Было показано, что при низложении царя Василия 17 июля 1610 года московским вечем за Арбатскими воротами руководили люди двух кругов. С одной стороны, действовали против Шуйских Ляпуновы, имея за собой князя В. Голицына, с другой – действовал Ив. Н. Салтыков, имея за собой, как «начального человека», тушинского патриарха Филарета. Обращаясь, по естественному ходу мысли, к вопросу о том, кому следует передать отнятую у Шуйских власть, З. Ляпунов со своими рязанцами стали «в голос говорити, чтоб князя Василия Голицына на господарстве поставити». У Салтыкова же и прочих связанных с Тушином русских людей, до Филарета включительно, был иной взгляд на дело. Он ясно был выражен в известной нам тушинской «конфедерации» – договоре, которым взаимно обязались русские тушинцы после побега Вора из Тушина, в январе 1610 года. Они условились жить в мире, держаться заодин, не приставать к Шуйскому, «равно и бояр его и племянника и из иных бояр московских никого на государство не хотеть». Оставаясь верными этому принципиальному решению, Салтыков и вся его сторона не могли допустить воцарения Голицына. Они уже избрали в Тушине Владислава, иноземного королевича, и теперь должны были противопоставить его имя имени Голицына. То же самое народное сборище, которое свергло Шуйских, было вовлечено и в суждение о том, кому наследовать престол царя Василия. Оно слушало крики рязанцев в пользу князя Василия Васильевича; оно знало, разумеется, об избрании Владислава тушинскими боярами. Но оно не приняло сразу ни того ни другого имени, а остановилось на том, что усвоило принцип тушинской конфедерации: «никого из Московского господарства на господарство не избирати».

Это среднее решение было принято народным вечем, как кажется, не вполне сознательно и единодушно. Одно современное известие говорит, что крестным целованием утвердились на том, чтобы не выбирать своего, именно «лучшие люди» – бояре и придворные дворяне. По другому известию, патриарх с московским духовенством и московская толпа и после решения 17 июля продолжали думать о «своем» государе из московских родов, голицынского или романовского. Соображая все эти данные, можно догадаться, в чьи руки попало руководство делами в то время, когда ни Голицын, ни тушинская сторона не могли возобладать друг над другом на московском вече. Их разлад выдвинул вперед третью группу лиц, принадлежавших к высшему боярскому кругу, во главе которых были князья Ф. И. Мстиславский и И. С. Куракин. Именно эта группа бояр скорее всех прочих московских деятелей могла настоять на том осторожном решении, чтобы принять принцип тушинской конфедерации, не принимая пока тушинского договора с Владиславом 4 февраля[187].

Настроение этого боярского круга можно определить только наугад, однако же без большого риска впасть в грубую ошибку. Надобно помнить, что Куракин и Мстиславский входили в состав олигархического правительства, с которым Шуйские думали произвести в государстве княжеский, реакционный переворот. Они были ближайшими свидетелями постоянных неудач Шуйского и тех вопиющих злоупотреблений властью, перед которыми не останавливался царь Василий, обещавший стране справедливость и законность. Лучше других могли они понять, как слабо и неустойчиво было господство боярина, не имевшего в стране иной опоры, кроме родословных притязаний; как мало могло оно обеспечить порядок и охранить интересы населения; как мало, наконец, представляло оно гарантий для сохранения единства и согласия в самом правительстве. Чувство глубокого разочарования должны были вынести эти княжата из допущенного ими опыта боярского государствования. Естественно, что они не желали его повторения и не допустили провозглашения царем князя Голицына. Они должны были признать справедливой и правильной высказанную в Тушине мысль о том, чтобы не избирать на царство никого из бояр; эта мысль была им тем ближе, что сами они не искали царства – Мстиславский по внутреннему убеждению, а Куракин потому, что не принадлежал к старшим ветвям своего рода. Более того, московские княжата, получив от Сигизмунда в его редакции статьи договора 4 февраля, не только знали об избрании Владислава, но и имели время обсудить эти статьи, оценить как условия предположенной унии с Речью Посполитой, так и основания того правительственного порядка, какой желали создать для Москвы тушинские политики. Кандидатура Владислава, речи о которой шли между московскими боярами уже в 1605 году, не пугала княжат, и они охотно склонялись в ее сторону; по словам Жолкевского, князь Мстиславский был даже весьма расположен к Владиславу. Но статьи февральского договора не могли нравиться московским княжатам. Мы видели, что, при общем национально-охранительном характере, эти статьи носили на себе отпечаток определенной политической тенденции против московской княжеской знати и в пользу новой аристократии дворца и приказа. Февральский договор вовсе не помнил о «московских княженецких родах», но очень заботился о людях «меншаго стана». Уже потому княжата не могли принять договора без дополнений и оговорок. А кроме того, несовместно было с высоким положением московских думных людей, представлявших собой правительство всей страны, принять документ, составленный «воровским» боярством в королевском стане. Избрание Владислава Москвой должно было совершиться вне всякой зависимости от тушинских соглашений и на условиях, редактированных самим московским правительством. Вот почему на сборище за Арбатскими воротами князья-бояре, не допустив до власти Голицына, не провозгласили сразу и Владислава. Они лишь подготовили избрание королевича тем, что настояли на решении избрать государя из иноземных родов. Одна интересная подробность указывает на то, что такое решение было проведено очень видными и влиятельными людьми: сам князь В. В. Голицын, который не прочь был взять царство себе, был вынужден «укрепиться крестным целованием» с прочими «лучшими» людьми на том, чтобы не выбирать на царство своих московских людей[188].

