг излюбленных авторитетных людей. Естественно, что в этом отношении наибольшее значение выпадало на долю тех лиц, которые стояли во главе местных общественных организаций. Чем крупнее и сильнее была подобная организация, тем шире и действительнее было влияние ее представителей, тем виднее они становились сами. Простое соображение говорит нам, что первенствующее значение в народном движении должны были получить воеводы и дворяне крупнейших городов и уездов и выборные власти наиболее людных и зажиточных общин. Если в податных слоях подъем народного чувства вызывал готовность жертвовать имуществом и людьми, то в среде наиболее видного провинциального дворянства чувствовалась не одна необходимость жертв, но и обязанность взять в свои руки предводительство народным движением. С падением боярского правительства в Москве и с разложением центральной администрации под властью «изменников» общественное первенство переходило к наиболее «честным» людям провинциального служилого класса. Когда стало известно, что в Москве «владеют всем» изменники и поляки, что «дьяки с доклады» приходят к Гонсевскому не только «в верх», то есть во дворец, но «и к нему на двор», что большие бояре посажены «за приставы», а «по приказом бояре и дьяки в приказах не сидят», то в уездах служилые люди «больших статей» поняли, что общественная вершина разрушена и что теперь они оказываются наверху московского общественного порядка. Они нередко были связаны родством со столичным дворянством, «выбор» из их среды служил постоянно в самой Москве с московскими дворянами, поэтому московские события им были понятны и близки. Они настолько живо чувствовали необходимость заступиться за своих угнетенных в Москве товарищей и родных и встать на защиту всей народности и церкви, что раньше прямого призыва со стороны Гермогена уже справлялись о течении дел в столице и обсуждали политическое положение[210].

В этом отношении особенно энергичны были рязанцы, у которых, как уже было выше показано, образовались тесные связи со столицей за время тушинской осады. Благодаря этим связям рязанское дворянство привыкло играть деятельную роль в московских делах и даже получило решающее значение в перевороте, низложившем Шуйского. Избрание Владислава Москвой совершилось не без сочувствия и участия рязанцев. Воевода рязанский Прокопий Ляпунов, по словам Жолкевского, «радовался (content byl), услышав, что бояре учинили с гетманом договор о королевиче». Он послал к гетману с приветствием своего сына Владимира и доставлял польскому войску продовольствие из своего Рязанского края. Его брат Захар Ляпунов был в числе земских послов к Сигизмунду и под Смоленском не один раз получал от короля жалованные грамоты на земли. Со стороны главных послов Захар даже вызвал обвинение в «воровстве» и измене, так как он, бражничая с «панами», смеялся над Филаретом и Голицыным и обвинял их в самоуправстве. Но рязанские вожаки только до тех пор дружили с литвой и поляками, пока не увидели признаков королевского двуличия. Когда возникли сомнения в том, что королевич приедет в Москву, Прокопий Ляпунов сделал запрос об этом московским боярам и стал показывать неприязнь к полякам и московскому правительству. Поляки позднее, в 1615 году, взвели на Пр. Ляпунова обвинение в том, что он сам желал «сесть на государстве» и потому интриговал против них. Но ничто не подтверждает такого обвинения. В обнаруженных московской властью тайных сношениях Прокопия со стольником Вас. Ив. Бутурлиным в Москве и с братом Захаром под Смоленском нет следов личных вожделений Прокопия. Бутурлин московскими боярами был уличен лишь в том, что «в Москве все вылазучивши, к Ляпунову на Рязань отписывал» и уговаривался с ним ночью ударить на поляков в Москве и побить их. О Захаре Ляпунове было дознано лишь то, что он «из-под Смоленска с братом своим с Прокофьем ссылается грамотками и людьми; а которые люди были с ним, с Захарьем, под Смоленском и он тех людей своих из-под Смоленска отпущал на Рязань к брату своему Прокофью, – и те люди ныне объявилися у брата его». Всего вероятнее, что Прокопий, собирая под рукой сведения о Сигизмунде, раньше многих других и даже независимо от Гермогена узнал об опасности, какая грозила Московскому государству, и готовился встать на защиту его самостоятельности, не задумываясь пока о том, кто сядет впоследствии на государство в Москве. Положение Прокопия Ляпунова на Рязани давало ему особую силу и влияние. Во-первых, он был облечен властью воеводы и в то же время принадлежал к составу местного дворянства; административные полномочия соединялись у него с возможностью житейского влияния на среду, ему давно близкую и хорошо известную. Во-вторых, он уже несколько лет в качестве главного воеводы действовал в крае, имевшем для столицы особенное значение. Рязань снабжала Москву хлебом и содержала своим земельным фондом лучшие отряды Московского гарнизона. Владея, по словам Жолкевского, большим расположением (fawor) народа, сознавая свою силу и влияние, понимая значение своего края в ряду московских областей, Пр. Ляпунов должен был ценить себя очень высоко. Именно потому он и считал за собой право и обязанность вмешиваться в общегосударственные дела и возвышать свой голос перед членами боярской думы, к числу которых он и сам принадлежал по чину думного дворянина. Именно этим, а не желанием престола следует объяснять движение, начатое Ляпуновым против Сигизмунда тотчас же, как патриарх обратил к Ляпунову свое воззвание[211].

Одновременно с движением на Рязани началось одинаковое движение и в других московских областях. Перечислить эти области нет возможности, потому что грамоты, относящиеся к данному моменту Смуты, не указывают точно первоначальных очагов восстания против польской власти, а ограничиваются лишь глухим упоминанием о «многих городах», которые от королевича «отступили». Но, во всяком случае, одним из таких первоначальных очагов был Нижний Новгород. Выше не раз указывалось то значение, какое имел этот крупный город для восточной части Московского государства. Обладая большим рынком и сильной крепостью, Нижний послужил надежным базисом для военных действий в Клязьминском краю во время борьбы с Тушином в 1608–1609 годах. Тогда он представил собой центр для очень значительного района волжских и окских областей. С таким же значением центра выступил он и в 1610–1611 годах, в пору движения против Владислава. Очень рано, еще в декабре 1610 года, завязались у Нижнего Новгорода постоянные сношения с Гермогеном, продолжавшиеся и весь 1611 год. Нижегородский «мир» в полном составе – от архимандритов, воевод и земских старост до стрельцов, казаков и служилых иноземцев – не один раз посылал к патриарху ходоков «бесстрашных людей»: сына боярского Романа (или Ратмана) Пахомова и посадского человека свияженина Родиона Мосеева. Эти люди проникали к патриарху даже тогда, когда он был под арестом, и носили к нему «советные челобитные» и «отписки» от нижегородцев, а от него просили «подлинных вестей» и указаний, что делать. Уже 12 января 1611 года Пахомов и Мосеев приехали в Нижний от патриарха и привезли его словесные инструкции – знак, что сношения Гермогена с Нижним были налажены еще в ту пору, когда только что возникала решимость на открытую борьбу с Сигизмундом. Полученные вести Нижний распространял по другим городам и таким образом брал на себя как бы руководство движением, становился в его челе. Такое же руководящее значение получал и центральный город Среднего Поволжья – Ярославль. Движение в нем против поляков возникло очень рано, и, по сообщению самих ярославцев, даже прежде, чем патриарх начал писать к Ляпунову свои грамоты. В феврале 1611 года ярославцы сообщали в Вологду, что к ним ранее «с Москвы паны приезжали» и теснили их поборами и что в Ярославле самостоятельно, до всяких указаний из Москвы, решили сопротивляться панам. «И как, господа, – говорили ярославцы волгожанам, – мы панам в кормех отказали, что нам кормов давать невозможно, а се мы крест целовали на том, что было панам на Москве и во всех городах Московского государства не быти, – и на Москве, господа, от литовских людей… почало быть утесненьем и насильство великое и с Москвы, господа, святейший Ермоген… и московские люди писали на Рязань» и т. д. Стало быть, Ярославль зашевелился самостоятельно, и ярославцы очень рано поднялись против поляков сами по себе всем городом. Их военные приготовления были закончены уже в феврале, и в последнюю неделю февраля ярославские дружины уже вышли в поход. В городе остались с воеводой И. В. Волынским «дворяне старые для всякого промыслу: всех выбивати (на службу) и по городом писати». От этих-то стариков с ярославским духовенством и посадскими людьми шли по городам (между прочим, «в царствующий преславный град Казань») прекрасно написанные грамоты, из которых видно, что ярославский «мир» считал себя средоточием всех северных областей. Он призывал к себе с Севера дружины для общего похода к Москве и выборных людей для совета и почитал своей обязанностью разъяснять другим городам положение дел в государстве. «Мы вам не от одного Ярославля пишем, – сообщали в Казань ярославцы, – а объявляем вам, – всему миру, что здеся делается»[212].

