Было уже упомянуто, что царь Василий в середине 1608 года отправил в Великий Новгород князя М. В. Скопина-Шуйского для сбора ратных людей с пятин и вообще с северо-западной окраины, а сверх того и для заключения союзного договора с Карлом IX Шведским. Карл давно уже искал возможности благовидно вмешаться в московские дела «для земельного обогащения шведской короны». Он сам, без всякого вызова, предлагал свою помощь и правительству московскому, и непосредственно новгородскому населению, к которому не раз обращался с воззваниями. На московской границе он готовил войска, чтобы при первом случае захватить себе Корелу, Орешек или Ивангород. Понятно, как он должен был радоваться обращению Скопина к шведской помощи. Переговоры о ней начались еще в исходе 1608 года; окончательный текст договора был выработан стольником С. В. Головиным и шведскими уполномоченными в Выборге только в феврале 1609 года на условии уступки Швеции города Корелы, а весной, в конце марта и в апреле, стала подходить к Новгороду «немецких ратных людей кованая рать», состоявшая из 15 с лишком тысяч шведских, французских, английских, шотландских и иных наемников. У Карла IX всегда бывали в запасе деньги на тот случай, если бы необходимы стали услуги наемных войск[139].

Таким образом, князь Скопин-Шуйский потратил более полугода времени для того, чтобы получить иноземную помощь и начать из Новгорода поход к Москве. В ожидании же шведских войск он, по собственному его выражению, «сидел в осаде в Великом Новгороде». Можно по некоторым данным уразуметь, чем он был занят в этой «осаде». Во-первых, ему необходимо было оградить себя от опасности измены в самом Новгороде. Вскоре после его приезда в Новгород произошло отпадение Пскова от царя Василия. Именно 1–2 сентября 1608 года псковичи присягнули Вору и бросили в тюрьму своего воеводу П. Шереметева. Известие об этом потрясло новгородских воевод. Вероятно, у них были серьезные основания опасаться за свою безопасность и подозревать недоброе отношение к ним со стороны новгородцев. Всего через неделю после псковского переворота, 8 сентября, в праздник Рождества Богородицы, второй новгородский воевода М. И. Татищев и дьяк Ефим Телепнев бежали из Новгорода и увлекли с собой Скопина. Выбравшись из города не городскими воротами, а через мельничную плотину («через оплот мелющие хитрости», по словам Ивана Тимофеева), они остановились в трех верстах от города и раньше, чем идти к Ивангороду, вызвали к себе оставшихся в Новгороде их товарищей-воевод и объявили «сначальствующим и нарочитым града», будто идут так спешно потому, что имеют письмо от С. В. Головина из Выборга о необходимости спешить с наймом шведов. Если, говорили они о себе, не поспешим сами нанять ратных в Ивангороде, то «от еллинска языка дозде не имут приити помощницы». Этой необходимостью спешного найма объясняли они и совершенный ими захват государевой денежной казны. Затем беглецы отправились к Ивангороду; на дороге они получили весть, что Ивань передался Вору, и тогда повернули к Орешку. Но и Орешек уже не принял их. Не зная, где ждать немецких воинов и как соединиться с С. В. Головиным, они «днем и ночью влачились» по «непроходным» местам, не имея приюта, пока наконец не нашли их близ Орешка посланные из Новгорода с просьбой о возвращении. Тогда Скопин и Татищев отправились на судах обратно и с некоторым торжеством совершили въезд в Новгород.

