Если бы боярам удалось привести в исполнение их замыслы и осуществить предположенную ими унию с Речью Посполитой, договор 17 августа составил бы предмет их гордости. Без сомнения, он был обдуманно составлен и точно определял основания политического порядка при новой, иноземной династии. Но обстоятельства не дозволили боярской думе остаться во главе положения. У бояр не было силы и влияния, чтобы сдержать и подавить народное движение в Москве, и бояре боялись распущенной московской толпы, в которой замечалась наклонность к Вору. Московский гарнизон, численность которого Жолкевский полагал свыше пятнадцати тысяч, быстро таял оттого, что приходилось из его состава выделять большие отряды для сопровождения посольства к королю и для «посылок» в города. С другой стороны, и в самом гарнизоне были ненадежные для бояр элементы. Тотчас после договора с Жолкевским, «на третий день по крестном целовании», начались отъезды из Москвы к Вору. Дворяне Михайло Богучаров и Федор Чулков «с товарищи» и многие другие убежали из Москвы к Самозванцу и старались «иных московских молодших людей на зло приводити». Единственной твердой опорой только что установленного порядка боярам представлялись войска Жолкевского. Когда окончились хлопоты по отправлению послов и их огромной свиты к королю, бояре поставили на очередь вопрос о занятии московских крепостей «литвою». По русским воспоминаниям, начали об этом «мыслить» какие-то «от синклит четыре человека», а по польским, особенно красноречиво говорил об этом И. Н. Романов, «яко человек добрый, правдивый». Обсудив дело и убедив патриарха допустить «литву» в столицу, бояре открыли Жолкевскому ворота Кремля. Последствия такой оплошности не замедлили сказаться. Не бояре стали владеть делами в Москве, а то войско, из которого они думали создать себе опору и орудие. В Москве водворилась военная диктатура польских вождей, под тисками которой бояре, по их словам, «в то время все живы не были». Это был естественный исход из того политического хаоса, в каком находилась тогда Москва. Хотя и небольшая численно, но организованная сила польско-литовского войска до времени сознавала себя единственной действительной силой в Москве и служила, конечно, не московским боярам, а своей родине и собственным интересам[195].

Такой исход теперь может казаться естественным и вполне понятным. Тогда же он был непредвиденным и неожиданным. Он был осложнен большой путаницей политических и общественных отношений, которая мешала московским людям понять свое положение и определить направление своих действий. Прежде всего, условия избрания Владислава не были, как известно, приняты Сигизмундом, и король желал собственного воцарения на московском престоле. Если бы он заявил свое желание даже с полной откровенностью, оно вряд ли могло бы быть обсуждаемо и принято в боярской думе или в посольском стане под Смоленском. Дума и другие элементы власти, бывшие в самой Москве, не составляли в ту минуту всего правительства, точно так же, как и «великое посольство» с частью Земского собора, бывшее у короля. Вместе они составили бы полномочное правительство, или «всю землю», – тот «совет всея земли», который избрал Владислава и, пожалуй, мог бы перевести его полномочия на Сигизмунда. Порознь они не видели возможности действовать. Именно в этом смысле и говорил свои знаменитые речи князь В. В. Голицын под Смоленском. Получил он от имени бояр приказания, противоречившие наказу, данному послам от всяких чинов «служилых и жилецких людей» 17 августа, – и отказался повиноваться боярам. Он говорил, что «отпущали нас к великим государем бита челом патриарх и бояре и все люди Московского государства, а не одни бояре… а от одних бы бояр я, князь Василий, и не поехал; а ныне они такое великое дело пишут к нам одни, мимо патриарха и всего освященнаго собора и не по совету всех людей Московского государства»… «Как патриарховы грамоты без боярских, так и боярские без патриарховых грамот не годятся (говорили за Голицыным все послы); надобно ныне