Такова была группировка лиц в московских руководящих кругах во время низвержения Шуйских. Познакомясь с ней, не повторим, вслед за С. М. Соловьевым, его мысли, что «тотчас по свержении Шуйского самой сильной стороной в Москве была та, которая не хотела иметь государем ни польского королевича, ни Лжедимитрия, следовательно, хотела избрать кого-нибудь из своих знатных людей». Напротив, сильнейшей была та сторона, которая желала королевича при условии заключения с ним нового договора. Люди этой стороны и стали во главе временного московского правительства, именуя себя обыкновенно общей формулой «бояре князь Ф. И. Мстиславской с товарищи». Можно думать, что они немедля занялись обсуждением тех оснований, на каких могло бы произойти признание Москвой Владислава; по крайней мере, когда Жолкевский начал переговоры с боярами под Москвой, бояре в первом же совещании с ним показали ему «большой свиток» (wielki zwitek) приготовленных ими заранее «статей» об условиях избрания королевича. При обсуждении этих статей в думе и на соборе с княжатами стали в единомыслии и другие из старейших московских бояр, например стороны Романовых, и таким образом создалась та знаменитая Семибоярщина, состав которой, до сих пор еще не вполне выясненный, нам предстоит определить[189].

О том, как должно сложиться управление государством до избрания нового государя, у москвичей было вполне ясное представление. Они думали, что до царского избрания страной будут править бояре, то есть государева дума. Боярам они и целовали крест, прося их «за Московское государство стояти и нас всех праведным судом судити и государя на Московском государстве выбрати с нами, со всякими людьми, всей землей, сослався с городы». Что эти слова «всею землею, сослався с городы» не совсем были пустым звуком, можно убедиться из некоторых боярских грамот 1610 года. Извещая города о перевороте 17 июля, бояре писали в некоторые города, чтобы оттуда «прислали к Москве из всех чинов, выбрав по человеку, и к нам отписали». Спустя же месяц, когда Москва, не дождавшись выборных из городов, приняла в цари Владислава, в боярских грамотах выражалось как бы сожаление о том, что в Москву «из городов посяместа никакие люди не бывали». Мысль об общем земском совете, стало быть, обращалась тогда в умах, и боярское правительство признавалось лишь за временную власть, экстренные полномочия которой ограничивались только тем, чтобы созвать собор и устроить царское избрание. Обстоятельства не допустили точного исполнения подобных предположений. Выборные люди из городов в Москву не были собраны; Земский собор, хотя, по-видимому, и был составлен, не имел желательной полноты и тотчас после избрания Владислава Москвой перестал существовать, так как его члены в большом числе были посланы с князем В. В. Голицыным под Смоленск. Оставшаяся в Москве дума «седмочисленных бояр» долго считалась во главе текущего управления, а действительная власть перешла от думных людей к людям совершенно случайным. Оглядываясь на эту темную эпоху номинальной власти бояр и действительного господства «самых худых людей», современники иронически относились к боярскому правительству. Один из лучших наблюдателей того времени, именно автор хронографа 1616–1617 годов, говорит, что после царя Василия «прияша власть государства Русскаго седмь московских бояринов, но ничто же ни правльшим, точию два месяца власти насладишася». Они умыслили отдать государство Владиславу, пустили в Москву поляков, и поляки завладели царством; «седмочисленные же бояре Московские державы всю власть Русские земли предаша в руце литовских воевод». Немного неясные фразы хронографа выражают, однако, определенную мысль: после Шуйского власть перешла к боярской думе из семи бояр; дума не сумела удержаться на высоте достигнутого ею положения и уступила место иноземным воеводам и «русским мятежникам». Как это случилось, хронограф не объясняет; кого он разумеет под «седмочисленными боярами», он не говорит. Но он, во всяком случае, правильно и точно рисует нам судьбы боярского правительства под польским авторитетом[190].

