К августу 1607 года, в то время, когда царь Василий осаждал Тулу, в Стародубе-Северском объявил себя царем Димитрием второй самозванец, тот самый, которому русские люди XVII века присвоили меткое прозвище Вора. Была очень большая разница между этим Вором и прежним Самозванцем, прозванным Расстригой. Расстрига, выпущенный на московский рубеж из королевского дворца и панских замков, имел вид серьезного и искреннего претендента на престол. Он умел воодушевить своим делом воинские массы, умел подчинить их своим приказаниям и обуздать дисциплиной, насколько это допускали общие условия места и времени; он был действительным руководителем поднятого им движения. Вор же вышел на свое дело из Пропойской тюрьмы и объявил себя царем на Стародубской площади под страхом побоев и пытки. Не он руководил толпами своих сторонников и подданных, а, напротив, они его влекли за собой в своем стихийном брожении, мотивом которого был не интерес претендента, а собственные интересы его отрядов. При Расстриге войско служило династическому делу, а Вор, наоборот, своими династическими претензиями стал служить самым разнородным вожделениям окружавшей его рати. Свое название Вора он и снискал именно потому, что все части его войска одинаково отличались, по московской оценке, «воровскими» свойствами. Наконец, как ни много был обязан Расстрига польской поддержке, все-таки его военный успех был достигнут не польско-литовскими силами, а усердием к нему украинного населения московского юга. Вор же во время своего похода к Москве и пребывания в Тушине зависел от польско-литовских вождей и их дружин. Поэтому московские люди часто отзывались о нем как об эмиссаре короля Сигизмунда, а войску его давали общее имя литвы или поляков. Даже в официальных актах, например в перемирном с Польшей договоре 1608 года, дело представлялось так, что того Вора «водят с собой» по Московскому государству «королевские люди князь Р. Ружинский да князь А. Вишневецкий с товарищи, называючи его прежним именем, как убитый Расстрига назывался, царевичем Дмитрием Ивановичем»[119].

Действительно, Вор получил помощь из-за литовско-польского рубежа очень скоро после того, как объявил себя царем. Если следовать хронологии, предлагаемой в «Истории ложного Димитрия», то можно сказать, что Вор пришел в Стародуб около 12 июня 1607 года («в десятую пятницу после православной Пасхи»), через месяц после того принял имя Димитрия, а уже 2 сентября нового стиля у него были ратные люди, вышедшие из Речи Посполитой искать в Московии военного счастья и добычи. Политический кризис, переживаемый в те годы Речью Посполитой, как нельзя более способствовал такой военной эмиграции. Личная политика Сигизмунда III очень раздражала польское общество, а «златая вольность», уже вошедшая в нравы шляхты, указывала этому раздражению легкий и законный выход в рокоше. К тому времени, когда Вор кликнул свой клич из Стародуба, Польша только что пережила домашнюю войну, очень известную под названием «рокоша Зебжидовского». Рокошане летом 1607 года понесли от Жолкевского полное поражение под Гузовом (в Малой Польше) и в значительном числе «блуждали рассеявшись около границ России», то есть Московского государства. Боязнь королевской репрессии и тяжелые последствия боевой неудачи должны были побуждать их к переходу на московскую территорию, на которой они могли достать себе воинскую славу и материальное обеспечение. Но эта самая слава и добыча влекли к себе и не одних рокошан. Если знаменитый Лисовский выбежал на Русь к Вору, потому что не мог оставаться на родине, так как был «выволанец (wywołaniec) и чести своей отсужен», то, с другой стороны, не менее знаменитый Ян Петр Сапега, родственник великого канцлера литовского Льва Сапеги, вовсе не был вынужден покинуть свою родину и шел на Москву открыто, «за позволением Сигизмунда III», собирая войска. Он имел в виду не простой грабеж, а высокую, по мнению его биографа, цель – отмстить вероломной Москве за плен и гибель в ней польских гостей Самозванца и добыть славы себе и своему отечеству подвигами рыцарства. Столь почтенное намерение, не оставленное Сапегой даже и тогда, когда уже было заключено формальное перемирие между Москвой и Речью Посполитой (в июле 1608 г.), не встречало препятствий ни в сознании общественном, ни в политике Сигизмунда. Король не только попустил Сапеге набрать несколько тысяч войска, но и следил за его походом, имея сведения, например, о том, что когда Сапега был под Смоленском, то «эта крепость покорилась бы ему, если бы он захотел занять ее именем короля». За такими вождями, как Рожинский, Сапега и Лисовский, в Московское государство потянулся ряд более мелких искателей приключений до убогого наемника (chudego żołdaka), которого влекла туда надежда достать войной кусок хлеба (powiodła nadzieia zysku). И в конце концов у Вора собралось большое число авантюристов из Речи Посполитой, потому что, по словам Мархоцкого, там было немало готовых к походу отрядов как людей, которые ходили за короля на рокошан, так и самих рокошан. Благодаря этой «оказии» вербовка крупных «полков» совершалась очень быстро и легко. Сапега собрал, по счету Когновицкого, до семи с половиной тысяч конницы и пехоты. Рожинский, по счету Мархоцкого, «близко четырех тысяч». Кроме этих крупных вождей, к Вору пришло много иных с меньшими отрядами; таковы были Будило, два Тышкевича, Валавский, Велёгловский, Рудницкий, Хруслинский, Казимирский, Микулинский, Зборовский, Млоцкий, Виламовский и т. д. Таким образом, при Воре скопилось мало-помалу очень значительное польское войско[120].