Таким образом, речи патриарха Гермогена, обращенные к его пастве и призывавшие ее на подвиг, пали на земле доброй и дали плод. Население крупнейших общественных центров было уже готово встать на защиту народной самостоятельности от иноземного покушения и по первому слову Гермогена рванулось к Москве с такой быстротой, какая может удивить наблюдателя, знакомого с обычной медлительностью массовых московских движений. Около Рождества 1610 года начал «второй Златоуст» Гермоген свой открытый призыв к народу на Рязани и на Поволжье, а уже 8 февраля началось движение нижегородских отрядов к Москве; 21 февраля ярославский передовой отряд, «первая посылка», выступил под Москву; 28 февраля пошла и вся ярославская рать с «нарядом», то есть с орудиями; 3 марта Ляпунов с «нарядом» и с гуляй-городом вышел к Москве уже из Коломны. Во второй же половине марта к Москве подошли уже многие земские и казачьи дружины, и у стен сожженной столицы образовалось знаменитое подмосковное ополчение 1611 года.

Интересен его состав. Сообщенная в Казань из Ярославля в марте 1611 года «роспись кто из которого города пошел воевод с ратными людьми» дает нам такой перечень. К Москве двинулись с Рязани с Пр. П. Ляпуновым «Рязанские городы и Сивера»; из Мурома с окольничим князем Вас. Фед. Масальским «муромцы с окольными городы»; из Нижнего Новгорода с князем А. А. Репниным «понизовые люди»; из Суздаля и Владимира с Артемьем Измайловым и Просовецким «окольные городы да казаки волжские и черкасы»; с Вологды с Ф. Нащекиным поморских городов люди; с Романова с князьями В. Р. Пронским и Ф. Козловским мурзы, татары и русские люди; из Галича П. И. Мансуров «с галицкими людьми»; из Костромы князь Ф. И. Волконский «с костромскими людьми». К этому перечню ярославцы прибавляли в своих грамотах, что «пошли на сход к тем же воеводам» кашинцы, бежечане и угличане и что у них самих в Ярославле собраны к походу под Москву: «ярославцы дворяне и дети боярские» с воеводой И. И. Волынским; «полный приказ пятьсот человек» московских стрельцов, удаленных боярским правительством из Москвы в Вологду, но оставшихся в Ярославле; казаки «старые» ярославские да служилые казаки «Тимофеева приказа Шарова», пришедшие в Ярославль из Великого Новгорода вместе с астраханскими стрельцами после службы в рати М. В. Скопина; наконец, «с монастырей и с земли даточные люди многие». В этих перечнях узнаем знакомых нам участников движения 1608–1610 годов: дворян «заречных» городов, клязьминских и заволжских мужиков да остатки новгородских войск Скопина-Шуйского. Первые из них сидели с Шуйским в московской осаде и держали за царем Василием Рязань и Коломну; вторые прогнали тушинцев с Волги и Клязьмы; третьи пришли на освобождение Москвы с Волхова, Меты и волжских верховий. Верная служба московскому правительству и вражда к Тушину соединяла их в одном движении в течение 1608–1610 годов и приучила их к политической солидарности. Призыв Гермогена указал им, вместо побежденного Тушина, нового врага, и они, легко возобновив свои прежние сношения, скоро и согласно встали для нового подвига на защиту исконного государственного порядка.

Но к этим старым борцам за народное дело теперь пристали люди иных общественных течений. Все, что прежде в Замосковье держалось Тушина, теперь увлеклось в движение против польской власти. Дети боярские разных городов, романовские татары, казаки московские и черкасы, прежде действовавшие во имя Вора, а после его смерти застигнутые в замосковных городах патриотическим подъемом народного сознания, пошли теперь на «очищение» Москвы «в сход» к главным вожакам земщины. Присоединение старых врагов не испугало московских патриотов. Напротив, они радовались умножению своих ратей новыми воинами и обращались ко всем русским людям с увещанием «со всею землею быти в любви и в совете и в соединенье и итти на земскую службу под Москву ко всей земле». Виднейший организатор движения против Сигизмунда Пр. Ляпунов вполне сознательно искал союза с той общественной стороной, которая жаждала социальных перемен и до тех пор восставала на московский порядок с Болотниковым и самозванцами. Он не довольствовался добровольным поступлением на «земскую службу» отдельных тушинцев и случайных казачьих станиц, а желал всю оппозиционную массу, казачью и крепостную, направить против общего всем русским людям врага. Нельзя сказать точно, думал ли он дать брожению этой массы наилучший выход в борьбе за общенациональный интерес или же не шел далее близорукого расчета на помощь многочисленных, хотя и ненадежных союзников. Из двух возможных здесь предположений нужно выбрать, кажется, первое. Ляпунову был очень хорошо известен еще со времен его союза с Болотниковым характер казачьего движения. Именно с «ворами» из Северы и с Поля сражался Ляпунов во все время царствования Шуйского, обороняя от них свою Рязань. Ему как представителю землевладельческого класса южной окраины казачество должно было быть известнее и понятнее, чем кому-либо иному из замосковного дворянства или поморских тяглецов. Заключая политический союз со своими социальными врагами, ища соединения с казачеством, «изрядный ополчитель», «властель и воевода» рязанский не мог сразу ослепнуть и утратить добытый горьким опытом ясный и правильный взгляд на свойства этих врагов. Очевидно, у него был сознательный расчет, который поможет разъяснить нам обзор сношений Ляпунова с тушинскими боярами и казаками[213].