Имена «седмочисленных бояр» можно восстановить. Для этого нам послужит, во-первых, боярский список 1611 года, из которого возможно выбрать – конечно, с известной осмотрительностью, – семь имен первенствовавших в тот момент в Москве бояр. А во-вторых, сохранился и современный перечень тех семи бояр, которые под стенами Москвы в сентябре 1610 года обсуждали с Жолкевским вопрос о введении в Москву польских войск. Это были князья Ф. И. Мстиславский, Ив. М. Воротынский, Ан. В. Трубецкой и Ан. В. Голицын, далее Ив. Н. Романов, Ф. И. Шереметев и князь Б. М. Лыков. Сопоставив эти семь имен с боярским списком, заметим, что они и в списке занимают высшие места; только между ними в списке помещены имена других бояр, так что имя князя Б. М. Лыкова находится не на седьмом, а только на четырнадцатом месте, имя же И. Н. Романова поставлено даже на семнадцатом месте. Стало быть, необходимо для того, чтобы примирить показания обоих документов, объяснить, почему некоторые из первых семнадцати лиц боярского списка не вошли в Семибоярщину. Эти лица – князья Василий и Иван Голицыны, князья Андрей и Иван Куракины, князь Ю. Н. Трубецкой, князь Ив. Н. Одоевский, М.Г. и И. Н. Салтыковы, М. Б. Шеин и князь М. Ф. Кашин. О них есть кое-какие известия, за исключением одного очень старого и ничтожного князя Андрея Петровича Куракина. О нем не знаем, где он был, когда съехал с воеводства из Великого Новгорода; всего вероятнее, что, смененный в Новгороде князем Ив. Н. Одоевским, он после службы, по обычаю, был в своих вотчинах и еще не являлся в Москву. О прочих боярах можем сказать следующее: князь В. В. Голицын был послан в послах к Сигизмунду, а о брате его, князе Иване, сами родные в то время не имели слуху, где он; заключаем это из письма князя Андрея Голицына к брату Василию от 20 сентября 1610 года. Князь И. Н. Одоевский и М. Б. Шеин сидели на воеводствах в Новгороде и Смоленске. Князь Ю. Н. Трубецкой и М. Г. Салтыков не принадлежали к числу московских бояр, а были из тех, которые, по выражению В. В. Голицына, «за Москвой в бояре ставлены», то есть у короля и Вора. Далее будет видно, что М. Г. Салтыков стал в Москве отдельно от «седмочисленных бояр». Наконец, известно, что в то время, о котором идет речь, Ив. Н. Салтыков еще не был сказан в бояре Сигизмундом. Остаются князья М. Ф. Кашин и И. С. Куракин. О первом из них знаем, что он умер в 1611 году и что сам он не подписывал грамот, шедших от боярской думы в начале этого года. За него рукоприкладствовал князь Б. М. Лыков. Ничтожность и безвестность М. Ф. Кашина позволяют думать, что он не играл роли в современных боярских кругах и по этой причине не попал в среду седмочисленных правителей. Не то представлял собой талантливый и прославленный боевыми успехами князь И. С. Куракин. В указанный нами современный перечень «семи» бояр, ведших переговоры с Жолкевским за стенами Москвы, Ив. С. Куракин не включен, потому что он, кажется, вообще не выезжал в те дни из города, начальствуя московским гарнизоном «для береженья» от Вора. Принадлежал ли он к «седмочисленным» боярам? Если да, то мы получим с ним не семь, а восемь имен и должны будем кого-либо выбросить из указанного выше перечня. Но, кажется, в этом нет нужды. Современники, при царе Михаиле вспоминавшие обстоятельства Смуты, резко выделяли князя Ив. С. Куракина из прочих бояр и официально указывали на то, что он «с польскими и литовскими людьми на разорение Московскому государству советник был». Он по воцарении Михаила даже «послан был на службу», иначе говоря, сослан в Сибирь. Его поведение в Смуту, «в московское разоренье», почиталось впоследствии гораздо худшим, чем поведение даже князя Ю. Н. Трубецкого, который открыто служил Вору, а потом и Сигизмунду. Все это заставляет думать, что И. С. Куракин после свержения Шуйских стал решительно клониться в сторону Сигизмунда, отошел от «седмочисленных бояр», стоявших на почве договора с Владиславом, и соединился с «русскими мятежниками», упразднившими власть семи бояр[191].

