Перенесение военных операций на север и северо-восток от Москвы и обращение к иноземному вмешательству были новым осложнением Смуты и повели к полному разрушению государственного порядка. С того времени как Шуйский оказался не в силах отбить Вора от Москвы и войско его, покинув своего государя в московской осаде, разошлось «по домам» охранять свои очаги, Смута быстро охватила весь московский центр, перешла за Волгу, передала Вору Псков и новгородские места и вспыхнула новым пламенем в инородческом Понизовье. Одно Поморье от Великого Устюга да отчасти города от Литовской украйны остались верны Москве, а то «грады все Московского государства от Москвы отступиша», по словам летописца. Надобно заметить, что не везде отпадение городов и волостей от Москвы бывало последствием тушинского завоевания; местами, именно на окраинах, Смута возникала сама собой, и тушинцы приходили «на готовое селение диаволи мечты». Движение Сапеги и Лисовского в обход Москвы передало во власть Тушина все Замосковье, за исключением немногих укрепленных пунктов. Обложив Троицкий монастырь, тушинцы стали свободно распоряжаться на том пути, который прикрывать должны были твердыни знаменитого монастыря. Переяславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Вологда, даже Тотьма – все города, лежавшие на большой дороге от Москвы к Белому морю, целовали крест Вору. За ними последовали Кострома и Галич с уездами. Из-под Троицкого монастыря Лисовский легко подчинил Тушину все пространство между Клязьмой и Волгой, от Владимира до Балахны и Кинешмы. Тушинские отряды пошли затем от Дмитрова и Ростова к Угличу и Кашину и далее по дорогам к Финскому заливу на немецкий рубеж. К Новгороду из Тушина был послан с войсками Кернозицкий. В Пскове же и его области междоусобие открылось гораздо ранее появления тушинских отрядов, и Псков сам призвал «воровского воеводу Федьку Плещеева». Также самостоятельно поднялись «многие понизовые люди, мордва и черемиса»; они действовали на пространстве от р. Суры до р. Вятки и даже ходили осаждать Нижний, как в 1606 году, и уже здесь к ним присоединился тушинский воевода князь Семен Вяземский с «литовскими людьми»[133].

Так велик был район, вновь захваченный Смутой в 1608–1609 годах. Как в 1606 году, когда общественное волнение открылось разом во многих пунктах, так и в 1608 году Смута в разных местностях имела различный характер, а в зависимости от местных условий и успех Вора далеко не везде был одинаков. Вор более или менее прочно овладел теми местами, которые были вблизи главных его станов под Тушином и Троицей. Столь же прочно держалась сторона Вора в псковских местах. С переменным успехом шла борьба Тушина и Москвы во Владимиро-Суздальском крае, и совершенно безуспешны были усилия тушинцев удержать в повиновении заволжские места от Ярославля до Белоозера и Устюга. Сведения, собранные в первой части этой книги об общественных особенностях названных областей, помогут открыть настоящий характер происходившего в областях движения и объяснят нам его причины и исход.

