Нет нужды вдаваться в подробности военных операций 1607 года для того, чтобы выяснить характер дальнейших событий, происшедших вслед за поражением Болотникова под Москвой. После того как Пашков вероломно покинул своего союзника и, «узнав свое согрешение, со всеми дворяны и с детьми боярскими отъехал ко царю Василию», под знаменами Димитрия осталась однородная, вполне определенная среда, которую на тогдашнем языке прозвали «ворами», то есть злоумышленниками. Это были «боярские люди и казаки». Под первыми летопись разумеет всех тех, которые сбежали из частных господских хозяйств «ново», то есть недавно, и еще не успели стать казаками, а под вторыми – тех воинских людей, которые пользовались независимой от правительства боевой организацией и, составляя правильные военные отряды, действовали под предводительством излюбленных вождей. После несчастного для «воров» боя 2 декабря их постигло страшное избиение. Многие из них с атаманом Митькой Беззубцевым отдались в плен. Сам Болотников с главными силами ушел по той дороге, по которой пришел под Москву, и засел в Калуге, «а с ним село в Калуге всяких людей огненного бою больше десяти тысяч». Отдельные отряды ушли от Москвы по другим дорогам и заняли много городов по украйнам, между прочим, захватили и Тулу.

Москва освободилась и торжествовала. Но положение все-таки было очень серьезно. Несколько областей государства было во власти «воров», они занимали города заоцкие, украинные, часть рязанских, часть понизовых. Астрахань была в бунте. На Северской украйне сбирались казаки с царевичем Петром. Вся южная половина государства, кроме смоленских и отчасти рязанских мест, отказывалась повиноваться Москве. Предстояла междоусобная война, для которой Шуйский принялся искать средств и людей в северных городах и волостях Замосковья и Поморья. Было ясно, что главным местом военных операций должна быть Калуга, где укрепились главные силы «воров». Туда Шуйский «по зимнему по первому пути» и направил свою рать под начальством больших бояр, князя Ф. И. Мстиславского, Ив. Ив. Шуйского и иных. Другие отряды были посланы на мордву под Арзамас, на Рязань и Украйну под Михайлов и Венёв, а также в обход Калуги под Козельск для того, чтобы отнять у Болотникова сообщение с Северой и с югом. Особому войску с Ф. И. Шереметевым во главе было поручено усмирять далекую Астрахань. Энергия Шуйского, однако, не скоро привела к торжеству. Осада Калуги затянулась; Болотников умел воодушевить свою рать, и она держалась с редким мужеством, несмотря на то что «в осаде в Калуге был голод великой, ели лошадей». Задержанные всю зиму под Калугой, воеводы Шуйского не успели очистить от «воров» других южных городов и тем дали возможность подойти на театр военных действий новому казачьему войску. В Тулу весной 1607 года пришел известный нам самозваный царевич Петр Федорович и с ним путивльский воевода, всей крови заводчик, князь Гр. П. Шаховской. Первый из них привел казаков с Терека, Волги, Дона и Донца, второй – северские отряды и казаков с Сейма и Днепра. Численность их войска превышала тридцать тысяч человек. Из Тулы они послали сильный отряд князя А. Телятевского под Калугу на выручку Болотникова. Телятевский разбил «в селе на Пчельне» воевод Шуйского и заставил Мстиславского снять осаду Калуги. Московские войска отошли к Серпухову, а Болотников перешел в Тулу. Первый акт борьбы, таким образом, затянулся на полгода и окончился далеко не в пользу Шуйского. Зимние кампании в то время чрезвычайно истощали войска, не имевшие правильного хозяйства; по этой причине, всего вероятнее, московские воеводы не могли достигнуть никакого успеха над «ворами»[113].