С правильными отрядами польской конницы, конечно, не могли сравняться московские севрюки и казаки, сходившиеся к Вору после поражений, понесенных от Шуйского. Однако и они, постепенно накопляясь при Воре, образовали большую рать, выработавшую себе определенное боевое устройство и избравшую себе особых вождей. Очень трудно изучить с полной точностью состав этой рати и указать, откуда именно сошлись к Вору различные русские отряды. Можно лишь косвенным путем прийти к заключению, что у Вора были, во-первых, «северских городов воровские люди», то есть изменившие Шуйскому или его вовсе не признавшие ратные и жилецкие люди Северской украйны. «Новый Летописец» рассказывает, как «почитали» Вора жители Стародуба. Знаем мы, что, когда Вор подходил к Брянску, «из Брянска все люди вышли Вору навстречу», принимая его как истинного государя. Жители Козельска, вместе с Северой восставшие на Шуйского, упорно отбивались от московских войск, но «с великой радостью» встретили воевод, пришедших к ним от Вора. Во-вторых, вместе с городскими гарнизонами к Вору приставали различные отряды войск Болотникова и Петрушки, избежавшие погрома в калужских и тульских местах. В самом начале деятельности Вора около него видим уже атамана Ивана Заруцкого, который, по некоторым известиям, вышел в Стародуб прямо из тульской осады и скоро стал при Воре одним из главных начальников казачьих отрядов: в первой битве под Москвой он уже командует правым крылом армии Вора. Из Калуги явился к Вору и другой атаман – Митька Беззубцев (у Буссова Georg Besupzow): он с Болотниковым ходил под Москву, там сдался царю Василию вместе с Истомой Пашковым, вместе с ним получил амнистию и был принят на государеву службу, а затем, будучи послан под Калугу на государевых изменников, сам изменил Шуйскому и с отрядами своих казаков оказался у Вора. Для всех тех, кого победа Шуйского над Болотниковым повергла в нищету или в страх казни и рабства, лучшим исходом было искать службы и милости у нового царя Димитрия. В-третьих, к Вору шли и свежие толпы гулящих людей с Днепра и Дона, запорожских и донских казаков, еще не принимавших участия в московском междоусобии. Так, под Карачевом встретил Вор в октябре 1607 года толпы запорожских казаков, которые поджидали его здесь на его дороге к Москве. Запорожцы эти, однако, не ужились с «царем», у которого не было чем их кормить и чем платить им: как только они поняли, что предприятие не сулит верного успеха, и увидели скудость и беспорядок в «царской» рати, они ее покинули, вероятно сочтя себя обиженными при дележе добычи под Козельском. Не раз приходили к Вору и станицы донских казаков с Поля; так, к нему «привезли казаки с Дону самозванца Федьку»; известный Лисовский после своего похода на Рязань в 1608 году вывел в Тушино «донцов», приставших к нему на этой близкой к Дону украйне[121].