Всего сложнее и запутаннее представляются общественные отношения изучаемого периода в Пскове. Местные летописцы начинают псковскую смуту с конца 1606 или начала 1607 года. Во время своей борьбы с Болотниковым Шуйский прислал в Псков «прошать денег с гостей» в заем, «кто сколько порадеет царю Василью». Псковские гости сумели, однако, из добровольного займа сделать принудительный сбор и стали собирать деньги «со всего Пскова с больших и с меньших и со вдовиц по роскладу». Это возбудило со стороны мелких людей неудовольствие и споры. Против гостей говорили «в правде» многие люди «о градском житии и строении и за бедных сирот». Однако деньги, всего 900 руб., были собраны и посланы в Москву, а повезли их именно те, кто говорил против гостей и против «росклада» на вдовиц и сирот. Вслед же уехавшим с казной пяти псковичам гости послали донос, «отписали за ними отписку», давая знать царю, что «мы тебе, гости псковские, радеем, а сии пять человек тебе, государю, добра не хотят и мелкие люди казны тебе не дали». В Москве доносу дали веру и едва не казнили псковичей: их «от казни отпрошали до обыску» псковские стрельцы, бывшие на службе в Москве «против воровского страху». Когда дело раскрылось и донос стал известен в Пскове, то на доносчиков восстали «всем Псковом» и заставили псковского воеводу П. Н. Шереметева засадить в тюрьму семь человек гостей. «И с тех мест, – говорит летописец, – развращение бысть велие во Пскове, большие на меньших, меньшие на больших, и тако бысть к погибели всем». Воевода Шереметев, поставленный между раздраженной толпой и влиятельными гостями, взял, кажется, сторону последних, выследил до 70 вожаков «мелких людей» и послал о них донесение в Москву, обвиняя их в «измене». В Пскове узнали об этом и со страхом ждали казней. А между тем весной 1608 года, тотчас после битвы под Волховом, в Псков возвратились псковские и «пригородцкие» стрельцы. Они сообщили о поражении москвичей, принесли от Вора «грамоту мудрым слогом зело» и стали выхваливать доброту, силу и «хитрость воинскую» Вора, которому они передались после его победы и который их отпустил домой с лаской. Хотя стрелецких голову и сотника в Пскове посадили в тюрьму, как изменников царю Василию, однако Псков заволновался. Мелкие люди неизбежно должны были сопоставить грозного царя Василия, от которого ждали казней, с царем Димитрием, показавшим ласку даже «худым людишкам», стрельцам. Настроение толпы в Пскове стало настолько смутным, что Шереметев не раз, опасаясь взрыва, спрашивал псковичей: «Что де у вас дума? скажите мне». А «большие люди», боясь черни, совсем отстали от участия в общественных делах, не появлялись во «всегородной» избе, «дома укрывалися» и во всем «давали волю мелким людям, и стрельцам, и казаком, и поселяном». Но мелкие люди пока еще ни на что не решались, и «у псковичь думы не было никакие». Летом 1608 года вокруг Пскова появились тушинские отряды; псковские пригороды подчинялись тушинцу Ф. Плещееву и целовали крест Вору; крестьяне от воров прибегали в Псков и просили защиты у Шереметева. Наступал решительный момент, и твердый воевода должен был им воспользоваться, чтобы удержать Псков от измены. Но Шереметев повел двойную политику. Он, как мы знаем, не был сторонником Шуйских и сам составил первый заговор против царя Василия; поэтому он не прочь был признать Димитрия и даже, как говорили, приказывал из Пскова окрестным мужикам целовать крест Вору. Но в то же время он боялся «мелких людей» и во всем «надеялся на больших людей»; между тем большие люди держались Шуйского, ожидая от него управы на чернь, а чернь тянула в сторону ласкового Вора, о котором ей рассказали пришедшие от него стрельцы. Шереметев, таким образом, оказывался на стороне Димитрия, но против его приверженцев. Побудив крестьян присягнуть Вору, он сам же потом истязал их и грабил, приговаривая: «Почто мужик крест целовал!..» Разумеется, чернь догадывалась, что воевода не будет к ним милостив, а, напротив, будет «силен псковичам», как только получит воинскую помощь из Новгорода, откуда ему обещали «детей боярских и немцев». Когда 1 сентября 1608 года прошел по Пскову слух, что «немцы» из Новгорода уже стоят на р. Великой, Псков возмутился. Народная громада не желала ни впускать немцев, ни садиться в осаду. В общем смятении случилось так, что кто-то, «неции безумнии человеци, без совету всех и без ведома», отворили городские ворота и впустили в город отряд тушинцев под командой Ф. Плещеева. В отряде этом, поясняет летописец, были «людишка худые: стрельцы и подымщина, немногие ратные люди». Однако Псков, приняв их, 2 сентября целовал Вору крест. Шереметев был брошен в тюрьму, а воеводой стал Плещеев. Послали под Москву «в таборы с повинною»; оттуда приехали новые воеводы, прислан был сборщик и «поимал казны много гостиной». Тушино требовало людей и денег, и Псков послушно служил новому царю.