Трудно с определенностью выяснить, что происходило в Новгороде в их отсутствие. В городе оставался воеводой престарелый боярин князь Андрей Петрович Куракин, сказанный в бояре еще при воцарении Федора Иоанновича, а дьяком был при нем тот самый Иван Тимофеев, «временник» которого занял почетное место в ряду русских сказаний о Смуте. По воспоминанию Тимофеева, они с «синклитиком» Куракиным остались в Новгороде после ухода Скопина «от человек уничижени», а владычествовал в городе, соблюдал и управлял город один Господь. Когда Куракин и Тимофеев возвратились от Скопина, после свидания с ним под городом, и объявили новгородцам, что «воевода, город покиня, пошел вон», то в Великом Новгороде поднялось волнение. Толпа сообразила, что Скопин и Татищев просто бежали, а не поехали по делу; их бегство поставили в связь с событиями в Пскове и стали кричать – одни, что их надо просить вернуться, а другие – что их надо преследовать и схватить. В Новгороде начиналась смута. Новгородские выборные власти и «большие» люди, которых Тимофеев называет «избранными» и «имущими богатая влагалища», не знали, что им делать: они «ни вещати дерзаху, ни молчати смеяху». Громко успокаивать народ они не решались, боясь, что мятежная толпа их «растерзает», бездействовать же не смели, потому что опасались взыскания от государевых властей. Немногие из них «с тихостию и по малу» успокаивали народ «кротчайшими и мирными» словами, заботясь главным образом о сохранении своих «корыстей». Однако толпа не сразу послушала не только своих выборных старост и богатых гостей, но и митрополита Исидора, который «соборне и с градоначальники» пытался укротить волнение. Едва-едва пришли к «единоглагольному» решению просить Скопина о возвращении. На поиски Скопина отправили, по выражению Тимофеева, «нарочитых града» с грамотами «от архиерея и начальных града», а по определенному показанию летописи, за Скопиным послали «властей (то есть духовных) и пятиконецких старост» с просьбой вернуться и с извещением, что «у них единодушно, что им всем помереть за православную христианскую веру и за крестное целование царя Василия». Когда же Скопин вернулся, то возрадовались его приходу не одни посадские люди, но и «дворяне и дети боярские», которые, как оказывается, были в то время в Новгороде, но, очевидно, стояли в стороне от волнений собственно городского «мира» тяглой новгородской среды.

Таков был характер и исход новгородских движений. Можно высказать более чем вероятную догадку, что опасения Татищева и дьяка Ефима Телепнева не были пустыми и что в Новгороде была опасность мятежа против воевод со стороны мелких новгородских людей. На раздвоение в их среде и на склонность некоторой их части подражать Пскову ясно намекает рассказ Тимофеева. Внезапное бегство из города не одного только нелюбимого Татищева, который «рукохищным собранием» с новгородцев стяжал себе «имение», но с ним и популярного Скопина заставило новгородцев обдумать свое положение. Сторона В. Шуйского взяла верх, и Скопин мог спокойно вернуться в город, опираясь на то крестное целование, которое ему лично дали под Орешком новгородские послы. Однако он должен был живо почувствовать весь позор ненужного бегства, должен был складывать его вину на Татищева и Телепнева и, конечно, должен был негодовать на них за то, что они увлекли его в ошибку. Положение виновных между народом, с одной стороны, который не любил их и которого они боялись, как «по согрешениях новоповиннии», и, с другой стороны, Скопиным, который был ими недоволен, оказалось очень трудным. Нет ничего невозможного в том, что Татищев думал выйти из него изменой Шуйским. Но только эта измена состояла вовсе не в том, чтобы предаться Вору: Татищев, принимавший самое деятельное участие не только в свержении, но и в убийстве первого самозванца, вряд ли имел право рассчитывать на хороший прием в Тушине у второго самозванца и поляков. Тимофеев, знавший дело, ни слова не говорит о такого рода измене Татищева. Своим вычурным изложением он наводит на другого рода соображения и совсем иначе объясняет «вину» Татищева. По его словам, Татищев был сослан царем Василием на новгородское воеводство за прежние «досады», бывшие еще при Борисе. Опала последовала несмотря на то, что Татищев много способствовал воцарению Шуйского. Злобясь за свою ссылку, Татищев желал, по мнению Тимофеева, выбраться из Новгорода затем, чтобы попасть в Москву и там постараться свергнуть царя Василия: «самого своего си царя, егоже посади, коварствы некими тщася, дошед, низложити». Однако такой умысел не удался. Татищев, по летописи, просился у Скопина, чтобы тот отпустил его на Московскую дорогу с ратными людьми против тушинцев, а Скопину донесли, что Татищев «идет для того, что хочет царю Василью изменити». Тогда Скопин объявил «вину» Татищева ратным людям, а те его убили и бросили труп в воду, «в речную быстрину водного естества», по выражению Тимофеева. В ту минуту, когда Скопин отправлял гонца к царю с известием о погибели Татищева, он при свидетелях, где-то «в притворе церковне», объявил, что «не мал советник и совещатель на убийство» Татищева был его друг дьяк, – очевидно, Телепнев, доносом на приятеля думавший покрыть свой промах перед Скопиным.