Так разнообразен был состав новой «воровской» рати, поднявшейся на царя Василия. Различные части войск, служивших Вору, при всем несходстве их между собой обнаруживали тем не менее совершенно одинаковое отношение к своему вождю. Их повиновение Вору было обеспечено лишь до той минуты, пока оно было выгодно и приятно им самим; дисциплина признавалась ими лишь при том условии, чтобы ею не стеснялись их собственные инстинкты. Если зарубежная шляхта стремилась на московской почве сохранить в этом отношении привычную «золотую свободу» своей родины, то туземные элементы, кроме подражания заманчивой «вольности» их соседей и боевых товарищей, имели свои особые мотивы охранять самостоятельность и свободу действий. Все эти туземные элементы принадлежали к «воровской» стороне московского общества. Увлеченные в борьбу с правительством Шуйского под знаменами Болотникова, они были выразителями социального протеста и желали общественных перемен. Неудача не могла изменить их настроения, и к Вору они являлись с тем же протестом и с той же жаждой переворота. Вор мог рассчитывать на их верность до тех пор, пока признавал справедливость и достижимость их желаний и пока сохранял за ними право иметь собственное «казачье» устройство. При малейшем столкновении «царя Димитрия» с его подчиненными эти последние сердятся на него, грозят ему уходом и на самом деле его покидают. Польско-литовское войско собралось уходить от Вора уже в октябре 1607 года, обидевшись за какое-то слово (о niektore słowo), и действительно ушло, да позволило себя упросить (ublagac się dało) и возвратилось. В начале 1608 года, когда к Вору явился князь Рожинский, повторилось то же самое и даже сам Вор был взят поляками под стражу. Было уже указано, что запорожцы не постеснялись бросить лагерь Вора при первом же недоразумении. И московские ратные люди иногда поступали как запорожцы, то есть бросали нового господина, узнав его «вражу прелесть». Так, например, поступили ратные люди, сдавшие Вору Болхов: они целовали ему крест и вскоре затем «побегоша все от него к Москве». Так же «переехал» к царю Василию после года службы у Вора «литовский ротмистр Матьяш Мизинов», плененный Вором под Козельском. В такой шаткости отношений всего яснее сказывался истинный характер движения, прикрытого именем царя Димитрия. В подлинность этого царя плохо верили, его интересам служили дурно, но каждая общественная группа, бывшая при нем, желала пользоваться его именем и властью для собственных видов. Если, по верному выражению В. С. Иконникова, самозванство «находило постоянно свежие силы в социальном движении», то социальное движение умело пользоваться самозванщиной и прикрывало себя своего рода легитимизмом. В предприятии Вора династический принцип играл, без сомнения, служебную роль наиболее удобного и всем доступного политического средства[122].

Когда Вор в сентябре 1607 года начал свой поход из Стародуба к верховьям Оки, у него было «до трех тысяч не очень хорошего войска с Москвы», то есть из московских людей набранного. Он вел это войско на Почеп, Брянск, Козельск и Белёв, очевидно направляясь к главному театру военных действий – к Туле. На своем пути он встретил войска царя Василия: один отряд их сжег на пути Вора Брянск и ушел в Мещовск, другой был захвачен Вором под Козельском и разбит. Таким образом, счастье не изменило Вору, его передовые отряды совсем уже приближались к Туле, заняв Крапивну и Дедилов, даже Епифань. А между тем он внезапно 17 (27) октября повернул назад к Карачеву, бросил под Карачевом свое войско, убежал в Орел, оттуда вернулся назад и снова побежал в Путивль. Это паническое бегство обыкновенно объясняют боязнью волнений, поднявшихся в собственном войске Вора, но вряд ли можно сомневаться в том, что здесь была другая причина. Вор побежал назад, очевидно, тотчас, как узнал о сдаче Тулы царю Василию. Сдача Тулы произошла 10 октября, а бегство Вора началось 17-го. Так понимает дело и «Новый Летописец»: он говорит: «Вор же слыша, что взял царь Василий Тулу, и побеже на Северу». Можно даже высказать догадку, что, гонимый страхом перед победителем Тулы, Вор не решился бежать по той большой дороге, по которой пришел к Карачеву и Белёву от северских городов. Боясь за собой погони, он свернул было с северских дорог на «польские», на Орел и Кромы, а затем, обратившись снова к Карачеву, пошел оттуда на главные северские города Новгород-Северский и Путивль малыми дорогами по Комарицкой волости. Заключаем так из того указания, что отряд Самуила Тышкевича, встреченный вором на этом пути, сошелся с ним в Лабушеве (ныне село Лабушево Севского уезда), близ реки Нерусы, вдали от всех крупных поселений и важнейших путей сообщения того края. Такое с виду мелочное наблюдение лучше всего может уяснить нам, как было важно для Шуйского не медлить с походом на северские города и как велика была его ошибка, когда он решился дать своему войску «поопочинуть», вместо того чтобы послать его в легкую погоню за бегущим Вором[123].