Таков был ход событий в Пскове до переворота в пользу Вора. Сначала мы наблюдаем борьбу между псковским тяглым миром и «гостями», стоявшими во главе псковского рынка и финансовой администрации. Эти «гости», очевидно, составляли в Пскове особый слой «славных мужей и великих мнящих ся пред богом и человеки, богатством кипящих». Мы не знаем близко условий, выделивших эту аристократию капитала из остальной торгово-промышленной среды Пскова, но не может быть сомнений в том, что эти условия крылись в развитии крупного торгового оборота на псковском рынке. Обострение внутренних псковских отношений повело к насилиям над гостями, а насилия должны были повлечь за собой правительственную кару. Избывая предполагаемой кары, простые псковские людишки потянули к Вору, от которого ожидали, по слухам, «добродеяния всякого». Собственно, псковское городское движение в сторону Тушина встретилось с таким же движением пригородских стрельцов и уездных поселян и нашло себе в нем поддержку. Но в пригородах и уездах действовали иные мотивы. Знакомясь с положением Псковского края в первой главе этой книги, мы уже заметили, что ливонская война имела роковое влияние на хозяйственную жизнь псковских пригородов. Вражеские нашествия и постоянная близость к театру военных действий выжили из пригородов старое земледельческое и промышленное население и разорили край. На образовавшуюся здесь «пустоту» правительство сажало своих стрельцов и прочих ратных людей, превращая псковские пригороды в типичные поселения украинно-военного характера. Когда военное население других украйн было увлечено в восстания против Москвы, то и псковские «стрельцы и казаки» по чувству сословной солидарности увлеклись туда же. Если городской тяглый мир Пскова в своих мелких представителях искал у Вора защиты против владевших рынком капиталистов, то уездные люди, псковские и пригородные, шли к Вору в надежде на более общие общественные перемены, указанные еще в листах Болотникова.

Итак, с сентября 1608 года Псков передался Вору и попал во власть мелкого городского люда и стрельцов с приставшей к ним уездной «подымщиною». Вся дальнейшая жизнь Пскова в Смутные годы 1606–1610 представляла собой дальнейшее развитие той же внутренней борьбы. С господством черни не могли примириться ни большие люди самого Пскова, ни власти царя Василия, собиравшие в Новгороде войска на освобождение Москвы. Из Новгорода под Псков не один раз посылали войска, с которыми готовы были соединиться «игумени и священники и большие люди и дети боярские». Но такая «измена» обыкновенно не удавалась: новгородские отряды отходили ни с чем от неприступного Пскова, а над «большими людьми» мелкие люди «измены для» учреждали надзор и чинили насилия. Только в августе 1609 года большие люди взяли на время силу в городе, благодаря тому что псковичи рассорились со стрельцами, и выбили их из города в стрелецкую слободу за р. Мирожу. Но весной 1610 года междоусобие мелких людей прекратилось и «стрельцов в город пустиша», а лучшие люди толпами побежали из Пскова в Новгород и в Печерский монастырь. Таким-то образом волновался Псков собственными злобами. Если вникнуть в ход его многомятежной жизни во все время царствования царя Василия, то нельзя не прийти к убеждению, что от псковичей были очень далеки интересы Москвы и всего государства. Только в лице стрельцов, побывавших и в Москве, и в лагере Вора, общая Смута нашла своих выразителей в Пскове; но эти стрельцы, соединяясь с мелкими людьми псковского мира, прониклись местными взглядами и чувствами. В то время, когда пригороды Пскова с их стрельцами и подымщиной прямили Вору или же приводились новгородскими войсками в послушание Шуйскому, стрельцы, бывшие в Пскове, воевали только с псковскими «гостями» и их стороной. Однако такую обособленность псковской жизни во время Смуты нельзя считать за проявление политического сепаратизма и за воскрешение вечевой старины. Псков неизменно служит московскому царю, за которого признает Вора, и держит его воевод и дьяков в обычной чести. Присланный из Тушина дьяк Иван Леонтьевич Луговский, «добрый муж в разуме и в сединах», сидел в Пскове всю смутную пору. Отмечая, что по отъезде воевод Луговский «един был» в те лета смутные «да посадские люди даны ему в помочь», летописец замечает, что дьяк «с теми людьми всякие дела и ратные и земские расправы чинил, и божией милостию иноземцы не совладели ни единым городом псковским, а совладели, как воевод в Пскове умножило». Что в этих словах нет косвенной похвалы политической особости Пскова, ясно уже из соседних строк, где летописец с сочувствием рассказывает об обращении Пскова за помощью «ко всей земле», в земскую рать 1611 года под Москву. Псков не искал отделиться от государства Московского, его отделяла от государственного центра географическая отдаленность да своя городская смута, подавить которую не могла обычной репрессией ослабевшая государственная власть[134].