делати по общему совету всех людей, а не одним бояром, всем государь надобен, и дело нынешнее общее всех людей». Так послы выражали понятие о том правительстве, которое их послало и частью которого сами они были. Казалось бы, московским боярам ввиду таких речей легко можно было решиться на то, чтобы созвать новый Земский собор в Москве и его именем приказывать «великим послам». Однако поступить так было немыслимо, ибо все знали, что прежний собор, давший санкцию избранию Владислава, не был распущен, а только разделился, и часть его действовала при послах под Смоленском. Там, в посольском стане, происходили даже общие соборные совещания послов от боярской думы «с митрополитом Филаретом и со всеми людьми», которые были с послами «с Москвы ото всее земли посланы». Таким образом, ни бояре без послов, ни послы без бояр не могли принимать решений за всю землю, и обеим частям московского правительства оставалось только твердо держаться статей сообща ими принятого договора 17 августа. Поэтому все старания Сигизмунда заменить своей собственной кандидатурой кандидатуру его сына на московский престол должны были разбиться о пассивное сопротивление московских людей, сознававших, что нет законного пути для удовлетворения королевских вожделений, пока московское правительство останется разделенным. Это сознавали, очевидно, и дипломаты Сигизмунда. Они, как известно, приняли меры к тому, чтобы отправить обратно в Москву сопровождавших посольство «дворян из городов». Уже в то время, когда Жолкевский ехал из Москвы к королю, то есть в октябре 1610 года, он встречал служилых людей из посольского конвоя, которые от бескормицы и насилий «во множестве ехали обратно в столицу». Но это был пока конвой. В декабре же Сигизмунду удалось соблазнить большинство посольской свиты и склонить к отъезду в Москву более сорока человек дворян, стрельцов, подьячих, гостей и торговых людей из числа тех, которые были «с послы», то есть принадлежали к составу Земского собора. С послами остались всего до двадцати дворян. Смысл этого раздробления посольства заключался в том, что с удалением из него сословных представителей посольство теряло значение части Земского собора и превращалось в случайную группу политических упрямцев, с которыми можно было более не церемониться. Отослав в Москву думного дворянина Сукина, архимандрита Евфимия, келаря Авраамия Палицына и прочих членов посольства, Сигизмунд давал возможность московским боярам собрать вокруг себя новый совет «всея земли» и принять с ним вместе новые условия унии с Речью Посполитой, более приятные для самого короля Сигизмунда. Казалось, препятствие было устранено, и Москва могла признать над собой королевскую власть, если бы боярское правительство этого захотело[196].

Но к тому времени, когда распалось великое посольство в королевском стане, в Москве распалось и боярское правительство. Оно было заменено совершенно новым правительственным кружком, которому не под стать было созывать Земские соборы и действовать именем «всея земли». Вот как произошла эта печальная смена. Нам уже известен тот кружок тушинских бояр и дьяков, который прежде других русских людей перебежал из Тушина к Сигизмунду и стал ему служить. «Боярами» в этом кружке были М. Г. Салтыков с сыном Иваном, происходившие из «сенаторского рода», затем князья Ю. Дм. Хворостинин и В. М. Масальский, наконец, люди дворянской среды: Н. Вельяминов, И. Безобразов, Л. Плещеев. За ними стояли люди без роду и племени, «самые худые люди», по позднейшему официальному определению. Это были дьяки и мужики, которым было нечего терять, зато была надежда многое приобрести. Совместная служба Вору и согласный переход к королю свели этих совсем различных и далеких друг от друга людей в один круг, о котором король Сигизмунд постоянно выражался в грамотах в таком смысле, что они королю «почали служити преж всех», «верне пред тым служили королевскому величеству и сыну его государю королевичю и ныне служат верне». Это было их отличием и заслугой перед