Вор, однако, не добежал до Путивля. Он оправился от своего страха, во-первых, потому, что убедился в полном отсутствии погони, а во-вторых, потому, что к нему навстречу попадалось много польско-литовских отрядов, которые искали «царя Димитрия» на Северской украйне. Почувствовав себя снова в безопасности, окруженный значительной силой, Вор обратился из Комарицкой волости в Трубчевск и в начале ноября, решив возобновить поход на Москву, вернулся к Брянску. В этом городе уже засел отряд войск царя Василия, и Вор не мог взять крепости, которой еще так недавно владел. Обратясь на Карачев, Вор и здесь нашел московские войска. Главный начальник московских отрядов, действовавших здесь против воров, князь Иван Семенович Куракин успел заслонить своим войском все главные пути, ведшие из Северы на заоцкие города, и Вору оставалось только одно: обойти позиции Куракина справа и выйти на «польские» дороги. Уже в январе 1608 года, в большие холода, Вор перешел в Орел и там остался до весны. Туда к нему пришел Рожинский, сходились и московские «воры», уцелевшие от войны 1606–1607 годов. В Орле получила окончательное устройство разноплеменная рать Вора: Рожинский был избран ее гетманом, а Лисовский и Заруцкий стали во главе московского казачества. Весной должны были начаться решительные действия[124].

Трудно, конечно, разгадать по скудным указаниям источников стратегические планы Вора и его полководцев. Однако можно построить догадку о том, что было задумано ими в Орле. Очевидно, предполагался поход к Москве не по одному только направлению на Калугу или Тулу, а одновременно разными дорогами. Главные силы Вора должны были действовать против московских войск, прикрывавших заоцкие города, а Лисовский должен был направиться на восток, чтобы на украйне и на Поле поднять заново угасавшее восстание против Москвы и царя Василия. С началом весны 1608 года этот план начали приводить в исполнение, и военное счастье на этот раз почти не изменяло Вору.

Так как своим движением на Орел Вор обошел Брянск и Карачев, то эти города теперь уже не имели своего недавнего значения. Московские войска в продолжение всей зимы стягивались к соседнему Волхову; эта крепость закрывала подступы от Орла и с «польских» дорог вообще к заоцким городам, и, кроме того, от нее можно было с удобством действовать на дорогах от Орла к Туле. К несчастью для царя Василия, вместо деятельного и талантливого Куракина во главе войска теперь находился непригодный к делу князь Дм. Ив. Шуйский. Сойдясь с врагом под Болховом, он был разбит в двухдневной битве 30 апреля и 1 мая и позорно бежал в Москву. Для Вора были открыты все пути к столице. По понятным причинам он не пожелал вести всю свою армию под Москву через украинные города, на Тулу и Серпухов: эти места были разорены предшествовавшей войной, и здесь возможно было сильное сопротивление на бродах через Оку. Вор воспользовался иным путем. Взяв Волхов, он через Козельск пришел на устье Угры и в Калугу, а оттуда двинулся не прямо на Москву, а на Можайск. Сделано было так потому, что польско-литовские отряды имели прямую выгоду стать на главном пути между Москвой и их родиной и владеть дорогой на Смоленск, которая шла через Можайск. По этой дороге всего скорее могли подойти к ним подкрепления: Я. П. Сапега пришел именно таким путем в Московское государство. На случай отступления эта дорога также могла пригодиться. Овладев Можайском, Вор в начале июня через Звенигород подходил к самой Москве и не встречал нигде препятствий. Правда, царь Василий пытался было противопоставить Вору новое войско под Москвой. Он выслал с полками из Москвы на Калужскую дорогу своего племянника М. В. Скопина-Шуйского и И. Н. Романова. Они пришли на речку Незнань (на прямой линии между городами Подольском и Звенигородом), остановились там и стали рассылать разъезды, или, как тогда выражались, «посылки». Разъезды дали им знать, что Вор «поиде под Москву не той дорогой»; он обходил их с правого фланга, идя на Звенигород и Вязёму. Тогда в полках «нача быти шатость: хотяху царю Василью изменити князь Иван Катырев, да князь Юрьи Трубецкой, да князь Иван Троекуров и иные с ними». Ввиду этой шатости войску было приказано вернуться в Москву; для посылки новой рати уже не было времени, и враг, беспрепятственно подойдя к столице, стал в троицком селе Тушино[125].