Как и в Пскове, своя особая смута кипела в понизовых инородческих местах. В 1608 году центром ее были уже не мордовские земли, а земли горной и луговой черемисы. После того как Гр. Гр. Пушкин усмирил Арзамас и Алатырь и «привел к царю Василью» их уезды, мятежная агитация была перенесена далее на северо-восток и велась «в черемисе» во имя уже второго самозванца. В конце 1608 года «арзамасские мурзы» оказались на левом берегу Волги в Яранске, куда они попали через Козьмодемьянск, а их агенты с «воровскими грамотами» проникли даже на Вятку. Одновременно с Яранском и соседний Санчурин был взят восставшими, и «шанчюринская черемиса» изменила царю Василию. Таким образом, мятежники овладели прямой дорогой от Нижнего Новгорода на Вятку. Пытались они овладеть и самыми берегами Волги: неудачно приступали в декабре 1608 года к Нижнему, а 1 января 1609 года к Свияжску, взяли Козьмодемьянск, разорили Цивильск. Наконец, «учало оружье говорити» и под Царевым-Кокшайским городом, который восставшие «взяли взятьем». Так определился район инородческого движения в 1608–1609 годах. Называя действовавших здесь «воров», воеводы и земские власти выражались обыкновенно так, что то были «воры с Алатаря и с Курмыша и из Ядрина и из Арзамаса и из Темникова и из Касимова – сборные многие люди, тех городов дети боярские и стрельцы, и мордва и бортники и горная чуваша и черемиса». Отписывая в города об избиении «многих воровских людей свияжских и чебоксарских и кокшайских и алатарских татар и мордвы и черемисы», местные власти иногда замечали, что в воровских отрядах было мало собственно русских людей: «А у черемисы де было русских людей только два казака терских, да шанчурских и козмодемьянских стрельцов человек с шестьдесят». В подобных перечнях, часто повторяемых в местных грамотах тех лет, мелькают перед нами обычные деятели Смуты: казак, стрелец, окраинный сын боярский, и рядом с этой служилой мелкотой исконный житель Понизовья – инородец, который «шертовал ворам» своей языческой присягой и вышел «с лучным боем» из родных лесов на большие дороги и бойкие побережья судоходных рек. Если «русские воры» принесли сюда то же желание общественной перемены, какое руководило ими во всех других местах Московского государства, то инородцу, конечно, были чужды и династические притязания Вора и стремления великорусской крестьянской и кабальной массы. У него были свои нужды, свои беды и свои желания: ему докучали последствия московского завоевания и русской колонизации, то есть утрата земельного простора, тяжесть податного бремени и местами водворение зависимых отношений по земле к служилым татарам и русским землевладельцам. Мы не раз указывали на эти причины инородческой смуты, ближайшее исследование которой составляет одну из будущих задач нашей науки[135].