королем, который благоволил к своим первым по времени слугам и склонен был им доверять. Когда Москва присягнула Владиславу и била о нем челом королю, король не нашел ничего лучшего, как отправить всю эту компанию в Москву и именно ей передать управление делами в Московском государстве. Некоторые из лиц этого круга прибыли под Москву с Жолкевским, например И. М. Салтыков. Очень скоро после начала переговоров гетмана с московским боярским правительством, около 19 августа, под Москвой оказался знаменитый думец Вора и слуга Сигизмунда – Федор Андронов; его прислал король к гетману с поручением приводить москвичей в повиновение самому Сигизмунду, а не Владиславу. Вслед за тем приехали в Москву и прочие тушинцы этого кружка. Грамотой от 11 (21) сентября король свидетельствовал об этих заслугах и, перечисляя по именам всех этих достойных людей, которые «преж всех» приехали на королевскую службу, приказывал боярской думе заняться устройством их дел: воротить им дворы в Москве и разыскать пожитки или же устроить их иным способом и обеспечить жалованьем из Четверти. В то же время под Смоленском было составлено интереснейшее распределение должностей (rozdawanie urzędow): все лица, принадлежащие к данному кружку, были предназначены на виднейшие места центральной московской администрации, именно в приказах военных, финансовых и полицейских[197]. Судя по тому, что молодой Салтыков записан в этом списке боярином Стрелецкого приказа, заключаем, что список был составлен очень рано, еще до назначения «боярином в Стрелецком приказе» А. Гонсевского и до посылки И. М. Салтыкова из Москвы в Новгород, иначе говоря, никак не позднее середины сентября 1610 года. Таким образом, состав благонадежной, с точки зрения Сигизмунда, московской администрации был скоро и просто определен: Москвой должны были управлять именем короля тушинские «воровские» бояре и дьяки. Легко догадаться, могли ли примириться с этим «седмочисленные бояре» и московский патриарх[198].

Летопись сохранила нам любопытный рассказ о том, какую встречу приготовил Гермоген этим «воровским» боярам и дьякам. Когда королевские агенты явились в самую Москву и всем кружком пришли в Успенский собор, прося патриаршего благословения, патриарх сказал им слово. Он готов был благословить их, если они «пришли правдой, а не лестию» и не мыслят на православную веру; в противном случае он грозил им проклятием. М. Г. Салтыков спешил «с лестию и со слезами» убедить Гермогена, что Владислав «будет прямой истинный государь», и тогда патриарх смягчился и благословил пришедших, однако не всех. Исключение составил Михалко Молчанов, хорошо всем известный «изменник». Гермоген закричал на него и велел «его из церкви выбить вон безчестне». Так с первых шагов своих в Москве дельцы тушинского кружка были встречены с явным недоверием. А их исключительное положение при польско-литовском военачальнике боярине Гонсевском и влияние на ход дел в столице очень скоро возбудили против них не только московское боярство, но даже и самого Михаила Глебовича Салтыкова. Сохранились интересные письма того времени, посвященные как раз больному вопросу о взаимных отношениях лиц, столкнувшихся в Москве из-за власти. Федор Андронов, только что приехав под Москву в августе 1610 года, уже доносил Льву Сапеге, что необходимо изменить состав московской администрации: «В приказы б потреба инших приказных людей посажать, – писал он, – которые бы его королевскому величеству прямили, а не Шуйского похлебцы». На этот предмет он просил дать «полную об всяких делех науку», то есть инструкцию, Гонсевскому, который в то время должен был выехать от короля в Москву. Указывая на необходимость захватить в королевские руки тех московских деятелей, «которые туто были при Шуйском и болши броили (т. е. делали зло), нежели сам Шуйский», Андронов докладывал вместе с тем, что надо остановить самоуправство и другой стороны, именно слуг Сигизмунда. Он доносил, что Салтыков (Иван Михайлович, бывший тогда при Жолкевском) «дает листы на поместья» так