Если эти соображения соответствуют действительности, то ясно, что в современном перечне семи бояр мы имеем точный состав Семибоярщины в тот момент, когда ее власть уже кончалась, именно в конце сентября, через два месяца после свержения царя Василия, пред занятием Москвы гетманскими войсками. В начале же того двухмесячного срока, в течение которого бояре, по выражению хронографа, «наслаждались» властью, то есть летом 1610 года, в состав боярской думы входил, без сомнения, и князь В. В. Голицын. Был ли он восьмым, или же при нем не бывал в думе кто-либо из «семи» прочих, мы не знаем, но, во всяком случае, от перемены одного-двух имен в среде «седмочисленных» бояр общий характер этого правящего круга в наших глазах не изменится. Он таков, как выше мы его определили. В Семибоярщине соединились остатки олигархического круга княжат времени Шуйских (Голицыны и Воротынский с близкими к ним Мстиславским и Трубецким) и сторона Романовых (Ив. Н. Романов и князь Б. М. Лыков с близким к ним Ф. И. Шереметевым). Семибоярщина явилась как бы компромиссом между двумя слоями старого боярства, сошедшимися в одном намерении посадить на царство чуждого обоим слоям иноземца.

Современник говорит, что боярам не удалось править страной и что они должны были передать власть в руки «литовских воевод». Он не объясняет, как это произошло, но самый краткий обзор событий за конец лета и осень 1610 года удостоверит нас в том, что седмочисленные бояре не сумели или не смогли удержаться на вершине московского порядка и действительно попали в позорную зависимость от польских людей и московских «мятежников».

Уже было упомянуто, что в июле 1610 года бояре заботились о созвании в Москву выборных от городов для царского избрания и что потом они сами открыто сознавались, будто на их зов из городов в Москву «никакие люди не бывали». Попытка созвать выборных представителей от местных миров, если бы даже велась энергичнее, чем взялись за нее бояре, вряд ли могла бы привести к успеху в те тревожные дни. Южная половина государства давно не слушалась Москвы; центр его был ареной смуты, а северные города слишком далеко отстояли от столицы, чтобы поспеть в короткое время прислать в Москву выборных. Москва же не могла ждать, потому что находилась между двух огней. Вор присылал в столицу своих агентов, а гетман писал боярам о Владиславе и спешил сам от Можайска к Москве. Бояре не могли на долгое время оттянуть начало переговоров с гетманом, тем более что сами они уже предрешили не только выбор Владислава, но и самые условия этого выбора. К тому же они, очевидно, желали придать делу такой вид, как будто Москва по доброй воле сама пришла к мысли о Владиславе; этого требовало чувство национального достоинства. Вот почему дума почин в переговорах взяла на себя. По летописи выходит, что бояре первые «послаша к гетману о съезде». По словам Жолкевского, бояре, назначив время для съезда с гетманом, при первом же свидании с ним объявили ему, что имеют полномочие (potestatem statuendi) от всех «чинов» и действуют «именем всего царства». Они говорили, что Владислав избран всем государством, и сразу же предъявили гетману условия избрания, которые вслух читал ему думный дьяк Василий Телепнев[192].