В то же время на юг от Оки действовал Лисовский. Ранней весной 1608 года он уже шел от Орла на восток через украинные города на рязанские места. Придя в городок Михайлов, он стал в нем и начал «сбираться с тутошними ворами». В этом и состояла задача его похода на Украину: ему надобно было собрать и организовать рассеянные неудачами 1607 года и бродившие врозь отряды «воров». На Рязани зимой 1607/08 года эти «воры» своими силами «во многих местех» держались против московских войск, и борьба с ними доставляла много хлопот воеводам царя Василия. Еще с осени 1607 года Захарий Ляпунов промышлял над «ворами» у Ряжска, а воевода Юрий Пильемов готовился к походу на «пронских и михайловских мужиков», которые «воевали от Переяславля в двадцати верстах». В 1608 году «с весны» большой отряд рязанцев «всех станов» и арзамасцев под начальством князя Ив. А. Хованского и Прокопия Ляпунова ходил на «воров» к Пронску, и «немного города не взяли», но должны были отступить. При этом Прокопий Ляпунов был ранен в ногу «из города из пищали», почему и передал свои обязанности брату Захару. В это самое время на Михайлове объявился Лисовский. Царь Василий предупреждал рязанских воевод, чтобы они остерегались нападения Лисовского на Переяславль-Рязанский. Но воровской «полковник» не имел в виду так далеко отклоняться на восток, так как целью его похода была столица. Он бросился на Зарайск, взял его и сел в нем со всеми своими «полчанами». Когда князь Хованский и Захар Ляпунов явились выручать Зарайск, Лисовский нанес им жестокое поражение, можно сказать, уничтожил весь их отряд, и затем пошел далее к Москве на Коломну. Ему удалось взять и крепкую Коломну. Когда он перебрался на левый берег Оки, у него была уже большая сила: «Собралося с ним тридцать тысяч русских украинных людей». Так блестяще исполнил он свою задачу, как бы возродив к новой деятельности только что уничтоженное Шуйским войско Болотникова и царевича Петра. Правда, это войско потерпело поражение от князя Ив. Сем. Куракина на походе от Коломны к Москве, причем лишилось взятой в городах артиллерии и потеряло Коломну, обладание которой представляло большую важность, тем не менее Лисовский успел снова собрать людей, явился с ними под Москву и в Тушине соединился с прочими войсками Вора[126].

Задача, которую поставили себе воеводы Вора, была ими удачно разрешена. Вор был у своей цели и увидел московские стены. Его польско-литовские сподвижники, совершив победоносный поход, засели под Москвой в укрепленном до неприступности тушинском лагере и имели за собой удобный путь сообщения с их родиной через Можайск. Южные области Московского государства, за исключением некоторых рязанских городов, снова были подняты на Москву и были готовы служить имени царя Димитрия. Власти Шуйского, казалось, приходил конец: Вору оставалось сделать последний натиск на самую Москву.

Однако попытки сделать этот натиск окончились неудачей. Москва не только не отворила ворот воскресшему царю Димитрию, но встретила его войско целой армией. У Шуйского оказались большие силы. Кроме обычного московского гарнизона – государева двора и стрельцов – при царе Василии находились служилые люди из городов Новгорода, Пскова, «заволжских городов» (то есть северных) и «заречных городов» (то есть южных, из-за Оки); сверх того были «казанские и мещерские татаровя, и чюваша, и черемиса». С этими войсками Шуйский бодро встретил Вора при его появлении в окрестностях Москвы. В дни первого пребывания Вора в Тушине, в начале июня 1608 года, уже «бои быша частые»; позже, когда Рожинский, отыскивая место для лагеря, задумал было остановиться в селе Танинском, Шуйский систематически начал его тревожить. Войску Вора в «Танинском бысть от московских людей утеснение на дорогах, и начата многих побивати, и с запасы к нему не пропущаху». Когда же Вор с своим гетманом, «видя над собою тесноту» и заметив, что их отрезают от необходимых дорог, решились оставить позицию у Танинского и возвратиться к Тушину, то московские войска осмелились даже дать им битву, где-то на «тесном месте» у Тверской дороги. Хотя польское войско Вора, обыкновенно побеждавшее в открытых боях московские отряды, оказалось победителем и здесь, тем не менее Вор убедился, что ему предстоит долгая и упорная борьба за Москву. Поэтому, придя к Тушину, он немедленно принялся за укрепление своей стоянки. Тушино постепенно было превращено в крепкий городок. Но Шуйский и здесь не оставлял в покое врага: его войска заняли угрожающую Тушину позицию от села Хорошева через речку Ходынку до стен Москвы. Чтобы оттеснить их дальше от Тушина и удержаться в своих «таборах», Рожинский решился на сражение. Украдкой «на утренней заре на субботу» 25 июня (5 июля) он напал на московский обоз, разгромил его и погнал оторопелых москвичей под городские стены. Но ему не удалось одержать полной победы. С наступлением дня его войска, в свою очередь, должны были отступать от городских стен перед резервными отрядами Шуйского, которые успели изготовиться к бою и оттеснили нападающих за Ходынку[127].