Со смертью Татищева исчез главный предмет раздражения новгородской толпы, и опасность народного возмущения в Новгороде уменьшилась. Окончательно же стало ясно, что Новгород не отпадет в «воровство», с того времени, как под Новгородом в начале Рождественского поста, то есть во второй половине ноября 1608 года, появился тушинский отряд Кернозицкого. Хотя «воры» оставались под Новгородом до 11 января 1609 года и причинили много бед новгородцам, однако город отстоялся. Были одиночные отъезды к ворам: «Многие дворяне отъезжаху в литовские полки, князь Михайло же Васильевич бысть в великом сетовании». Но эти отъезды не мешали Скопину продолжать свое дело: «строить рать» в Новгороде и подготовлять Поморье к действиям в помощь Москве[140].

Для истории организационной деятельности Скопина в Новгороде вообще мало данных. Однако можно проследить в общих чертах, как устроились его сношения с северными московскими городами и как ему удалось стянуть к Новгороду, кроме немецких наемников, и московские дружины. Из Новгорода Скопин обращался обыкновенно в Вологду и Каргополь, посылая в эти города свои грамоты для дальнейшей пересылки не только городам и воеводам, но и самому царю Василию. Таким порядком он сносился со всем Севером от Перми Великой до Соловецкой обители. Городам он сообщал о ходе переговоров со шведами, о своих сборах в поход к Москве, о положении дел под Москвой и о борьбе с ворами вообще. От городов он требовал помощи себе и царю Василию; последний, с своей стороны, рассылал грамоты по городам, разъясняя полномочия Скопина и увещевая города поддерживать и слушаться Скопина. Так, по требованию царя Василия соловецкие власти отвезли в Новгород 2000 рублей на немецких ратных людей; деньги были приняты в Новгороде, а из Москвы царь Василий писал в монастырь, что «та вся монастырская казна до нас дошла». По указаниям, шедшим с полной солидарностью из Новгорода и из Москвы, города, ставшие против воров, начали смотреть на Новгород как на свой центр и опорный пункт. Они посылали туда ходоков «для вестей» и с просьбами о помощи. Вологодские ходоки, например, более двух недель ждали на Тихвине, пока очистилась от воров дорога к Новгороду. Когда Устюжна ожидала воровского нападения, она обратилась за поддержкой к Скопину: «послаша в Великий Новград устюженских посадских людей для пороховые казны». Скопин не только дал пороху, но еще «из своея державы из каргопольских пределов, из Чарондские округи, дал на Устюжну ратных людей со всяким ратным оружием сто человек». Сверх того он послал устюжанам писание, «как с нечестивыми братися». Для всего Поморья и северных частей Замосковья Скопин был представителем государственной власти и военным руководителем с высшими полномочиями. Его «писания» имели силу указов, которым повиновались не только городские миры, но и государевы воеводы по городам. По его «отпискам» местные власти собирали ратных людей и готовы были отпустить их «в сход, где велит быти государев боярин и воевода князь М. В. Шуйский». Для руководства военными действиями против воров на Севере Скопин прислал на Вологду зимой 1608/09 года воевод своих Гр. Н. Бороздина и Никиту Васильевича Вышеславцева с отрядом, «со многою силою». В то же время и в Новгороде сосредоточивал он необходимые для похода к Москве боевые силы. О присутствии у него ратников из Чаронды только что было упомянуто. К Новгороду собрались идти, по летописи, «уездные люди» новгородцы с Тихвина с воеводой Степаном Горихвостовым, всего человек до тысячи. В заонежских погостах также образовался отряд с воеводой Евсевьем Резановым и пошел к Новгороду. По официальным документам видно, что со Скопиным в Новгороде сидели зиму 1608/09 года не только те дворяне, с которыми он пришел в Новгород, но и «дворяне ж и дети боярские, новгородские помещики и всякие люди», между прочим, даже «вольные казаки» станицы Семейки Митрофанова и приказа Тимофея Шарова. Таким образом, при Скопине собиралась и русская рать, численность которой, впрочем, не была велика. По грамоте Скопина, перехваченной Сапегой, при Скопине было весной 1609 года 1200 русских ратных людей; по другим известиям, Скопин повел из Новгорода к Москве до 3000 русского войска[141].