Как псковская Смута была, в сущности, предоставлена собственному течению, потому что у Москвы не хватало средств к действительному воздействию на далекие окраины, так и движения в Понизовье долго оставались без деятельной репрессии. Отдельные погромы от гарнизонов Нижнего Новгорода и Казани не смиряли восставших. Рассеянные по всей «черемисе», их отряды соединялись вновь и повторяли свои покушения на верные царю Василию и московскому порядку города. Для городов такие враги не могли быть особенно опасны, но они должны были мешать операциям того отряда, с которым Ф. И. Шереметев шел от Астрахани по Волге в Замосковье. Боясь оставить за собой врага, Шереметев медлил на Волге, как М. В. Скопин-Шуйский, боясь Пскова и новгородских пригородов, медлил в Новгороде и не решался двинуться на Москву.

Более решительно и благоприятно для царя Василия шла борьба Москвы и Тушина в замосковных и вообще северных московских городах. Вспомним отличительные черты этих городов, указанные нами в общем обзоре Замосковья. На волжских верховьях и на средней Оке население городов имело очень пестрый состав, и города изменяли свой характер, превращаясь из центров народнохозяйственной деятельности в пункты по преимуществу военно-административные. В таких городах не бывало внутреннего согласия и солидарности между разнородными элементами населения собственно городского и между посадом и уездом. Самый посад в таких городах бывал слаб и мал; промыслы и торговля обыкновенно сосредоточивались в руках не посадского, а служилого гарнизонного люда. Иначе было между рр. Клязьмой и Сухоной по обоим берегам средней Волги. Здесь тяглые городские миры были многочисленнее, богаче и деятельнее; связь между городом и уездом была крепче, потому что основывалась не на внешнем подчинении уездного населения городской администрации, а на всем строе житейских отношений, делавших из городского посада с его рынком или речной пристанью центр хозяйственной жизни уезда. Чувство солидарности между городом и уездом и между составными элементами самого городского посада было живо и крепко благодаря однородности городского и уездного населения, представлявшего собой по большей части организованные податные общины, зависевшие или непосредственно от великого государя, или от крупного земельного собственника – монастыря и боярина. Общественного антагонизма, подобного борьбе больших людей с мелкими в Пскове, здесь почти незаметно: он проявляется лишь изредка в крупнейших центрах, Ярославле и Вологде, как случайное осложнение, не влияющее на общий ход дел в крае. Имущественное различие в городах здесь не достигало угрожающей остроты, так же как не обострялись и аграрные отношения в уездах. В начале 1609 года ополчение тяглых людей из поморских и замосковных волостей торжественно писало жителям Романова, которые «смущались» этого ополчения: «Вы смущаетесь для того, будто дворян и детей боярских черные люди побивают и домы их разоряют; а здесе, господа, черные люди дворян и детей боярских чтят и позору им никоторого нет». Незаметно, наконец, в северных частях Замосковья и характерного последствия внутреннего антагонизма – повального выселения тяглых и зависимых людей из посадов и волостей[136].