Таким образом, на первый взгляд представляется бесспорным, что боярская дума обстоятельствами была приведена к некоторому самоуправству и объявила за собой такие полномочия, каких, пожалуй, и не имела. С нашей точки зрения, она не могла действовать именем государства, если не собрала в Москву выборных из городов, а она сама, уже совершив избрание королевича, признавалась, что «из городов посяместа никакие люди не бывали». Однако приложимы ли наши мерки к понятиям того времени и можно ли обвинить бояр, безо всякой оговорки, в том, что они пошли на открытую ложь, когда говорили и писали, что королевич избран не ими одними, а «всякими людьми»? Думаем, что нет. Сохранились некоторые указания на то, что бояре не были столь легкомысленны и лживы в деле такой исключительной важности, как избрание царя. Если им и не удалось собрать в столицу выборных представителей земщины, они все-таки сохранили возможность прибегнуть к старому порядку составления «совета всея земли» на начале представительства не по земскому выбору, а по правительственному избранию. Можно не сомневаться, что они так именно и поступили. В грамотах из Москвы, которыми объявлялось избрание королевича, находим заявление, что бояре, князь Мстиславский «с товарищи», действовали «всем Московским государством, советовав со святейшим с Ермогеном патриархом всея Русии, с митрополиты и с архиепископы и со всем освященным собором, с бояры и с окольничими и с дворяны и с дьяки думными, и с стольники и с стряпчими и с дьяки, и с дворяны и с детьми боярскими, и с гостьми и с торговыми людьми, и с стрельцы и с казаки, и со всякими служивыми и с жилецкими людьми всего Московского государства». Такой перечень московских чинов, обычно призываемых на Земские соборы, приводится не в одной, а во многих грамотах Семибоярщины; некоторые же грамоты составлялись прямо от лица этих чинов, в числе которых были называемы не один раз и «дворяне из городов». Можно даже утверждать на основании одной частной разрядной записи, что эти городские дворяне были из тех, «которые служат по выбору», то есть принадлежа к городскому списку, служили, однако, не со своим «городом», а с московскими дворянами в самой Москве. Так обнаруживается возможность существования в Москве совета всех чинов, своего рода Земского собора, которому седмочисленные бояре предъявили дело о царском избрании и об условиях принятия королевича на московский престол. Но эта возможность станет для нас действительностью, если мы вдумаемся в состав посольства, отправленного в сентябре 1610 года из Москвы к Сигизмунду под Смоленск по делу об избрании Владислава. Известен список лиц, вошедших в свиту главных послов. Собственно послами были от освященного собора митрополит Филарет и от думы по человеку из каждого думного чина, – боярин князь В. В. Голицын, окольничий князь Д. И. Мезецкий, думный дворянин В. Б. Сукин и думный дьяк Томило Луговский. Это были послы от высшего московского правительства. С состоявшим при них дьяком Сыдавным Васильевым они представляли уполномоченную для переговоров коллегию, на имя которой были составлены верительные грамоты к королю и королевичу. При послах состояли: представители московских придворных чинов и московских дворян, всего семь человек; затем «дворяне с городов», всего около 40 человек из 34 уездов (от Галича до Орла и от Великого Новгорода до Рязани); стрелецкий голова и семь стрельцов московских; несколько «приказных людей», подьячих; один гость и пять торговых людей; наконец, «дворцовые люди», чарочник и сытник. Это был как бы маленький Земский собор. Если бы к данной наличности городских дворян, стрельцов и торговых людей присоединилось то число духовных лиц, думных и придворных людей, дворцовой служни и гостей, какое обыкновенно созывалось в XVI веке в царские или патриаршие палаты на Земские соборы, то образовался бы нормальный состав тогдашнего Земского собора. Это обстоятельство позволяет высказать мысль, что в 1610 году в Москве действительно существовал организованный для царского избрания земский собор, хотя, быть может, и не такого состава, какой был желателен боярам. От этого собора «от всея земли», как выражался под Смоленском князь В. В. Голицын, были отправлены под Смоленск, во-первых, поголовно малочисленные сословные группы и, во-вторых, по выбору представители групп многочисленных. Таким образом, к королю поехала значительная часть Земского собора – факт, повторение которого наблюдается в 1613 году, когда избравший царя Михаила собор переехал почти весь к новому государю и был с ним и на его «походе» к Москве. Эта мысль о соборе 1610 года не кажется нам окончательно доказанной, но предпочтительнее верить ей, чем тому, что бояре, громко ссылаясь на общий «совет и приговор», брали на душу ничем не прикрытую ложь. Такое толкование было бы не только легко, но, пожалуй, и легкомысленно[193].