Народное ополчение против поляков и московских изменников затеялось и устраивалось в такое время, когда еще не рассеялся скоп, окружавший Вора в Калуге и действовавший его именем в заоцких и украинных городах. После побега Вора в начале 1610 года из Тушина число его сторонников очень уменьшилось: отстали поляки; русские бояре в большинстве перешли к Сигизмунду, часть казаков перестала служить Вору; даже Заруцкий весной 1610 года на время передался королю. Новая убыль постигла Вора при отступлении его от Москвы в конце августа 1610 года: тогда от него отъехали в Москву князья М. Туренин, Ф. Долгоруков, А. Сицкий и Ф. Засекин, дворяне А. Нагой, Гр. Сумбулов, Ф. Плещеев, дьяк Петр Третьяков и много других «служилых и неслужилых людей». Из так называемых бояр у Вора в последнее его пребывание в Калуге можно только указать князей Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и Дмитрия Мамстрюковича Черкасского, остальные его приверженцы были или казаки, или люди без «отечества». Одна их часть держалась в самой Калуге, «бояре, окольничие и всяких чинов люди»; другая часть, собственно казаки, сидела в Туле с боярином Заруцким, который вскоре же после своего приезда к королю под Смоленск снова отстал от поляков и сблизился с Вором. Как ни смущены были все эти люди внезапной гибелью своего «царя Дмитрия Ивановича», они все-таки представляли собой грозную силу, с которой необходимо было считаться и московскому правительству, и восставшим против этого правительства русским людям. После смерти Вора из Москвы от имени Владислава посылают в Калугу князя Юрия Никитича Трубецкого склонить калужских сидельцев, «чтоб целовали крест королевичу». Но князь Юрий не мог поладить со своим двоюродным братом князем Дм. Т. Трубецким, главным человеком в Калуге, и от него «убежал к Москве убегом». Одновременно с Москвой завязала сношения с Калугой и Рязань. Ляпунов не мог идти к Москве, имея у себя на левом фланге и в тылу «воровские» войска. Вот почему он очень рано, еще в январе 1611 года, завел сношения с Заруцким в Туле, а в феврале послал в Калугу к «боярам» своего племянника Федора Ляпунова «с дворяны». Мир и союз с «воровской» ратью были необходимы Ляпунову прежде всего по соображениям чисто военным. Надобно было перетянуть от короля на свою сторону ту силу, которая по смерти Вора лишилась возможности действовать самостоятельно, но не могла и оставаться нейтральной зрительницей начинавшейся борьбы за Москву. Ляпунову удалось столковаться с Калугой и Тулой, и у новых союзников был выработан общий план действий – «приговор всей земле: сходиться в дву городех, на Коломне да в Серпухов». В Коломне должны были собраться особой ратью городские дружины с Рязани, с нижней Оки и с Клязьмы, а в Серпухове должны были сойтись, тоже особой ратью, старые тушинские отряды из Калуги, Тулы и Северы. Прежние враги превращались в друзей. Тушинцы становились под одно знамя со своими противниками на «земской службе»[214].

Раз обстоятельства привели Ляпунова к сближению с «воровскими советниками» и казачеством, он должен был почувствовать и неизбежные последствия этого сближения. Прежних «воров» ему уже следовало считать такими же прямыми людьми, как и людей из земских дружин: и те и другие стояли теперь «против разорителей веры христианския» за национальную независимость, за исконный государственный и общественный строй; и те и другие были одинаково желанными борцами «за Московское государство» и заслуживали награды за свой подвиг. Ляпунову казалось, что лучшей наградой для зависимых «боярских людей», которыми тогда полнилась «воровская» казачья сила, будет «воля и жалованье». Вместе с «боярами» из Калуги и Тулы вот что писал он в Понизовье, после того как пришел под Москву: «И вам бы, господа, всем быти с нами в совете… да и в Астрахань и во все Понизовые городы, к воеводам и ко всяким людем, и на Волгу и по Запольским (т. е. за Полем текущим) речкам к атаманом и казаком от себя писати, чтоб им всем стать за крестьянскую веру общим советом, и шли б нам изо всех городов к Москве. А которые казаки с Волги и из иных мест придут к нам к Москве в помощь, и им будет всем жалованье и порох и свинец. А которые боярские люди, и крепостные и старинные, и те б шли безо всякого сумненья и боязни: всем им воля и жалованье будет, как и иным казаком, и грамоты, им от бояр и воевод и ото всей земли приговору своего дадут». Нет сомнения, что этот призыв имел в виду привлечь под Москву все бродившее на Поле казачество, направить его силы в интересах земщины и, взяв казаков на земское иждивение, сделать беспокойную казачью массу безвредной для общественного порядка. Но, разумеется, этот призыв не провозглашал общего социального переворота и не сулил свободы всем боярским людям, которые оставили бы своих господ для службы в земской рати под Москвой. Грамота земских воевод разумела лишь тех боярских людей, которые с «иными казаками» уже жили на Поле «старо» и могли явиться под Москву в составе казачьих станиц. Только таким беглым людям обещали свободу и жалованье, то есть поместные и денежные дачи и хлебный корм, «как и иным казакам». Однако подобное обещание было, как далее увидим, очень рискованным: с одной стороны, оно будило надежды на освобождение и у тех, кому этого не думали обещать, а с другой стороны, оно способствовало собранию больших казачьих масс в центре государства. Под Москву во множестве сходились и боярские люди и вольные казаки, ждали воли и жалованья, а вместе с тем не могли отстать и от «воровства», к которому крепко привыкли за смутные годы[215].

Итак, в составе ополчения 1611 года ясно различаются три слоя: во-первых, старые войска царя Василия, то есть дворяне с Оки, мужики с Клязьмы и из волжских мест и отряды из рати Скопина; во-вторых, «из Колуги бояре и воеводы и все ратные люди, которые служили Колужскому» (подразумевается Вору), и, в-третьих, казачьи скопища: из Тулы «Ивашка Заруцкого полку атаманы и казаки»; из Суздаля Андрея Просовецкого «казаки волжские и черкасы, которые подо Псковом были»; наконец, отдельные казачьи станицы, сошедшиеся по призывным грамотам к Москве с Поля и из городов. Каждый слой этой рати имел своего вождя: Пр. Ляпунов стоял во главе первого слоя; князь Дм. Т. Трубецкой был знатнейшим из калужских воровских бояр; Заруцкий и Просовецкий были атаманами крупнейших казачьих отрядов. Сойдясь под стенами московского Белого или Каменного города, разные части войска стали особыми лагерями от устья Яузы до р. Неглинной и до Тверских ворот (западная часть Каменного города оставалась до времени в обладании польского гарнизона Москвы). При этом, однако, случилось так, что казачий табор Трубецкого и Заруцкого стал «против Воронцовского поля», между станом Ляпунова с его рязанцами (у Яузских ворот) и лагерями других земских дружин (от Покровских ворот до Трубы и далее). Земские дружины, таким образом, были разрознены и разделены казачьими – ошибка, которой постарались избежать вожди ополчения 1612 года, но которая имела роковое значение для ополчения 1611 года[216].