Раз мы укрепимся в мысли, что между Скопиным, сидевшим в новгородской осаде, и городами Поморья и северного Замосковья существовала прямая связь, движение этих городов против тушинской власти получит в наших глазах полное и правильное освещение. Поворот в настроении этих городов в пользу Шуйского совершился, правда, ранее, чем Скопин, справившись с опасностью измены в Новгороде, начал устройство своей рати для похода к Москве и вошел в сношения с Поморьем. «Первые люди» на помощь царю Василию были собраны в Поморье в октябре 1608 года, в то время, когда там еще не было верных известий о Скопине и даже не ходил еще баснословный, хотя и ободряющий слух, что Скопин «пришел со многими людьми к Москве» и «Тушино погромил». Но уже в ноябре 1608 года в сношениях между городами стало упоминаться имя Скопина; в декабре (если не в конце ноября) появились и подлинные его послания к северным городам; в декабре же, именно 14-го числа, из Вологды уже пошли в Новгород к Скопину «посыльщики» для вестей, а в начале 1609 года, тотчас после бегства Кернозицкого из-под Новгорода, Скопин отправляет в Вологду своих воевод Бороздина и Вышеславцева, которые поспевают туда к 9 февраля. Таким образом, Скопин делает Вологду как бы центральным пунктом военных операций на Севере. В то же самое время и царь Василий из Москвы пишет в Вологду такую грамоту, которая обращает этот город в административный центр всего Поморья. Он приказывает вологодским воеводам отписать во все поморские места «от себя» то, что уже писано было туда от царя, чтобы поморские города «о всяких наших делех с вами (то есть с Вологдой) ссылались и про всякие б вести они от себя к вам писали». Через Вологду и сам царь Василий намерен был ссылаться с Поморьем: свою грамоту в Каргополь он велел «отдать на Вологде», возложив на вологодских воевод дальнейшую доставку ее по назначению. Неделю спустя после приведенного обращения к вологодским властям царь Василий отправляет на Вологду же ратных голов для того, чтобы руководить военными действиями не только на Вологде, но и вообще на Севере. Таким образом, не одна земская самодеятельность вносила правильную организацию во взаимные отношения северных городов и в их действия против Тушина. Правительство Шуйского со своей стороны не уставало возбуждать Поморье и даже пыталось руководить его движением, указывая городам сборные пункты, присылая им в эти пункты воевод и голов, намечая места, куда следовало направить отряды, и рекомендуя, в случае военного успеха, стягивать все силы верных Москве городов к Ярославлю[142].

Как царь Василий, так и князь Михаил Скопин одинаково предоставляли первенство среди северных городов Вологде. Это вполне понятно. К Вологде сходились все дороги, шедшие с севера государства в его центр, то есть из Поморья к Москве. Владея Вологдой, можно было распоряжаться на важнейших путях торговых и стратегических, можно было направиться в любую поморскую область. Будучи узловым пунктом северных путей, Вологда в то же время была и богатым торговым складом. Зима 1608/09 года в торговой жизни Вологды имела, кстати сказать, особое значение. Весь иностранный привоз навигации 1608 года с окончанием торга и выгрузки в устья Северной Двины был направлен по обычаю к Москве, но по военным обстоятельствам застрял в Вологде. Тушинское вторжение в северные замосковные города закрыло ему дорогу в Москву, так что осенью 1608 года торговые иностранцы не поехали южнее Вологды, и в Ярославль всего лишь «один немчин приехал без товаров». Вместе с иностранными купцами на Вологде остались и «все лучшие люди московские гости», которые выехали из Москвы на Север для своих и государевых дел. С ними были их «великие товары» и «государева казна», состоявшая не только в деньгах, но и в мехах. На Вологде, словом, сосредоточилось все то, что Москва получала ежегодно с Севера по первому зимнему пути. Одно это побуждало обе воевавших стороны особенно дорожить Вологдой, и город поэтому приобретал исключительную важность. Еще не взяв Вологды, тушинцы уже обсуждали способы охранить ее товары от беспорядочного грабежа ратных людей; когда же Вологда присягнула Вору, туда явился из Тушина дьяк и хотел, по сообщению И. Массы, запечатать купеческие товары с тем, чтобы их конфисковать; однако владельцы товаров не допустили этого. Узнав, какой тяжестью для населения будет тушинская власть, вологжане обратились к царю Василию, и тот немедля постарался устроить в Вологде соответствующие обстановке формы самоуправления и привести Вологду в связь с Новгородом. Он предписывал вологодским воеводам привлечь к делу обороны Вологды находившихся в городе гостей и иноземцев; от них выборные люди должны были участвовать в руководстве военными действиями «с головами и с ратными людьми в думе заодин». По словам же Массы, царь Василий предписывал, чтобы воевода на Вологде выбрал несколько человек из торговых англичан и голландцев и отправил их в Новгород к Скопину для совета и содействия ему. Заключая в своих стенах московских гостей и «всех иностранных купцов, ведущих в этой стране торговлю», Вологда в злополучную зиму 1608/09 года играла исключительную роль: ее случайное население связывало ее тесной связью и с Москвой, откуда происходили сидевшие в ней русские гости, и с архангельским портом, откуда в ней явились иноземные купцы. И те и другие, оберегая свое имущество, готовы были до последней крайности защищаться от воров и звали на борьбу с ними все окружающие места[143].