Со времени этого боя положение дел под Москвой несколько определилось. Тушинцы убедились, что им не по силам взять Москву и что враг крепче, чем казался им на походе от Волхова до Тушина. У тушинцев сложилось даже слишком преувеличенное представление о мощи царя Василия: его войско они считали в 140 тыс. человек и радовались, что к ним самим в Тушино подходили частые подкрепления. В ожидании этих подкреплений Вор сидел в своем лагере, ничего не предпринимая почти весь июль и август 1608 года. Только тогда, когда в Тушино явились Лисовский с полевыми «ворами» и Сапега с войском из Речи Посполитой, Вор решился возобновить военные операции. Для штурма Москвы в Тушине и теперь не находили сил и средств; потому тамошними вожаками решено было устроить блокаду столицы и перехватить все главные дороги, шедшие к Москве, с тем чтобы прекратить подвоз по ним припасов и всякие вообще сношения Москвы с государством. Дальнейшие действия тушинцев были направлены именно к этой цели и отличались такой систематичностью, которая делала честь их руководителю гетману Рожинскому. Войска Вора находились в Тушине между Смоленской и Тверской дорогами и распоряжались ими обеими. Из прочих дорог для Москвы были бесполезны все те, которые вели на Калугу и Тулу – в области, охваченные мятежом; их незачем было тушинцам и занимать особыми отрядами. Зато большую важность для Москвы имели дороги, шедшие на север, северо-восток и юго-восток, а именно дорога Ярославская на Троицкий монастырь и Александрову слободу; дорога на Дмитров, или Дмитровка; дорога на с. Стромынь, Киржач и далее на Шую, Суздаль и Владимир, так называемая Стромынка, и, наконец, дороги речные и сухопутные на Коломну и Рязань. Все названные дороги и надлежало перехватить войскам Вора. Из Тушина в обход Москвы были посланы на северные дороги Сапега и Лисовский, а к Коломне от Каширы был направлен Хмелевский. Предполагалось, очевидно, что отряды тушинцев, обойдя с двух сторон Москву, соединятся где-либо на востоке от нее и таким образом сомкнут кольцо блокады. Сапега в середине сентября начал движение блистательно. Выйдя на Ярославскую дорогу, он между Рахманцовым и Братовщиной разбил наголову и рассеял большое войско князя Ив. Ив. Шуйского, осадил Троицкий монастырь, занял Дмитров и через него установил прочное сообщение с Тушином. Его отряды пошли далее на север и распространили власть Вора за Волгу, а Лисовский двинулся на Суздаль и Шую. В течение октября 1608 года все суздальские и владимирские места уже признали Вора. Владимирский воевода Иван Годунов спешил даже послать «посылку» в Коломну, чтобы там не стояли «против бога и государя своего прироженаго», то есть против Вора. Если бы Коломна отпала от Шуйского к Вору, планы тушинцев были бы вполне осуществлены, и Москва была бы кругом обложена. Но Коломна не отпала. Когда в ней узнали о приближении Хмелевского с войском от Каширы, то просили помощи из Москвы; получив ее, вышли Хмелевскому навстречу и разбили его. Так же поступили коломенские власти и тогда, когда узнали о наступлении «воров» от Владимира. Присланный из Москвы князь Дмитрий Михайлович Пожарский разбил этих воров в 30 верстах от Коломны. Таким образом, соединение тушинских отрядов у Коломны не удалось и полная блокада Москвы не осуществилась. Неудача под Коломной была очень неприятна тушинцам. Весной 1609 года они снова пытались овладеть Коломной и под командой Млоцкого осадили ее. Крепость отстоялась от них и на этот раз, но все-таки Млоцкий «отнял от Москвы путь» на Рязань и оттого «на Москве бысть хлебная дороговь великая». Рокового значения, впрочем, это не имело, так как летом 1609 года блокада столицы была уже прорвана в других местах. В июле Млоцкий был вынужден снять осаду, и «Коломенская дорога от воров очистилася», а в августе по этой дороге уже «хлеб пошел к Москве с Коломны добре много»[128].