Военная задача подмосковного ополчения была не сложна, но и не легка. Польский гарнизон занимал две внутренние цитадели Москвы, Кремль и Китай-город, и сверх того удержался в западных башнях Каменного Белого города. Ополчению надобно было овладеть этими укреплениями, что при тогдашнем состоянии осадного искусства не могло быть скоро достигнуто. Не отваживаясь на общий штурм и не располагая хорошей артиллерией, воеводы стремились лишь к тому, чтобы овладеть сполна всей стеной Каменного города и таким образом запереть поляков в стенах Кремля и Китая, отрезав им сообщение с окрестной страной. Но и этого удалось добиться только в июле 1611 года. До тех пор ополчение осуждено было на простое выживание и заботилось лишь о том, чтобы не допустить к осажденным помощи и самим отстояться в своем укрепленном лагере между Яузой и Неглинной от польских нападений со стороны крепости и от Поля, где долго стоял Я. П. Сапега[217].

Важнее и сложнее была задача государственная – организовать правительство не только для ополчения, но и для всей страны, которая создала и питала это ополчение. Пестрота состава народных дружин была естественной причиной внутренних недоразумений в рати: «бысть у них под Москвой меж себя рознь великая, – говорит летопись, – и делу ратному спорыни (пользы и толка) не бысть меж ими». Необходимо было устроить порядок. В первое же время московской осады, в апреле и мае 1611 года, вопрос об этом порядке получил определенную постановку. Под Москвой «всею ратью» московские люди начали рассуждать, что им следует «выбрати одних начальников, кому ими владеть, и им бы одних их и слушати». И сошлись «всею ратью» и выбрали Д. Т. Трубецкого, Ляпунова и Заруцкого; «они же начаша всеми ратными людьми и всею землею владети». Так рассказывает летопись, а грамоты подтверждают справедливость ее слов.

В грамоте от 11 апреля 1611 года, написанной «на Москве» в первую неделю подмосковной стоянки, находится уже указание на «приговор», постановленный «всею землею» и касающийся не одного войска, но и земских дел. По этому «приговору» Ляпунов посылает в Сольвычегодск нового воеводу и велит ему «ведати у Соли всякие земские дела и расправу чинити, советовав с лутчими земскими людьми о всяких делех»; затем приказывает собрать с Соли всякие казенные денежные сборы и «те деньги для земского дела ратным людям велети прислати тотчас наскоро к Москве ко всей земле». Таким образом, с первых же дней под Москвой действует совет «всея земли» вокруг Пр. Ляпунова; составляют его «бояре и воеводы и думный дворянин П. П. Ляпунов и дети боярские всех городов и всякие служилые люди». Власть этого совета распространяется на дела не только рати, но и всего государственного управления. Из того, что во главе бояр и воевод грамота 11 апреля не называет Трубецкого и Заруцкого, можно заключить, что тогда в ополчении еще не совершился выбор «одних» (то есть общих) начальников всей рати и земли и что под словами «вся земля» здесь следует разуметь только тот совет, который сложился постепенно во время совещаний северных и восточных московских городов, шедших за Рязанью, Нижним и Ярославлем. Точный состав этого совета неизвестен, но его существование вряд ли может подлежать сомнению. По городским грамотам 1611 года можно заключить, что городские миры не довольствовались обменом мыслей на письме, но усвоили себе обычай посылать «для доброго совета» в другие города своих представителей. Так, сам Ляпунов с Рязани посылал в Нижний в январе 1611 года «для договора» стряпчего Ив. Ив. Биркина и дьяка Ст. Пустошкина «с дворяны» и «всяких чинов людей»; в Калугу, как уже было сказано, от Ляпунова ездил его племянник «с дворяны» для переговоров с тушинскими «боярами». В то же время, в начале 1611 года, из Казани на Вятку послами ездили сын боярский, два стрельца и посадский человек, а с этими казанцами послан был и один «вятченин»; Пермь отправила в Устюг двоих «посыльщиков» «для совету о крестном целованье и о вестех»; из Галича на Кострому «для доброго совета прислали дворяне и дети боярские дворянина Захарья Перфирьева, а от посадских людей посадского человека Полиекта»; «из Ярославля, ото всего города, дворянин Богдан Вас. Ногин да посадский человек Петр Тарыгин» посланы были на Вологду; из Владимира к «войску» Просовецкого в Суздаль отправили «на совет Елизарья Прокудина с товарищи, да и посадских лутчих людей». Словом, оба общественных слоя, создавшие ополчение 1611 года, – служилые люди и тяглые горожане, – обменивались вестями и советом через сословных уполномоченных. Судя по грамоте 11 апреля, такие уполномоченные оказались и под Москвой, образовав в ляпуновском стане общий земский совет – «всю землю». О том, что в совете были люди служилого сословия, грамота 11 апреля говорит прямо, о том же, были ли вместе с ними и советники от тяглых «миров», можно только догадываться. Как кажется, они в обычном словоупотреблении ратных воевод и дьяков разумелись под общим именем «всяких служилых людей», в отличие от служилых людей «дворян и детей боярских». По крайней мере, под общим земским «приговором» 30 июня 1611 года есть подписи от таких городов (например, Архангельского города), где дворян и детей боярских обыкновенно не бывало, а бывали стрельцы да тяглая посоха с их сотниками и головами. Вот этих-то голов, предводивших тяглыми ратниками, прежде всего и следует считать в ратном совете представителями тех городов и волостей, которые посылали своих «мужиков» на освобождение Москвы. Были ли вместе с ними и особые тяглые выборные от городов в ратный совет «всея земли», по документам совершенно не видно; во всяком случае, у Ляпунова не было определенного желания собрать их вокруг себя в виде постоянного и правильного совещания. Он довольствовался только ратным советом[218].

В мае 1611 года рядом с Ляпуновым во главе правительства становятся и другие воеводы, «которые ото всей земли выбраны». Уже от 1 июня имеем грамоту, данную Трубецким, Заруцким и Ляпуновым «по совету всея земли». В середине июня в далеком Шенкурске уже знают о существовании «выбранных» воевод «на Москве» и исполняют их распоряжения. Эти даты указывают, что избрание «троеначальников» совершилось гораздо раньше того приговора 30 июня, которым оно было санкционировано. Соединение ратного «совета» ляпуновского ополчения с казачьим «кругом» дружин Заруцкого и с «воровскими советниками», пришедшими с Трубецким, в один общий совет «всея земли» состоялось также до 30 июня. Приговор всей рати, помеченный этим числом, не был первым опытом земского законодательства: в нем самом указывается более ранний «приговор» 25 или 29 мая, постановление которого смягчается и изменяется приговором 30 июня. Таким образом, подмосковное правительство сложилось во всем своем составе еще весной 1611 года; но оно не могло сразу ни достигнуть внутреннего согласия в самой рати, ни установить прочный порядок на признавшей его власть государственной территории. Сознание своего бессилия справиться с неустройством и смутами повело земскую власть к решимости одним торжественным постановлением определить и собственные полномочия, и обязательный для всей рати порядок службы и житейских отношений. Это постановление было составлено 30 июня 1611 года и с замечательной ясностью и отчетливостью отразило в себе всю путаницу интересов, все беспорядки общественной жизни, томившие и раздражавшие московских людей. Разбор этого постановления всего лучше поможет нам уразуметь дальнейшую судьбу злополучного ополчения 1611 года[219].