После сделанных замечаний обстановка избрания на московское царство королевича может быть представлена в таком виде. Совет бояр, принадлежавших к обеим сторонам московской знати, решился на избрание Владислава и обсудил условия этого избрания. Свое решение он сообщил Земскому собору, составленному обычным способом из тех общественных элементов, какие нашлись в ту минуту в самой Москве. Собор послушно пошел за думой и утвердил сделанный ею выбор и выработанные ею условия. Оставаясь действительными руководителями дел и хозяевами положения, седмочисленные бояре получили в соборном приговоре формально правильную санкцию своих действий и имели право сказать Жолкевскому, что действуют именем всего государства и имеют полномочия «ото всех чинов». Это, однако, не значило, чтобы все московское население желало того же, чего желали его правители. В смутные дни государственного переворота в Москве раздавались голоса и за избрание на престол кого-либо из бояр и даже за признание Вора. Московское духовенство и простонародье, по свидетельству Жолкевского, мало сочувствовали унии с Польско-Литовским государством. Однако до поры до времени сила и власть были еще на стороне бояр. Зная о существовании оппозиционных течений в московской массе, бояре думали утишить их скорейшим окончанием дела с Владиславом. Они поторопились не только заключить договор с гетманом, но и ввести его войска в самую Москву.

Теперь не требует особых объяснений, кем именно был редактирован московский договор об избрании Владислава. Это был боярский договор, санкционированный Земским собором случайного состава. В тексте договора должно было отразиться политическое настроение самого высокого боярского круга, из представителей которого составилась Семибоярщина. В ней было пять княжат отборных фамилий и два боярина из старинного боярского рода Федора Кошки. Такая среда неизбежно должна была обработать договор в духе строгих правительственных традиций. И действительно, читая текст договора с Жолкевским, подписанный 17 (27) августа, и наказ, данный тогда же послам королю от имени Земского собора, мы видим твердое желание охранить и обеспечить основы московского церковного, государственного и общественного порядка от всяких потрясений со стороны не только польско-литовского правительства, но и московских новаторов. Все подробности, внесенные в февральский договор тушинскими боярами и дьяками о людях «меншего стана» и о свободе выезда за московский рубеж, исчезли в боярском договоре. Взамен отвергнутых новинок бояре дали более обстоятельное и подробное определение действовавшего в Москве порядка, указав всем «станам» соответствующее, с боярской точки зрения, место. Оградив национальную московскую самобытность прежде всего требованием, чтобы королевич принял православие, бояре очень точно указали и границы правительственной власти королевича. Он должен был править с боярской думой и Земским собором. «Если суд и установление новых податей были предоставлены боярской думе, то к законодательству призывалась вся земля» – так определяет сферы думы и собора Б. Н. Чичерин, когда характеризует договор 17 августа. Бояре в договоре не забыли и себя, сделав оговорку, чтобы «московских княжецких и боярских родов проезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати». Словом, договор 17 августа был еще консервативнее и аристократичнее февральского договора, хотя в общем и тот отличался явным национально-охранительным направлением. Ограничение личной власти будущего монарха исходило в обоих договорах именно из этой национально-охранительной тенденции. Оно не переделывало государственного порядка и не создавало нового строя политической жизни. Оно только узаконяло обычный боярский и земский совет как гарантию сохранения старого строя московской жизни от покушений иноземной и иноверной власти. Не политическая теория, а национальное чувство диктовало эти «ограничения» и в тушинском таборе, и в Московском Кремле[194].