Таковы были действия против Москвы Вора и его советников после большого боя под Москвой 25 июня 1608 года. Убедясь, что им не взять Москвы сразу, они решили подвергнуть ее блокаде, отрезать от всякой помощи извне и выморить голодом. План блокады был ими задуман хорошо, но не мог быть выполнен. Прежде всего этому помешало сопротивление Коломны, связывавшей Москву с Рязанским краем, а затем недостаток средств для хорошего наблюдения за малыми подмосковными дорогами, вроде Ольшанской дороги, Хомутовки и т. п. В то же время легкие и быстрые успехи отрядов Вора в замосковных городах и даже за Волгой отвлекали внимание тушинцев от самой Москвы и давали им надежду овладеть Москвой без особых усилий тогда, когда уже все государство добьет челом царю Димитрию Ивановичу. Таким образом, операции под Москвой теряли свою исключительную важность в представлении тушинских руководителей, а на первый план выступала задача подчинения Тушину областей московского севера[129].

Подмосковная битва 25 июня 1608 года имела влияние и на сторону царя Василия. Если тушинцам она показала необходимость дальнейших усилий и невозможность овладеть Москвой с одного удара, то и царь Василий, а с ним и все вообще москвичи убедились в том, что войска Вора представляют грозную боевую силу, с которой предстоит тяжелая борьба. Страх перед Вором и предчувствие его торжества очень скоро деморализовали подданных царя Василия. Мы видели, что первая «шатость» обнаружилась в войсках Шуйского даже раньше битвы под Москвой, еще на походе Вора к столице. Но тогда на речке Незнани пытались изменить Шуйскому члены заведомо неприязненного ему кружка Романовых. Во главе шатавшейся рати стоял, между прочим, Иван Николаевич Романов; главными виновниками измены были сочтены его шурин князь Иван Федорович Троекуров, женатый на Анне Никитичне Романовой, и зять его брата князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский, женатый на Татьяне Федоровне Романовой. К ним пристал один из Трубецких, князь Юрий Никитич. «Шатость» на Незнани была чисто боярской шатостью, к которой Шуйскому достаточно было времени привыкнуть, начиная с первых дней правления. Но совершенно новые явления стали происходить в Москве после Ходынской битвы 25 июня: начался открытый «отъезд» от царя Василия к тушинскому царю. «После того бою, – говорит современник о Ходынском сражении, – учали с Москвы в Тушино отъезжати стольники, и стряпчие, дворяне московские, и жильцы, и городовые дворяне, и дети боярские, и подьячие, и всякие люди». В эту пору отъехали в Тушино люди из близких к Романовым по свойству семей – князья Алексей Юрьев, Сицкий и Дм. М. Черкасский. Отъехал известный впоследствии князь Дм. Т. Трубецкой, к которому скоро присоединился в Тушине и его старший двоюродный брат князь Юрий Никитич, сосланный Шуйским за измену на Незнани в Тотьму и оттуда ушедший к Вору. Отъехали затем люди помельче, вроде Бутурлиных и князей Засекиных, и уже вовсе мелкие людишки, как «первый подьячий» Посольского приказа Петр Третьяков и с ним иные подьячие. Измена отдельных лиц и явный переход их в Тушино не могли не влиять на настроение других, оставшихся в Москве, служилых людей. Когда в конце сентября Сапега разбил московские войска под Рахманцевом и овладел дорогами Дмитровской и Ярославской, в полках Шуйского началась настоящая паника. Дворяне и дети боярские новгородские, псковские и северных заволжских городов сообразили, что они теперь отрезаны Сапегой от своих мест, и заспешили домой. Царь Василий пробовал их «унимать», даже приводил ко кресту, но они не послушались, говоря: «Нащим-де домам от Литвы и от русских воров быть разореным». За русскими бросились из Москвы служилые татаре и прочие инородцы с Волги; они «поехали по домам же». Словом, осенью 1608 года, по заключению современного наблюдателя, «с Москвы дворяне и дети боярские всех городов поехали по домам, и осталися Замосковных городов немноги, из города человека по два и по три; а Заречных и Украинных городов дворяне и дети боярские, которые в воровстве не были, а служили царю Василию и жили на Москве с женами и детьми, и те все с Москвы не поехали и сидели в осаде и царю Василию служили, с поляки и с литвой, и с русскими воры билися, не щадя живота своего, нужу и голод в осаде терпели»[130]. Эти «заречные» дворяне, если бы и захотели уехать из Москвы, не знали бы, куда им ехать, потому что их родные места были заняты и опустошены «ворами». Еще до прихода Вора под московские стены, весной 1608 года, ввиду возобновления смуты на украйнах и появления Лисовского с большими скопищами на Рязани царь Василий предписывал рязанским воеводам убеждать служилых людей, «чтобы они для воровского приходу жен своих и детей присылали б к нам к Москве с людьми своими». Такое распоряжение, не предвидевшее прихода «воров» под Москву, имело целью избавить женщин и детей от ужасов осады, «чтоб в воровской приход женам и детям в осадное время, будучи в осаде, всякого утешенья не учинилось». Очевидно, рязанцы, послушавшись царского слова, отослали в Москву свои семьи, а там как раз и застигло их осадное «утешенье» от Вора. Тогда и сами рязанцы в большом числе были вызваны в московскую осаду, и таким-то путем образовалась та тесная связь между Москвой и «заречным» Рязанским краем, которая может удивить наблюдателя, незнакомого с только что изложенными обстоятельствами. Царь Василий постоянно требует от рязанских воевод присылки хлеба и ратных людей и часто благодарит главного рязанского воеводу Прокопия Ляпунова за его верность и усердие. Со своей стороны рязанские служилые люди действительно «прямят» царю Василию и крепко стоят за Москву. Они борются и с крымскими людьми, набегавшими на южные рязанские окраины, и с местными «ворами», воровавшими на Оке, и с тушинцами, подходившими к Коломне; они увещают касимовских татар обратиться к истинному царю Василию от ложного Вора. Зато они считают себя вправе возвышать свои голоса на Москве и впоследствии играют важную роль в перевороте, низложившем Шуйского[131].