К сожалению, пока неизвестен подлинный текст или же полный и исправный список приговора 30 июня. Карамзину была доставлена новая, начала XIX века, копия с неизвестного оригинала. Список Карамзина дословно сходен с тем, тоже поздним, списком приговора, какой имел в своем распоряжении И. Е. Забелин. В обеих рукописях не вполне исправен текст, одинаково сокращены и опущены «рукоприкладства» участников приговора. Можно было бы даже сомневаться в подлинности изучаемого памятника, если бы не сохранилось в описи 1626 года определенного указания на то, что в московском Разряде уцелел от пожара 3 мая 1626 года «приговор Московского государства всяких чинов людей, как выбрали под Москвой бояр и воевод, князя Д. Т. Трубецкого, в правительство к земскому делу, в 119 (1611) году». Пробелы, допущенные в списках приговора, лишают возможности точно определить действовавший 30 июня состав ратного «совета всея земли». По началу приговорного текста видно, что «всю землю» представляли только те «всякие служилые люди и дворовые (т. е. дворцовые), которые стоят… под Москвой», иначе говоря, составляют ополчение. Это – «Московского государства разных земель царевичи, и бояре и окольничие, и чашники, и стольники, и дворяне и стряпчие, и жильцы и приказные люди, и князи и мурзы, и дворяне из городов и дети боярские всех городов, и атаманы и казаки». Люди городские, выборные от тяглых общин, не упоминаются вовсе. Если мысль посадских людей и сказывалась в ратном совете 30 июня, то, как мы видели, она могла идти лишь от «служилых» же людей, поставленных в подмосковную рать городскими мирами Замосковья. За дружины северных мужиков говорили на совете, вероятнее всего, их «головы», которые, как было раньше видно, избирались всего чаще из служилой среды. Таким образом, совет «всея земли» не был всесословным и общеземским: в него вошли представители разных частей рати, а не разных городов и уездов государства. Из того слоя рати, который стоял за Ляпуновым, были представители дружин Кашина, Дмитрова, Ростова, Ярославля, Мурома, Владимира, Нижнего Новгорода, Пошехонья, Романова, Вологды, Галича, Архангельского города, Переяславля-Залесского, Костромы, Юрьева-Польского. За «калужскими» боярами с Д. Т. Трубецким во главе были «советники» от Калуги, Можайска, Лихвина, Брянска, Мещерска, Воротынска, Болхова и иных южных городов, заоцких и украинных. Атаманы, сотники и казаки «разных полков» и «станиц» представляли на совете сторону «боярина Ивана Мартыновича Заруцкого»[220].

Однако этот, неполный с нашей точки зрения, совет считал себя законным выразителем народной мысли и полномочным распорядителем всего государства, отрекшегося от изменного московского правительства. Он смотрел на свою задачу очень широко и простирал свои заботы не на одних ратных людей, но и на всю страну. Его занимала мысль дать всему государству новое верховное управление и разрешить насущнейшие вопросы текущей общественной жизни. Поэтому приговор 30 июня получил очень широкое содержание. В нем были собраны в одно уложение все частные постановления предшествующих недель и, как кажется, в том порядке, в каком они возникали в ратных совещаниях майских и июньских. Сперва изложено постановление об избрании «в правительство» Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова и об их земельном обеспечении всей вообще подмосковной рати и прочих лиц служилого класса; за статьями же о поместьях и вотчинах дворян и детей боярских следует определение о казачьем жалованье. Далее указан порядок управления всем государством, как «строить землю и всяким земским и ратным делом промышлять». Наконец, дан указ о возвращении беглых людей к их законным владельцам, а в заключение приговора сказано, что выбранные «в правительство» лица могут быть всею землею лишены власти, если окажутся неспособными или нерадивыми. При таком порядке изложения в приговоре допущены повторения; один предмет обсуждается в нескольких статьях, и вместе с тем неполно, мимоходом. О мелочах в деле поместного верстанья говорится обстоятельнее, нежели, например, об общем устройстве центральной администрации. Этот внешний беспорядок в тексте приговора может быть объяснен всего легче именно тем, что приговор 30 июня был составлен из равновременных определений, сведенных вместе для окончательного утверждения в торжественном собрании всего ратного совета. Для большего удобства изучения следует дать свою систему постановлениям 30 июня: сначала рассмотреть статьи, относящиеся к устройству «земского» управления как верховного, так и подчиненного, затем статьи, относящиеся к устройству самой подмосковной рати, и, наконец, определения, касающиеся казачества и крепостной массы.

По точному смыслу «приговора», верховная власть в рати и всем царстве принадлежит «всей земле», олицетворяемой советом рати. «Земский приговор» этого совета имеет силу закона. По отношению к нему избранные «в правительство» бояре и воеводы суть только подчиненная власть, которой предоставлены ограниченные административно-судебные функции. В сфере управления воеводы имели лишь исполнительную власть; в сфере суда им принадлежала только «расправа всякая меж всяких людей», то есть соединенное с административной властью право суда над подчиненными людьми. Но это право, обычное в то время, не распространялось на тяжкие правонарушения, караемые смертной казнью и ссылкой «по городом» (§ 19). Без «земскаго и всей земли приговора» таких дел бояре вершить не могли. Они должны были только «про то сыскивать в правду»; наказание же определялось уже не ими одними, а «поговоря со всей землею». «А не объявя всей земле, смертные казни никому не делать и по городом не ссылать, – гласил приговор, – а кто кого убьет без земского приговору, и того самого казните смертью». Страхом смертного наказания сдерживала «вся земля» произвол своих воевод и, сверх того, грозила им «переменою», то есть отставкой, если они «о земских делах радети и расправы чинити не учнут во всем вправду и по сему земскому приговору всяких земских и ратных дел делати не станут» (§ 24). Наконец, имущественное обеспечение бояр и воевод было приведено к известной норме: им предоставлялось взять себе «боярину боярское, а окольничему окольническое, примеряся к прежним большим боярам, как было при прежних российских прироженых государях». Все же лишнее из правительственных и частных земель, что «розняли бояре по себе без земского приговору» и другим людям «роздали они ж бояре», постановлено было изъять из незаконного пользования для передачи «в Дворец» (то есть в ведение приказа Большого дворца), с целью испомещения безземельных служилых людей (§ 1). Таким образом, была поставлена в ополчении власть воевод; надобно признать, что в определении состава земского правительства и взаимных отношений его органов сказалась зрелая и точная политическая мысль.