Когда отряды Вора стали расходиться по замосковным городам, они не встречали на первых порах почти никакого сопротивления. Правительство Шуйского, очевидно, мало влекло к себе сердца горожан, и, если бы города убедились, что из Тушина пришли к ним слуги действительно воскреснувшего царя Димитрия, отпадение их от царя Василия совершилось бы бесповоротно. Холодность к царю Василию особенно ярко выражается в отписках из того самого Устюга, который вместе с замосковными городами так стойко держался против Вора и его тушинцев. Устюжане сообщают вычегодцам о том, как костромичи и галичане крест друг другу целовали, что им за царя Василия «всем вместе ожить и умереть», и в то же время сами от себя они предлагают не такое же, на жизнь и смерть, крестное целование законному царю, а лишь осмотрительность и осторожность. Напоминая, что они уже «дали души» царю Василию при его воцарении, как и все прочие, устюжане советуют только не увлекаться новым появлением царя Димитрия: «Не спешите креста целовать, не угадать, на чем совершится», – пишут они о Воре. Не веря в то, чтобы при Воре стало лучше, чем при царе Василии, они не желают торжества Вора, но, считая его возможным, соображают, что в таком случае «еще до нас далеко, успеем с повинною послать». Такое настроение, конечно, не было лестно для московских олигархов и не могло сулить им ничего хорошего в дальнейшем. А между тем именно такая нерешительность и наклонность выждать владела большинством замосковных городов. Они отворяли свои ворота тушинцам и целовали крест на имя Димитрия, не имея твердого влечения ни к имени Димитрия, ни к имени Шуйских, но думая выждать, «на чем совершится» развязка мало понятной им борьбы двух правительств, и желая узнать точнее свойства и особенности этих правительств.

Ожидать пришлось недолго. В два-три месяца обнаружились совершенно определенно качества новой власти и характер ее представителей. Для Тушина вновь занятые замосковные области представлялись золотым дном, откуда можно было черпать не только довольствие тушинским войскам и деньги для тушинской казны, но и предметы роскоши и всяческого житейского удобства для тушинских «панов». Сапегу не раз извещали, что ему следует позаботиться о занятии Вологды «для того, что на Вологде много куниц и соболей, и лисиц черных, и всякого дорогого товару и пития красного»; на Вологде лежал товар «английских немцев»; там «собрались все лучшие люди, московские гости с великими товары и с казной, и государева казна тут на Вологде великая от корабельные пристани, соболи из Сибири и лисицы и всякие футры (futro – мех)». И Сапега немедля требовал «на государя царя и великого князя Димитрия Ивановича» и красного пития, и прочих товаров, и изменничьих «животов». В Ярославль в ожидании подчинения Вологды был прислан «государев стряпчий Путило Рязанов, для всяких товаров и у гостей, и у торговых людей лавки и всякие товары запечатал», отчего в Ярославле добре стали скорбеть. В то же время с городов и с уездов сбирали на нового государя большие поборы деньгами и натурой. Делалось это систематически, для того чтобы немедля стянуть в Тушино экстренно необходимые на жалованье полякам средства. Вопреки личному желанию Вора так постановили сами польско-литовские вожди, разослав для реквизиций по поляку и москвитину в каждый замосковный город. Таким образом, жители Замосковья могли убедиться в большой алчности Вора и его агентов и могли сообразить, что им дорого обойдется признание над собой тушинской власти. Но поборами дело не ограничивалось. Паны из тушинского стана и из лагеря Сапеги под Троицким монастырем размещались на поместных землях и в частных вотчинах, в чужих хозяйствах, для прокормления как их самих, так и их челяди. По уверению замосковных людей, тушинские власти восстановляли удельный порядок: «Все городы отдают паном в жалованье, в вотчины, как и преже сего уделья бывали». Наконец, поборы на тушинского царя и на его администрацию сопровождались страшным произволом и насилием, равно как и хозяйничанье панов в селах, а тушинская власть оказывалась бессильной одинаково против собственных агентов и против открытых разбойников и мародеров, во множестве бродивших по Замосковью. О тех ужасах, какие делали эти разбойники, или «загонные люди» (от zagon – набег, наезд), можно читать удивительные подробности у Авраамия Палицына и в многочисленных челобитьях и отписках воевод тушинскому правительству. Загонщики, вроде казненного по приказанию Вора Наливайки, даже не считали нужным прикрываться именем Димитрия, а просто грабили, истязали и убивали народ, смотря на Русскую землю как на вражескую страну, ими покоренную[137].