Как Вологда была посредницей между московским центром и всем Поморьем, так Великий Устюг был посредником между северо-восточными областями и остальным государством. Вовремя получив сведения о «воровском» характере тушинской власти, Устюг не присягал ей, а, напротив, усердно действовал против нее, призывая к борьбе с ней все местности, лежавшие за ним на север и восток. Для этих местностей он был истолкователем событий и руководителем деятельности. Для Вологды и Галича он являлся базисом, на который можно было опираться в действиях против воров и от которого можно было ждать помощи и поддержки, а в случае погрома получить и убежище от врага.

Так обозначились центральные пункты народного движения на севере от средней Волги. Костромичи и галичане взяли на себя почин действий. Городки Галицкого края целовали друг другу крест «заодин умереть» и образовали в Галиче «собранье великое ратных людей», иначе говоря, ополчение, состоявшее как из тяглых людей «с сохи по сту человек», так и из галицких детей боярских. Известив северные города в Подвинье о своем вооружении, галичане просили у них поддержки и пошли на юг, к Костроме, которая, как мы знаем, была связана с Галицким краем, представляя собой галицкую пристань на Волге. Кострома отложилась от Вора и соединилась с галичанами, после чего галичане пошли к Ярославлю. Сапега под Троицей получил известие об этих событиях в начале декабря 1608 года и тотчас же послал свои войска на галичан. В то же время отряд вологодцев с головой Ларионом Монастыревым, направляясь на «воров» к Ярославлю, занял Пошехонье и Данилов. Вероятно, весть об этом и опасение потерять Ярославль заставили Сапегу усилить посланный на Волгу отряд Стравинского другими отрядами. За Стравинским был послан Лисовский с 2000 казаков и несколькими ротами «больших панов». В конце 1608 и начале 1609 года «литовские люди и русские воры», перейдя за Волгу, разбили городские дружины как вологодские, так и галицкие. Кострома и Галич со всем уездом были заняты Лисовским; войска его доходили даже до Солигалича и не укрепились в нем только потому, что там около посада вовсе не было острога, а «город сгнил и развалялся»[144]. Казалось, земское движение за Волгой было подавлено совершенно, и тушинцы готовы были от Галича и Солигалича двумя дорогами, по речкам Совьюге и Толшме, выйти на Сухону в поморские места. Жители Вологды и Тотьмы уже ждали к себе врага. Они высылали отряды «на заставы к засекам», которые были поделаны в лесах, покрывавших сплошной чащей водораздел между северными и волжскими реками. В этих лесах попрятались также от литвы и казаков остатки разбитых галицких и костромских ополчений, галицкие осталицы и остальцышки, как они себя сами называли. Конечно, ни эти остальцы, ни заставные караулы вологодские и тотемские не могли бы остановить «больших панов» регулярной польской конницы, если бы паны решились идти на Север. Поэтому из Вологды и Тотьмы обращались ко всему Поморью с просьбой о скорой помощи. Здесь-то Великий Устюг и выступил посредником между северными местами и первой линией бойцов, стоявшей на лесных позициях водораздела. Устюжане вели деятельные сношения с городами на Вычегде, Вятке и Каме, сообщали им вести, требовали присылки людей и средств и распределяли приходившие на Устюг северные дружины между Вологдой и Тотьмой, одних «отпуская» на Вологду, других на тогемские засеки по лесным речкам. Неизвестно, какой успех имели бы эти воинские сборы, если бы Лисовский остался в Галиче. Но он должен был для боя с поморскими людьми, в феврале 1609 года, очистить Галицкий уезд и уйти за Волгу к Суздалю. Его туда послал Вор для усмирения отпавших от него владимирских мест. Удаление Лисовского развязывало руки галицким остальцам и поморским дружинам в Тотьме и Вологде. Они стали двигаться за ушедшими тушинцами опять на Кострому и Ярославль. В это время, 9 февраля, уже подоспели в Вологду посланные от М. В. Скопина из Новгорода воеводы Гр. Бороздин, Н. Вышеславцев, Овсей (Евсей) Рязанов; они привели с собой каргопольских и белозерских ратных людей – тех самых, которые заставили Кернозицкого уйти из-под Новгорода и уже не были нужны Скопину. Немногим позже в Костромском краю появился также царский воевода Давид Жеребцов, присланный, вероятно, вследствие просьб галицких остальцев, которые не раз, «не в одну пору», писали Шуйскому, что у них нет «государева надежного крепкого воеводы»[145]. С участием привычных к