Под руководством «всей земли» и ее бояр должна была действовать правильная центральная администрация. В опустевших и бездействовавших московских приказах, как мы знаем, уже с января 1611 года «не сидели» бояре и дьяки по той причине, что все дела в Москве вел Гонсевский с русскими «изменниками» на своем дворе. На смену этим столичным приказам в подмосковном ополчении явились свои приказы. Они возникали постепенно, по мере того как в ратном стане выяснилась необходимость упорядочить ту или иную отрасль ратного или земского хозяйства. Есть, например, отказная грамота, данная властями ополчения в июне, бесспорно ранее приговора 30 июня, и в ней указано уже на существование «в полках» Поместного приказа[221]. Между тем приговор 30 июня говорит об учреждении этого самого приказа, как о деле еще предстоящем: «А в Поместном приказе для поместных дел посадити дворянина из больших дворян, а с ним дьяков, выбрав всею землею» (§ 16, 22). Очевидно, что здесь или повторено постановление, состоявшееся ранее, или же дело идет не об учреждении, а о реорганизации уже существовавшего ведомства. Так было, вероятно, и с другими приказами, в которых нуждалась подмосковная рать. Они открывались «в полках» по мере надобности, а приговор 30 июня их узаконил и вкратце определил их ведомство и ближайшие задачи. По некоторым намекам текста разбираемого памятника можно сделать тот вывод, что в разных «полках» земского ополчения были первоначально особые приказы для поместных, разрядных и иных дел. Эти приказы выдавали от себя грамоты за печатями отдельных воевод; грамоты с печатью, например, одного Ляпунова не составляют редкости среди актов, принадлежащих ополчению. Приговор же 30 июня образовал вместо многих однородных приказов «в полкех» одни, общие для всего войска, учреждения. В этом главным образом и состояло его новшество. «Ратные всякие большие дела ведать, – гласил приговор, – в большом в одном Разряде» (§ 21); «а поместныя и вотчинныя всякия дела ведати в одном Поместном приказе, а в иных полкех поместных дел не ведати и грамот поместных и вотчинных не давати, чтоб в поместных делах смуты не было» (§ 22); «а печать к грамотам о всяких делах устроить земскую и о больших о земских делах у грамот быти руке боярской» (§ 20). Таким же порядком были устроены для всей рати и всего государства одни общие приказы Большого прихода и Четверти, в которых и должны были сосредоточиться все податные поступления с городов (§ 1, 20). «Меньшим воеводам» было воспрещено самовольно вмешиваться в дело взимания денежных сборов, как и вообще в дела местного управления (§ 20). Точно так же в одном общем для всей страны Дворце были сведены дела по управлению земельным фондом, предназначенным для обеспечения служилых людей, и «кормом» для казаков и стрельцов (§ 1, 3, 6, 17). Наконец, для охраны внешнего порядка в лагере и во всем государстве – для того чтобы про воров «сыскивати всякими мерами и от всякого воровства унимати и наказанье и смертную казнь чинити» – были устроены приказы Разбойный и Земский (§ 18). Так сложилось в рати центральное управление. Последние два из названных приказов ведали суд и полицию; Разряд и Поместный приказ – администрацию военную и земскую; Дворец, Большой приход и Четверти – финансы и хозяйство. Этим были бы удовлетворены насущные нужды войска и населения при том, конечно, условии, если бы новая администрация могла достигнуть действительного правительственного авторитета. Далее будет видно, что это ей не удалось.

Причины такой неудачи лежали во внутренней разладице, которая подтачивала силы подмосковного ополчения. Постановления 30 июня, относившиеся к устройству самой законодательствовавшей рати, были направлены именно к тому, чтобы искоренить эту разладицу; но они не только остались без успеха, а, напротив, даже ускорили кризис, окончательно разрушивший ополчение 1611 года. Рассказывая о делах подмосковной рати, современники указывают на два «нестроения», которые всего пуще раздражали и угнетали как ратных, так и земских людей. Первое нестроение заключалось в самоуправстве воевод, которые расхищали сами и другим дозволяли расхищать государственные земельные имущества – «городы и волости», поместные и дворцовые земли. Самоуправцы богатели, «ратные же люди под Москвой помираху с голоду». Второе нестроение заключалось в том, что «казакам даша волю велию, и быша по дорогам и по волостям грабежи великие». Недовольные беспорядком, ратные люди собрались и даже написали челобитную «боярам», чтобы эти нестроения исправить. Приговор 30 июня и предлагал ряд мер к исправлению именно этих нестроений.

Произвол воевод и злоупотребления при раздаче поместных и вотчинных земель касались самого основания ратного устройства. Служилые люди, за редкими исключениями, обеспечивались только земельным владением и с потерей его утрачивали годность к службе. Поэтому они должны были с особой ревностью следить за порядком и справедливостью в устройстве земельного обеспечения всех тех, кто стоял за народное дело. С большим вниманием «совет всея земли» 30 июня разработал вопрос о правильном распределении земель между лицами, имевшими право на земельные дачи, и о конфискации земли у тех, кто казался «всей земле» изменником и вором. Было уже сказано, что самим своим боярам «вся земля» предоставила лишь нормальные боярские оклады, «как было при прежних российских прироженых государях» (§ 1). Указание на прирожденных государей прежней династии имело большой смысл, потому что в смутные годы Вор и Сигизмунд беззаботно увеличивали до небывалых размеров оклады тем московским людям, которые соглашались им служить, изменив своей законной власти. Совет «всея земли» в своем приговоре поспешил установить, как общее правило, что оклады всех вообще служилых людей должно приурочить к старым московским окладам, «верстать с теми, которым давано на Москве за осадное сиденье и за раны по их мере». Тушинские же и королевские чрезмерные дачи подлежали конфискации (§ 2, 9). Точно так же подлежали конфискации и обращению во Дворец или в раздачу беспоместным людям все те лишки, какие были присвоены служилыми людьми без пожалования, самовольством, или же по ложному челобитью, обманным способом (§ 3, 11). Если таким образом незаконные стяжания возвращались государству, то, наоборот, всякая заслуга перед государством признавалась достойной воздаяния. Все служилые люди, которые «ныне под Москвой в полкех служат» и в то же время не обеспечены землей, имеют право получить поместья (§ 4, 10, 11, 14). Сохраняют право на свои поместные земли семьи тех служилых людей, которые попали в польский плен с князем В. В. Голицыным (§ 5) или умерли и побиты в Смуту (§ 7). Сохраняются за владельцами и выслуженные вотчины, какие были жалованы при царе Василии за осадное сидение и за службу с князем М. В. Скопиным «за Московское государство» (§ 8). Тем казакам, которые давно служат Московскому государству, предложено, если они пожелают, «верстаться поместными и денежными оклады и служить с городы» (§ 17). Наконец, церковные земли оставляются нерушимо во владении патриарха, властей, церквей и монастырей, «а про ратных людей собирать с них корм в Дворец» (§ 6). Право на землю оставалось, однако, в силе лишь при условии участия в деле народного освобождения. Пребывание с литвой в Москве «воровством», как и неявка в полки без уважительной причины, «ленью и воровством», влекли за собой конфискацию земель (§ 12, 13). Так решался в рати земельный вопрос. Нетрудно заметить тенденцию, господствовавшую в этом решении. Нормальным и правильным считался тот порядок, какой действовал в Москве, а не в Тушине, в Калуге или королевском стане. Одна статья приговора откровенно выражает, что людям, которые «съезжали с Москвы и были в Тушине и Калуге», следует давать земли, «как давно на Москве», а не по тем окладам, «которые им учинены в таборах» (§ 9). В другой статье такое же соображение применяется и к людям, получившим поместья «на королевское и на королевичево Владиславово имя» (§ 2). Чувствуется, что в ту минуту, когда редактировались постановления приговора, распорядителями дел и хозяевами положения были те ратные люди, которые стояли за Ляпуновым и пришли под Москву не из «таборов», а после своих трудов «за Московское государство» с воеводами царя Василия. Этот чисто «земский» слой рати спешил в приговоре 30 июня узаконить старый московский служилый и земельный порядок. Поэтому-то «челобитная» ратных людей об исправлении нестроений в рати, по словам летописи, привлекла на свою сторону Ляпунова, «начальникам же двум, Трубецкому и Заруцкому, та их челобитная не люба бысть». Оба тушинских боярина видели в ней движение против их стороны[222].