Подчиненные власти Вора и управляемые его польско-русской администрацией, замосковные области испытывали на себе последствия анархии и чувствовали себя как бы под иноземным и иноверным завоеванием литвы и панов. Страдающее население невольно обращалось к сравнению только что утраченного нормального порядка жизни под управлением непопулярного царя Василия с тем бедствием, которое настало под властью «истинного царя Димитрия». Царь Василий, хорош он казался или дурен, представлял собой исконный строй государственных и общественных отношений; царь Димитрий вел за собой «воров» – чужих и домашних врагов этого исконного строя. Царь Василий, похваляя и увещая народ в своих грамотах, возбуждал его на охрану привычного порядка, а царь Димитрий попускал своим людям всяческие нарушения этого порядка. Стать на стороне царя Василия значило стать за порядок; служить Димитрию значило служить Смуте. Не имея прямых сведений о том, кого надлежит считать законнейшим царем, замосковное население косвенным путем приходило к заключению, что Василий законнее «того, которой ся называет царем Дмитреем». Окруженный «ворами» и действовавший по-воровски, самозванец сам неизбежно казался Вором.

Раз замосковные люди пришли к такому выводу, их дальнейшее поведение должно было определиться. Везде, где оказались силы для борьбы с ворами, борьба началась и после многих частных неудач привела к полной победе над тушинцами. Ход этой борьбы столь известен, что возможно избавить читателя от пересказа ее подробностей. Нам необходимо лишь ознакомиться с ее деятелями, чтобы знать, чьими силами, разумом и средствами московский север освободился от своих утешителей.

Восстание против Вора началось сразу во многих местностях. В одно время, в конце 1608 года, поднялась на тушинцев Устюжна Железопольская, жители которой с помощью белозерцев несколько раз отбивали от своих стен тушинские отряды; Галич с пригородами и Кострома, двинувшиеся на освобождение Ярославля; Решма, Юрьевец-Поволжский, Городец и Балахна, собравшиеся вместе на освобождение Шуи. Все эти места воочию видели тушинцев и непосредственно испытали тушинскую власть. Всем миром встали они на воров: в Устюжне и отчасти Галиче и Костроме тяглые и служилые люди бились одной ратью; в прочих волжских городках движение шло от «черных людей», которые «начаша сбиратися по городом и по волостем» с выборными предводителями, вроде губного старосты Беляя Ногавицына, «сотника» (стрелецкого) Федора Красного в Юрьевце, «крестьянина» Гришки Лапши на Решме и т. п.[138] Если бы эти местные миры были предоставлены одним собственным силам, их усилия едва ли привели бы к успеху. Тушинская регулярная конница не раз наносила восставшим жестокие удары и громила поднявшиеся города и волости. Но восстание имело опорные пункты в таких местах, куда еще не хватала польская сабля и казачья пищаль. Устюжна и прочие места по Мологе и Шексне опирались на Великий Новгород, где в то время действовал князь Скопин-Шуйский, и на Вологду, где было большое сборище московских людей. Сама Вологда и Галицкий край, а с ним и Кострома имели точку опоры в маленькой Тотьме и особенно в Великом Устюге, который деятельно собирал силы и средства с восточной половины Поморья и направлял их на помощь Замосковью. Наконец, места по средней Волге, Клязьме и Тезе получали помощь и указания из Нижнего Новгорода, за которым стояли войска Ф. И. Шереметева и казанский гарнизон. В то время как на Мологе, Костроме и Клязьме с Тезой с переменным счастьем кипела кровавая борьба, на Волхове, Сухоне и низовьях Оки шла организационная работа. Здесь изыскивались средства для борьбы, собирались люди, вырабатывался план действий, крепло национальное чувство, осмыслялись политические и социальные отношения – словом, подготовлялся подъем народных сил для борьбы со Смутой. Отсюда и являлась деятельная поддержка восставшим поволжским и суздальским местам; отсюда же несколько позднее пошли регулярные войска на освобождение Москвы. Таким образом, в борьбу с «ворами» втянулись и такие места государства, которые отстояли очень далеко от главного театра борьбы под Москвой и еще не подверглись тушинской оккупации.