же самоуправно, как дает их гетман и как «в столице дают поместья». Старшему Салтыкову, Михаилу Глебовичу, пришлось оправдываться против такого рода обвинений и доносов. Он, в свою очередь, жаловался Сапеге на Гонсевского и его «веременников», вроде Андронова, и писал, что в Москве дела идут неправильным ходом. Московских людей эти «изменники» притесняют и озлобляют и «гонят от короля», а Гонсевский «их слушает и потакает», «переимает всякие дела по их приговору на себя, не россудя московского обычая»; договор 17 августа не соблюдается, «все стало переменно, а не постоятельно». «Со Мстиславского с товарыщи и с нас дела посняты, – говорил далее Салтыков, – и на таком (как мужик Андронов) правительство и вера положена». Эти замечания подтверждаются с другой стороны. По воспоминаниям московских бояр, избранный на царство королевич еще в Москве не бывал, а у них у всех честь отнял; прислал в Москву с Гонсевским Московского государства изменников, самых худых людей: торговых мужиков, молодых детишек боярских, а подавал им окольничество, казначейство, думное дьячество. «Уж и не было в худых никого, – говорили впоследствии бояре панам, – кто бы от государя вашего думным не звался!» О поведении Гонсевского в Москве в 1610–1611 годах бояре говорили ему самому в лицо: «К боярам (в думу) ты ходил, челобитные приносил; только, пришедши, сядешь, а возле себя посадишь своих советников, Михайлу Салтыкова, князя Василья Масальского, Федьку Андронова, Ивана Грамотина с товарищи, а нам и не слыхать, что ты с своими советниками говоришь и переговариваешь; и что велишь по которой челобитной сделать, так и сделают, а подписывают челобитные твои же советники дьяки Иван Грамотин, Евдоким Витовтов, Иван Чичерин да из торговых мужиков Степанка Соловецкой; а старых дьяков всех ты отогнал прочь»[199].

Таковы отзывы современников о том порядке или, вернее, беспорядке в отношениях московских властей, какой создался после признания Владислава. Отзывы эти очень близки к истине. Можно точно установить, что боярское правительство в Москве очень скоро после договора с Жолкевским 17 августа было отстранено от дел и заменено новыми людьми. Уже в августе под Москвой и в самой Москве оказались думный дьяк Иван Грамотен с званием печатника или, как он сам себя величал, «печатника великие монархии Московские»; князь Василий Михайлович Масальский, которому был дан лист «на дворчество»; Федор Андронов, которому дана была должность казначея; отец и сын Салтыковы, оба бояре. За ними последовал десяток других думцев и дьяков, которые понемногу определялись к делам, пока наконец общим распоряжением короля 10 (20) января 1611 года они все были распределены по московским приказам согласно ранее составленному списку «урядов». Это распоряжение было последним ударом старому административному строю, в котором высшие места принадлежали «похлебцам» и «ушникам» Шуйского; теперь вместо них везде сели агенты короля. В то же время, как шли перемены в администрации, менялись отношения и в думе. Гонсевский перестал стесняться в отношении бояр с той поры, как возникло дело о сношениях бояр с Вором. Это дело было поднято в середине октября, если еще не ранее. Гонсевский дознался, что какой-то поп (его называют Харитоном, Иларионом, Никоном) много раз ездил из Москвы от бояр к Вору в Калугу и обратно и возил Вору письма от князей Голицыных, Воротынского и Александра Федоровича Жирового-Засекина. Попа пытали 15 (25) октября, и он, выгораживая князя А. В. Голицына, о других упорно повторял, что они были в тайных сношениях с Вором. Гонсевский имел сведения, что войска Вора должны были, по тайному соглашению с москвичами, напасть на Москву ночью 28–29 октября, побить поляков с их друзьями и захватить Мстиславского. Поэтому пан ввел в Кремль несколько сот немцев, приготовил орудия на стенах и, приведя Москву в осадное положение, взял управление городом в свои руки, «nemine contradicente». Нельзя, конечно, распутать это дело и сказать, кто и в чем был виноват. Поляки впоследствии