ратному делу воевод военные действия пошли удачнее прежнего. Вышеславцев взял 3 марта город Романов на Волге, разбил тушинские войска под Ярославлем и 8 апреля занял самый Ярославль. Жеребцов взял Кострому и осадил тушинского воеводу Н. Вельяминова в Ипатьевском монастыре. Разумеется, тушинцы не могли сразу отказаться от Ярославля и Костромы, потому что их утрата была равносильна утрате всего Заволжья. Лисовский пытался выбить «мужиков» из Ярославля, а затем из Костромы. Под Ярославлем стоял он без успеха весь май, а в июне перешел в костромские места и там также не имел успеха: ему не удалось даже овладеть судами на Волге и устроить переправу на левый берег реки, чтобы подойти к самой Костроме. Потерпев поражение от понизовой рати в то время, когда он под Решмой пытался перейти реку, Лисовский отступил к главным тушинским войскам. Заволжские места были тем самым избавлены от «воров»: в эту пору уже подходил к верхней Волге Скопин с немецкой ратью из Новгорода, а с юго-востока надвигалось на тушинцев войско Шереметева. Цель заволжских «мужиков» была достигнута: они отстояли свои места от «воров» и теперь готовы были идти «по вестям в сход» к государевым воеводам на освобождение Москвы. Очень чутко следивший за ходом дел на Севере, царь Василий уже в середине мая 1609 года торжествовал успех мужиков и писал похвальные грамоты всем участникам земского подвига: вологжанам, белозерцам, устюжанам, каргопольцам, сольвычегодцам, томичам, важенам, двинянам, костромичам, галичанам, вятчанам «и иных розных городов старостам и посадским людям». Так царь Василий определял состав северных мужицких ратей[146].

Никак нельзя сказать, чтобы такой решительный успех, как очищение Заволжья, достался «мужикам» легко, без тяжелых жертв, потерь и поражений и без внутренних осложнений и разладицы в среде самих восставших на Вора. Грамоты 1608–1609 годов, уцелевшие от переписки городов между собой и с правительством царя Василия, дают возможность судить как о степени напряжения народных сил на Севере в это время, так и о многообразии затруднений, какие приходилось преодолевать народному движению. Сперва по указанию правительства, а затем и по собственным приговорам северные города с уездами собирали «посоху», определяя ее размеры различно: где брали 100 человек с большой сохи, где 4–5–10 человек с сошки. По существовавшему обыкновению «выборные» к ратному делу люди получали денежное жалованье, иногда корм, иногда подводы; словом, содержание их падало всей тяжестью на общины, которые «выбирали» ратников. Обстоятельства Смутного времени не один раз еще до 1608 года привлекали северные города к ратной повинности. Во время борьбы царя Бориса с Самозванцем на театр военных действий через Москву были вызваны значительные отряды посошных людей из Тотьмы, Устюга, Вычегды, Холмогор и других мест Поморья. С царем Василием под Тулой также была посоха. Но этих более ранних посох поморские города не вспоминали при тех случаях, когда считали, сколько ратных сборов сделали они для борьбы с Тушином в 1608–1609 годах. И без прежних ратей Устюг, например, отослав в середине апреля 1609 года на юг свою «пятую рать, пятьсот человек», в мае начал собирать шестую рать. Но на этот раз, кажется, он убедился, что уже извлек из своего уезда весь годный к бою контингент, а из своих податных «сох» все платежные средства. В конце мая или начале июня 1609 года устюжане «приговорили всем миром и приговор за руками написали, что взяти из государевы казны из таможни триста рублев денег, для поспешенья, покаместа с сох те деньги соберут; да на те деньги приговорили прибирати охочих вольных казаков, и денег им давати на оружье по рублю человеку, и отпустити их ко государю на службу, ко государевым воеводам в Ярославль». До такого же изнеможения дошли и галицкие мужики, у которых много людей было побито в боях, «животишка» пограблены своими же галицкими детьми боярскими, а для Лисовского «с правежу» была взыскана крупная сумма, чтобы он на них «войны не отпущал», то есть не разорил и не избил их до конца[147]. Напрягая последние силы, рискуя самым существованием своим, городские и уездные «миры» Галицкого уезда, Тотьмы и Устюга требовали от других мест Поморья таких же усилий и жертв. С открытым негодованием и жестокими упреками обращались они к Перми Великой, от которой видели мало сочувствия и помощи общему делу. Хотя Пермь и уверяла устами чердынских воевод, что готова служить