И к другому «нестроению» приговор 30 июня отнесся с той же самой тенденцией. Это нестроение выражалось в казачьем своеволии. Из полков Заруцкого и Просовецкого казачьи станицы «человек по двести и по триста и больше» ездили по дорогам, въезжали «в села и в деревни и в городы на посады» и везде грабили и били людей. Поэтому движение по дорогам остановилось и население боялось сноситься с подмосковным лагерем. Ляпунов в Разряде «многажды говорил» другим воеводам, что необходимо принять меры против разбоев и не выпускать казаков из таборов, «чтоб под Москву всякие ратные люди и торговые люди ехали без опасенья, чтоб под Москвой ратным людям нужи не было». Заруцкий и Просовецкий увещевали казаков перед Разрядом, и казаки торжественно обещали своим воеводам не воровать и из-под Москвы не ездить. Но они не сдержали слова. Тогда пришлось прибегнуть к мерам иного порядка, и приговор 30 июня с некоторой подробностью остановился на общем определении положения казаков в земском ополчении. Прежде всего, из всей казаковавшей массы он выделил атаманов и казаков, которые «служат старо», то есть которые давно и официально были признаваемы в этом звании и служили государству сотнями с городов или станицами с Поля. Этим старым казакам приговор предоставлял на выбор: или «верстаться поместными и денежными оклады и служить с городы», или же получать «хлебный корм с Дворца, а деньги и из Четвертей, во всех полкех равно» (§ 17). В первом случае казаки стали бы «поместными» или «беломестными» и вошли бы особым чином в состав поместного служилого класса, слившись с уездными дворянами и детьми боярскими как по форме земельного владения, так и по роду службы. Во втором случае они остались бы вольными казаками на казенном жалованье. И то и другое поставило бы их в зависимость от государства и превратило бы из оппозиционного слоя в опору старого политического и общественного порядка. Словом, предположенная относительно старых казаков мера имела целью примирить их с существовавшим строем отношений, приняв на иждивение государства. Прочие элементы казачества даже не называются в приговоре казаками: они разумеются под общим выражением «холопи боярские или какие люди не буди» (§ 18). Как они, так и старые казаки под одним наименованием «атаманов и казаков» лишаются права назначения на должности в местной администрации. «А с приставства из городов и из дворцовых сел и из черных волостей атаманов и казаков свесть, – говорит приговор (§ 17), – а посылати по городом и в волости для кормов дворян добрых, а с ними для россылки детей боярских и казаков и стрельцов». Казак вне своего табора отдавался, таким образом, в полное подчинение дворянину, выходя в города и в волости не со своим атаманом и не в казачьей станице, а только в составе дворянского отряда. Для казачьих «полков», составлявших «великое войско» Заруцкого и Просовецкого, это было стеснением и обидой. Мало того, в приговоре 30 июня было проведено в самой категорической форме такое постановление, которое уничтожало самый источник, полнивший казачество. Оно гласило относительно вывезенных и выбежавших «боярских крестьян и людей», что «надлежит по сыску крестьян и людей отдавать назад старым помещикам» (§ 23). Это было явное признание того самого крепостного порядка, против которого живым протестом было казачество в его целом, во всей его массе, «старой» и нестарой[223].

С той точки зрения, какая была установлена выше, совсем не было противоречия между решением «всей земли» отдавать назад в неволю беглых боярских людей и, с другой стороны, приглашением в подмосковную рать боярских же людей «крепостных и старинных» с обещанием дать им волю и жалованье. Ратные воеводы, как мы видели, грамотами созывали себе казаков с Поля и в их числе тех боярских людей, которые уже вошли в казачью организацию. В приговоре же 30 июня имелись в виду те беглые крестьяне и холопы, которые ушли не в казачество, а в чужие деревни и на городские посады. Однако такое различие не могло нравиться крепостным людям, искавшим лучшей доли, должно было раздражать всех недовольных крепостным порядком. Кроме того, правило о возвращении беглых не могло быть всегда одинаково приложимо. Ратные люди указывали воеводам в своем челобитье на один подобный случай, когда было бы неуместно настаивать на таком возвращении. Они просили «про боярских людей, – кои сидят в Москве бояре, а люди их ныне в казаках», чтоб о тех людях договор учинить. Как, в самом деле, боярину-изменнику, у которого «вся земля» конфисковала поместья и вотчины за то, что он сидел с литвой в осаде, возвращать его людей, ставших на защиту народного дела и пришедших в казачьи таборы под столицу биться «за Московское государство»? Очевидно, необходимо было в данном случае изъятие из общего порядка. Путаница общественных отношений, выросшая в смутные годы, постоянно наталкивала на подобные изъятия, а «совет всея земли» ограничился в своем приговоре 30 июня только общим и категорическим подтверждением выработанного XVI веком принципа крестьянской и кабальной крепости.

И в отношении казаков, стало быть, приговор 30 июня обнаружил ту же тенденцию, как в вопросах земельного устройства рати. Он стремился удержать и укрепить старый московский порядок отношений без всяких, или почти без всяких, уступок вожделениям вольного казачества. Самое большее, что предоставлялось казакам, было поместное верстание, но его удостаивались лишь «старые» казаки. Казачество же во всей его массе ставилось в подчиненное положение, попадало под надзор и контроль служилых людей, «дворян добрых». Вопрос об обращении в прежнюю «крепость» боярских людей, тянувших к казачьим таборам, получал в приговоре 30 июня такую постановку, которая была безусловно неблагоприятна для казачьего элемента рати. Принцип крепостного права торжествовал в подмосковном ополчении. Как и в прежние годы, он послужил в данную минуту главной причиной острой социальной распри между землевладельческим служилым слоем подмосковной рати и ее низшими слоями, представлявшими собой организованную в казачьих полках оппозиционную массу московского населения.