Таким образом, Москва осталась против Тушина без поддержки поморских и замосковных городов, имея опору в одной Рязани и в собственном населении. При первых признаках отпадения своих подданных и уклонения их от защиты Москвы Шуйский уже начал прибегать к экстренным мерам обороны. Он очень чутко и верно понял еще летом 1608 года опасность предстоявшей ему блокады и невозможность ведения борьбы с Вором исключительно средствами столицы. С одной стороны, он старался всякими мерами увещания и понуждения собрать под Москву ратных людей, рассылая «во многие грады с царскими епистолиями на собрание чина воинского» и грозя жестокими наказаниями за «нетство» и за укрывание «нетей». Окраинным воеводам Ф. И. Шереметеву, бывшему под Астраханью, и М. Б. Шеину, бывшему в Смоленске, было велено идти к Москве с «понизовною ратью» и со «смоленскою ратью». Заволжские северные города царь Василий старался возбудить и к самодеятельному сопротивлению врагам; он побуждал их «собраться» в Ярославле и остаивать «свои места». С другой стороны, царь Василий начал строить расчеты на иноземную помощь. В конце июля 1608 года он заключил с польско-литовскими послами перемирие, в числе условий которого было обязательство со стороны Речи Посполитой вывести из Московского государства всех польско-литовских людей, служивших Вору без позволения королевского. На эту услугу со стороны короля Шуйский возлагал большие надежды, несмотря на то что обязательство короля его послами не было распространено на Лисовского как на изгнанника из Речи Посполитой. Вскоре после заключения договора 25 июля 1608 года и выезда из Москвы польских послов бояре московские известили о договоре тушинского гетмана Рожинского и предложили ему «прислать» своего Вора к царю Василию, а самому удалиться на родину со всеми его земляками. Эта грамота бояр служила как бы ответом на обращение к боярам самого Рожинского, пославшего им торжественное воззвание весной 1608 года; она показывает, что московские власти придавали серьезное значение ссылке на заключенный в Москве договор. Но Рожинский, разумеется, не придал этой ссылке никакого значения и продолжал дело Вора. Одновременно с вопросом о содействии со стороны короля Сигизмунда возник в Москве вопрос и о шведской помощи. Было уже упомянуто, что в 1606–1607 годах король Карл IX предлагал царю Василию свою помощь и что царь Василий отклонял ее даже с некоторым высокомерием, «похваляя» шведского короля в том, что он его царскому величеству «доброхотает» и его царской «любви к себе ищет». Теперь, в тяжелые дни поражений и московской осады, летом 1608 года, пришел черед самому царю Василию «искать себе любви» шведского короля. Он послал в Новгород Великий своего племянника князя М. В. Скопина-Шуйского с наказом собрать там ратных людей с городов от Немецкой украйны и «послати в немцы нанимать немецких людей на помочь». В такую деликатную формулу облекли московские люди свое обращение в Швецию за союзом и вспомогательными войсками[132].

Итак, ни Тушино, ни Москва не нашли в себе сил для одоления врага. Царь Василий и Тушинский вор осуждены были проводить долгие дни в близком соседстве, боясь друг друга и выжидая, пока какая-либо комбинация общественных элементов и политических сил далеко в стороне от Москвы и Тушина приведет их борьбу к определенному и решительному исходу.