и людьми и средствами, однако же прибавляла, что ей «надобно себя от воров оберегать, потому что у нас место порубежное». Это соображение было совершенно основательно. Слабонаселенный, бедный и малоустроенный Пермский край служил в то время государству важную службу в отношении новозанятой и еще не вполне замиренной Сибири. Он представлял собой базис для всех действий власти в новой провинции, и в то самое время, когда города требовали от Перми людей на борьбу с «ворами», московское правительство приказывало Перми искать людей для заселения Пелымского уезда, а тобольский воевода требовал экстренной присылки денег и хлеба. Зная малочисленность и скудость пермского населения, спокойный наблюдатель не решится обвинять пермских людей за их сдержанность и осторожность, тем более что пермские отряды все-таки были в земских войсках, и потому пермичей невозможно было уличить в прямом нежелании помочь общему делу[148]. Много хуже, даже прямо позорно было поведение костромских и галицких детей боярских. Сначала они соединились с тяглыми людьми в их походе на Кострому и Ярославль, но под самым Ярославлем изменили мужикам и стали отнимать у них «галицкий наряд», то есть пушки, взятые из галицких городов и острогов. Когда же мужикам удалось отбиться и увезти пушки в Кострому, дети боярские соединились с Лисовским, пришли с ним на Кострому, разогнали мужиков, взяли пушки и пошли с ворами на Галич. В это время детей боярских собралось у Лисовского, говорят, «тысяча семьсот», вероятно, со всей их дворней. Но скоро Лисовский увел свои войска на правый берег Волги, а к галицким мужикам пришли поморские дружины; дети боярские остались одни, без тушинской поддержки, против сильного врага. Они были побиты и разбежались. Часть их села в осаду от мужиков в Ипатьевском монастыре с тушинцем Н. Вельяминовым, который не надеялся с ними одолеть врага, потому что их было «немного, да и те иные побиты и поранены и лошади у них побиты ж». Другая часть принесла царю Василию «в изменах своих повинные за своими руками», иначе говоря, сдалась мужикам, а мужики «тех детей боярских до государева указа пометали в тюрьму». Шатость служилого поместного люда объясняется его неустройством. В то время как городской и уездный тяглый человек имел опору в своей организованной общине и мог искать защиты и приюта в городских стенах или за лесными засеками, служилый помещик был, в сущности, беззащитен в своем уединенном поместье. Нашествие врага подвергало опасности все благосостояние служилого человека, который не мог легко скрыть за городской оградой или в лесной чаще свою семью и свой скарб и не мог без привычного почина из Москвы скоро соединиться «всем городом» для отражения врага. Вот почему он малодушно шел навстречу тому, кого считали сильнее, и служил ему. По словам Палицына, служилые землевладельцы «ближних» к Москве городов рассуждали между собой так: «Аще убо стояще пребудем с поляки вкупе на Москву и на Троицкий Сергиев монастырь, то поместья наши не будут раззорены». В данном случае расчет детей боярских оказался неверным: они не могли угадать того, что случилось: что с восстанием всего Поморья «се не та пора стала» и «мужик» оказался сильнее пана. Общий разгром галицких и костромских детей боярских был естественным последствием их шатости, но не знаменовал собой возникновения острой социальной вражды на Севере. Когда пошли слухи, «будто дворян и детей боярских черные люди побивают и домы их разоряют», то поморские люди писали о самих себе, что они «чтут» служилых людей и «тому рады и благодарят о том всемилостивого Бога, что Бог соединачил всех». Они грозили войной и разорением только «изменникам» и «ворам», не различая того, к каким общественным слоям эти воры и изменники принадлежат. Шатость местных служилых людей вела к тому, что «мужики» привыкали в ратном деле обходиться без них. Они или просили «надежного крепкого воеводу» у царя Василия, или же действовали со своими избранными «головами». В число этих голов иногда попадал и сын боярский, вроде галичанина Второго Черепова; чаще же головами бывали городские люди, излюбленные «миром». В тотемской рати головой был вдовый поп Третьяк Симакин. В числе солигалицких руководителей были также священники церквей Солигалича, скрепившие своими «руками» за весь город городскую отписку. Так из среды самого посадского и уездного населения выходили вожаки движения против Тушина, за сохранение исконного порядка[149].