Из анализа приговора 30 июня неизбежно следует вывод, что редакция данного законодательного акта принадлежала той стороне подмосковного ополчения, которую можно назвать консервативной и землевладельческой. Представителем ее был Ляпунов. Понимая его силу как вожака торжествовавшей в рати партии, летописец о приговоре 30 июня выразился так, как будто Ляпунов «повеле написати приговор». Неточное формально, это выражение, однако, вполне справедливо приписывает почин и руководство в совете 30 июня не тушинским «боярам», а предводителю земских дружин, еще недавно ведших борьбу с Тушином. Эти земские дружины Поморья и Замосковья еще один лишний раз обнаружили, что они сильнее казачьих полков. Одолевая казаков в открытых боях времен царя Василия, они и теперь, в мирных отношениях, взяли верх над казачеством и думали подчинить его своим земским порядкам, своему начальственному надзору. Приговором 30 июня они набросили на вольную казачью массу сеть стеснений и обязательств, скрепленных подписями казачьих «атаманов, судей, ясаулов и сотников» на подлинной приговорной грамоте. Казаки, разумеется, поняли то положение, в какое их поставил земский приговор, и не были склонны с ним помириться. Не имея законных средств повернуть дело по-своему и переделать приговор в свою пользу, они пошли на открытый мятеж против земской власти. Особенно раздражились казаки на того, кого считали виновником приговора, – на Ляпунова: «И с тое же поры начаша под Прокофьем думати, како бы его убить». Поводом послужило деятельное применение постановлений 30 июня, направленных против казачьих разбоев. Говорили, будто бы Ляпунов «велел в городы писать грамоты: воров казаков имать и присылать под Москву, а иных воров, на кого приедут, (тому) с ними битися и от своих животов (то есть имущества) побивать». Этим правом самообороны с особенной ревностью воспользовался один из Плещеевых (Матвей) и превратил его в самосуд. Он «поймал» – вероятно, на «воровстве» – 28 казаков и посадил их в воду. Товарищи их спасли и привели в таборы под Москву. В таборах поднялся бунт: «шумяху на Прокофья» и покушались его убить. Ляпунов даже решил бежать на Рязань и уже ушел из своего стана. Его догнали и убедили остаться; дело затихло, хотя и не надолго. При новой вспышке страстей враги Ляпунова заманили его для объяснений в казачий «круг» и там изменнически убили (22 июля 1611 года). Насилие было так возмутительно, что поразило даже «врага» Ляпунова, Ивана Никитича Ржевского, типичного «перелета» того времени, изменившего и Шуйским, и Вору с Рожинским, и Сигизмунду с Владиславом. Он «казакам стал говорить: за посмешно де Прокофья убили, Прокофьевы де вины нет», – и был убит вместе с Ляпуновым[224].

Смерть Ляпунова послужила началом открытого междоусобия в подмосковном ополчении. Казаки не скрывали своей вражды к противной стороне и грозили служилым людям боем и грабежом. Они ограбили «дом» Ляпунова в подмосковном лагере и другие соседние «станы» дворян. Они «лаяли и поносили служилых людей» при торжественной встрече иконы, принесенной в полки из Казани. Они выбили из Ярополческой волости испомещенных там дворян. Грабежи по дорогам и насилия над крестьянами достигли невероятной наглости. Служилые же люди, земская часть ополчения, были, очевидно, подавлены внезапным убийством своего вождя и растерялись. Уже было сказано, что земские дружины под Москвой стояли вперемежку с казачьими и, будучи разделены казачьим табором, не составляли отдельного стана. Поэтому они не могли отделиться от казаков и образовать свой особый лагерь, в котором была бы возможность отсидеться и от польского нападения из осажденного Кремля, и от казачьего насилия. Поставленные между двумя врагами и утратившие единство и силу, дворяне и дети боярские ударились в бегство. «Мнози разыдошася от царствующего града», – кратко замечает Палицын о распадении подмосковной рати; «отоидоша вси от Москвы прочь», – столь же кратко говорит летописец. В разрядной же записи много точнее и подробнее выясняется происходившее под Москвой. «После Прокофьевы смерти, – читаем здесь, – стольники и дворяне и дети боярские городовые из-под Москвы разъехались по городом и по домам своим, бояся от Заруцкого и от казаков убойства; а иные, у Заруцкого купя, поехали по городом, по воеводствам и по приказам; а осталися с ними (казаками) под Москвой их стороны (дворянской), которые были в воровстве в Тушине и в Калуге». Как мало осталось в таборах людей этой «стороны», можно видеть из выписи, относящейся к ноябрю 1611 года и перечисляющей дворян и детей боярских, бывших «на земской службе» в полку князя Д. Т. Трубецкого под Москвой. Их всего насчитано 95, от стольников до детей боярских и подьячих.

Земское ополчение рассылалось, побежденное не врагом, а союзником, и побежденное в такую минуту, когда оно законным образом, в «приговоре всея земли», определило в свою пользу весь строй административных и общественных порядков. Замосковные и рязанские ратные люди пошли из-под Москвы по своим местам, и с августа 1611 года под кремлевскими стенами уже не стало земского стана и земского «совета всея земли». Остались только «казачьи таборы» и «воровские» казачьи власти: рядом с тушинцем князем Д. Т. Трубецким «боярином же писался Ивашко Мартынов сын Заруцкой». Правительственная организация, созданная усилиями земщины, теперь стала служить казачеству. «А Розряд и Поместной приказ и Печатной и иные приказы под Москвой были, – говорит современник, – и в Розряде и в Поместном приказе и в иных приказех сидели дьяки и подьячие и из городов и с волостей на казаков кормы собирали и под Москву привозили». Такое обладание центральным административным механизмом обращало воровских вожаков в правительственную власть и открывало им возможность распоряжаться всей страной. В этом была большая опасность для московского общества. Оно теперь имело над собой два правительства: польско-литовское в Москве и под Смоленском и казацко-воровское в таборах под Москвой. Первое грозило ему политическим порабощением, второе – общественным переворотом. Первое было страшно потому, что опиралось на военную силу, второе – потому, что овладело только что созданным в рати 1611 года правительственным устройством. Ни тому ни другому московское общество не могло противопоставить никакой организованной силы, никакого обще-земского авторитета. Уездные дворяне и дети боярские, волостные и посадские мужики были разрознены и подавлены несчастным ходом событий. А враги торжествовали: Сигизмунд взял Смоленск, шведы покусились на Новгород, казаки же «воровства своего не оставили, ездили по дорогам станицами и побивали». Они теперь стали правительственным войском[225].

Вот к чему привела вторая попытка восстановить государственный порядок. Она исходила из средних слоев московского общества, принявших на свои плечи бремя, не снесенное московским боярством. Не остерегшись от союза с «ворами» и казачеством, средние московские люди надеялись дисциплинировать их своей властью и подчинить их вновь устроенному земскому порядку. Но они сами не устояли против казачьего мятежа и разошлись, оставив в казачьих руках все свое «правительство». Овладев властью под Москвой, казачий табор стал на время правительственным средоточием целой страны и в первый раз мог торжествовать казачью победу над представителями старого московского порядка. Наступил самый критический момент во внутренней истории московского общества.