указывали, что это дело велось гласно и попа в Москве пытали сами бояре, и пытали «не тайно, но созвав многих дворян и гостей и старост и соцких». Бояре же в ответ утверждали, что это дело «затеяли» и вора-попа научили на бояр поляки. А князь В. В. Голицын под Смоленском громко протестовал против оговора попа Харитона и против поверивших ему бояр: на них он хотел «Богу жаловаться» и в своем бесчестье государю бить челом. Ясно, однако, то, что Гонсевский очень ловко воспользовался возникшим против бояр подозрением. Он заставил, ввиду военной опасности, московскую администрацию передать в его руки особые полномочия и полную власть над московскими крепостями. Он даже арестовал князей А. В. Голицына, И. М. Воротынского и А. Ф. Засекина. Остальные же бояре, хотя и не были «даны за приставов», однако чувствовали себя «все равно что в плену» и делали то, что им приказывали Гонсевский и его приятели. От имени бояр составлялись грамоты, боярам «приказывали руки прикладывать – и они прикладывали». При боярах «изменники» распоряжались царской казной и продавали ее, а бояре «лишь только сидели да смотрели». Новые, вовсе худые люди злорадно издевались над попавшими в неволю боярами, а старых дьяков они «отогнали прочь». Один из этих «старых», Григорий Елизаров, убежал в это время «от беды и нужды» в чернецы в Троице-Сергиев монастырь, а потом в Соловки. Другие томились в Москве. «Бог видит сердца наши, – говорили впоследствии бояре, – в то время мы все живы не были». Зато были «живы» люди неродословные, желавшие получить себе честь выше меры хотя бы службой Сигизмунду. С наивной наглостью обращались к королю за боярством такие люди, каковы были, например, рязанские дворяне Ржевские, служившие с города по «выбору». Они лгали королю, будто их «родители преж сего бывали у великих государей в боярех и в окольничих и в думных», и просили короля пожаловать одного из них в бояре, а другого в окольничие, чтобы им «пред своей братьею в позоре не быть!». Вокруг поруганного боярства и ниспровергнутой думы начиналась политическая вакханалия меньшей «братьи», желавшей санов, власти, богатства и думавшей, что ей легко будет завладеть Москвой путем унижения и измененного раболепства перед иноверным победителем[200].

Итак, временное московское правительство, образованное после свержения Шуйского и состоящее из думы «седмочисленных бояр» и Земского собора при ней, совершенно распалось к исходу 1610 года. Думая достигнуть равноправной унии Московского государства с Речью Посполитой, оно привело свою родину к зависимости от чуждого правительства Сигизмунда. Король, утверждая свою власть над Москвой, постарался подчинить своим видам обе части московского правительства: и ту, которая явилась под Смоленск в его стан просить о воцарении королевича, и ту, которая осталась в столице править делами. Последнюю он насильственно заменил заранее составленным кружком тушинских дельцов, которые и стали действовать в Москве, опираясь на вооруженную польскую силу. Великое же посольство, представлявшее собой часть Земского собора, король лишил его земского значения, распустив, за немногими исключениями, всех представителей земщины и оставив при себе лишь главных послов с отдельными лицами их свиты. Королю оставалось сделать всего один шаг, чтобы объявить себя, вместо сына, московским царем: надлежало организовать в Москве новый совет «всея земли» и заставить его сдаться на королевскую волю. Таким образом, свободная уния с Речью Посполитой могла очень скоро перейти в формальное подчинение ей.

Такой исход имела первая попытка создать государственную власть, разрушенную Смутой. Она вышла из среды московского боярства, получившего в ту пору правительственное значение, и завершилась полным падением и унижением этого самого боярства. На смену разбитого в борьбе класса должны были выйти другие общественные слои, способные продолжать борьбу за порядок. Но, как увидим, им необходимо было ранее организоваться, а это дело требовало времени и тяжелых усилий.