Итак, движение заволжских городов против Вора представляло собой явление большой сложности. Охватив громадное пространство, населенное почти исключительно тяглым государевым людом, это движение получило характер простонародного – «мужичьего», как презрительно обзывали его тушинские воеводы. Служилые люди были в восставших массах сравнительно малочисленным, случайным и малонадежным элементом. Единодушие, взаимное доверие и согласованность действий, отличавшие в эту пору деятельность северных городов, истекали не только из единства народного чувства и политических симпатий, но также из однородности мирской организации по городам и из торгово-промышленных отношений, скреплявших взаимной связью хозяйственную жизнь различных районов московского севера. Привычные сношения северных городов с другими городами и с собственным уездом много содействовали устройству военной обороны края, собиранию ратей и соединению их в важнейших пунктах борьбы. В то же время и стороннее влияние на северные областные миры содействовало их соединению и вносило единство и планомерность в их операции. Это стороннее влияние шло, во-первых, из Новгорода от М. В. Скопина; он при первой для себя возможности послал на Север свои войска, а с ними воевод и голов, которые и приняли на себя руководство военными действиями. Во-вторых, царь Василий из Москвы постоянно писал на Север свои грамоты, в которых заключались не одни увещания и похвалы, но и практические указания вроде того, чтобы в случае удачи направлять наступление всех ратей к Ярославлю. Наконец, в Вологде, кроме постоянного ее населения, случайно задержались на время борьбы «все лучшие люди московские гости» и иностранные купцы. Не принимая участия в деле официально и стоя в стороне от внутренней жизни местных миров, они, однако, должны были влиять на эти миры в пользу Москвы и Шуйского, как житейски сильные люди. В грамотах на Вологду и в Каргополь царь Василий упоминает о гостях и немцах и указывает местным людям принимать их содействие, «приговоры» и «думу».

Трудно, разумеется, с точностью измерить то значение, какое имело для устройства и успеха дела на Севере указанное воздействие правительства и московских людей. Но, во всяком случае, ясно, что движение городов в 1608–1609 годах стояло в большей связи, чем обыкновенно представляется, с общими мерами правительства Шуйского. Будучи руководимо главным образом из Новгорода, оно было как бы одной из тех операций по устройству государственной обороны, которые были возложены царем на Скопина. Успех этой операции зависел, конечно, не от Скопина, а от решимости городов всеми силами поддержать не столько самого царя Василия, сколько тот правительственный и общественный порядок, какой царь Василий представлял собой в борьбе с ворами. Но Скопин умел воспользоваться этим успехом и сообразовать с ним свои собственные действия. Выйдя в мае 1609 года из Новгорода, он овладел большой дорогой от Новгорода на Москву и дошел по ней до самой Волги, в июле 1609 года взял Тверь. Но из Твери он не рискнул прямо наступать на позиции тушинцев под Москвой, в Дмитрове и около Сергиева монастыря; здесь были главные силы Вора, в столкновении с которыми можно было сразу лишиться всех успехов, добытых столькими усилиями и жертвами. Скопин пошел из Твери по направлению к Ярославлю, где уже образовался центр всех заволжских дружин и откуда уже готовилось нападение на Ростов, плохо защищенный тушинцами. Дойдя до Калязина монастыря, стоящего на мысу в излучине Волги, Скопин укрепился в нем и разослал по всему северу свои грамоты, требуя присылки в Калязин денег и людей. В августе 1609 года воевода его Н. Вышеславцев уже пошел из Ярославля «в сход» к Скопину, оставя пока Ростов. Таким образом, в Калязине произошло соединение Скопина с заволжскими мужиками. «Сождався с костромскими и с ярославскими и иных городов с людьми», Скопин отныне опирается в своих действиях на московский север и переводит свои войска на большую северную дорогу из Москвы к Ярославлю. Заняв в октябре Переяславль-Залесский и Александровскую слободу на этой дороге, он устанавливает связь между столицей и северными областями и медленно подвигается с помощью «острожков» к самой Москве. С ним на освобождение Москвы идут и заволжские мужики, которых Скопин начал даже обучать приемам регулярного боя[150].