Зато к летней кампании 1607 года Шуйский успел хорошо подготовиться. В помощь служилым людям, московским и городовым, была собрана значительная «посоха» (с сохи по шести человек) в северных уездах и волостях и были вызваны отряды инородцев «с Казанского царства». Царь 21 мая сам выступил из Москвы к Туле и вел войска двумя дорогами: на Серпухов и на Каширу. Около Серпухова сошелся Шуйский с отступившим от Калуги корпусом Ф. И. Мстиславского и И. И. Шуйского, и здесь на время была устроена главная квартира московской армии. Восточнее в Кашире расположились войска князя Андрея Васильевича Голицына, и к ним подошли рязанские отряды князя Б. М. Лыкова, в том числе и отряд Пр. Ляпунова. На это-то левое крыло московских войск направились из Тулы «воры» в числе 30 тысяч под начальством князя А. Телятевского. На речке Восме, в нескольких верстах от Каширы, произошел 5 июня решительный бой. Телятевский был разбит, бежал в Тулу, а за ним к Туле явились и воеводы царя Василия. После второй счастливой для Шуйского битвы под самой Тулой Тула была окружена царскими войсками, и все «воры» с Шаховским, Болотниковым и царевичем Петром попали в осаду. Достигнув такого быстрого и важного успеха, Шуйский спешил им воспользоваться. Его отряды приводили в повиновение ему отдельные города и производили жестокие экзекуции в восставших местностях: «И по повелению царя Василия татаром и черемисе велено у краинных и Северских городов и уездов всяких людей воевать и в полон имать и живот их грабить за их измену и за воровоство, что они воровали, против Московского государства стояли и царя Василия людей побивали». Целая треть государственной территории отдана была на окончательное разорение и узаконенный грабеж. Для того чтобы сохранить свое добро от государевых людей, надобно было выпрашивать у царя особую охранную грамоту. В такой грамоте от царя объявлялось «дворянам и детем боярским, и татарам, и стрельцам, и казакам и всяким ратным людям», что царь пожаловал такого-то верного ему помещика: «поместья его воевать, и людей и крестьян бита и грабити, и животины имати, и хлеба травити и толочити, и никакого насильства чинити, и кормов сильно имати не велели; а велели есмя кормы покупати по цене». Надо заметить, что это было не единственное проявление московской жестокости к ненавистным для боярского правительства «ворам». Воеводы царя Василия и он сам, не задумываясь, осуждали на казнь сразу тысячи военнопленных. Еще тогда, когда, отбив Болотникова от Москвы, нахватали у него столько пленных, что для них не достало ни тюрем, ни других помещений, царь Василий распорядился «посадить в воду», то есть утопить, всех тех «воров, кои поиманы на бою». Их топили не в одной Москве: также «в Новгороде в Волхов потопили, бьючи палицами», целые сотни сосланных туда пленных. После упорного боя на Восме, принудив сдаться около 1700 казаков, засевших на поле битвы в бояраке, бояре и воеводы «тех назавтрее всех казнили»; оставлено было в живых по одному известию семь, по другому только три человека. Нельзя поэтому удивляться стойкости и отчаянному мужеству «воров»: не ожидая себе пощады, «те злодеи воры упрямилися, что им помереть, а не сдаться». Они в случае поражения садились на пороховые бочки и зажигали их под собой; сидя в осаде, выдерживали великую нужду; получая обещание пощады, не верили ему и «билися на смерть, стреляя из ружья до тех мест, что у них зелья не стало»[114]. Мудрено ли, что Тула, обладая вообще прекрасными средствами для обороны, так долго держалась против царских войск? В ней сидело с опытными вождями около 20 000 человек, воодушевленных смертной враждой, и царь Василий, начав осаду Тулы в июне, только к октябрю овладел этой крепостью. И то успех его в этом деле приписывали «хитрости» очень молодого муромского сына боярского Ивана Сумина Кровкова. Кровков догадался устроить плотину на р. Упе так, чтобы затопить всю Тулу, и об этом «в государеве разряде дьяком подал челобитную», уверяя, что «реку Упу запрудит, и вода не будет в остроге и в городе, и дворы потопит, и людем будет нужда великая, и сидети им во осаде не уметь». Замысел удался: «вода стала большая, и в острог и в город вошла и многия места во дворех потопила, и людем от воды учла быти нужа большая, а хлеб и соль у них в осаде был дорог, да и не стало (хлеба)». Из Тулы начали переметываться в лагерь Шуйского целыми сотнями. Дня за два или за три до Покрова завязались переговоры о сдаче крепости; 10 октября она сдалась окончательно, а через десять дней, 20 октября, в Москву торжественно, при множестве зрителей, привезли царских пленников, царевича Петра Федоровича и воеводу Ивана Болотникова. «Тульские сидельцы» выдали Шуйскому как этих лиц, так и Гр. Шаховского с А. Телятевским, сами же были приведены ко кресту «за царя Василия»[115].

С падением Тулы и пленом вождей и руководителей мятежа исчезла для побежденных «воров» всякая надежда осуществить желаемый ими переворот. Война ими была проиграна, главное войско пленено, остальные отряды были разбросаны и действовали безо всякой взаимной связи. Шуйскому предстояло определить судьбу захваченной в Туле «воровской» армии и затем принять меры к усмирению непокорных городов. В то время существовало мнение, что Шуйский был милостив к «тульским сидельцам»: показал им «беззлобивое пастырство своего благочестия», даровал им жизнь и отпустил «восвояси», надеясь их «смирением управити и в разум истинный привести». Однако лишь невозможность кормить всю массу «воров» на счет правительства – в качестве ли пленных узников или в качестве только что присягнувших на верную службу ратных людей – заставила Шуйского освободить из осады и распустить толпы «восвояси». Наиболее опасных и, с московской точки зрения, вредных «воров» Шуйский не задумался казнить смертью, несмотря на свое «беззлобивое пастырство». Самозванец Петр был повешен; Болотников и многие атаманы исчезли без следа; других «воров» попроще неутомимо «сажали в воду». «Эта казнь, – писал И. Масса по поводу событий начала 1608 года, – столь ужасная, что ее нельзя представить себе, совершалась в Москве уже два года сряду и все еще не прекращалась». Разумеется, не всех взятых на боях пленных Шуйский мог осудить на казнь. Тех из них, у которых отыскивались прежние господа, отдавали «старым их боярам» в холопство «по крепостям». Сверх того, вообще дозволено было «языков», то есть военнопленных, взятых «на деле», брать из тюрем на поруки. Этим широко воспользовались «дворяне и дети боярские разных многих городов»: «имали они из тюрем себе на поруки изменничьих людей на Москве, и в Серпухове, и под Тулой и в иных городех, и наделяли (одеждой и пищей); а взяв из тюрьмы на поруку, да имали на них на свое имя служилыя кабалы». Таким образом, восставшие на крепостной порядок «воры» снова становились его жертвами и попадали в рабство, от которого только что освободились, сбежав «в воровство». Лучшая сравнительно доля ожидала тех «воров», которые сами добили челом царю Василию и выдали ему своих военачальников. Этих «тульских сидельцев привели ко крестному целованью за царя Василья» и затем оставили на свободе, потому что «они сами принесли вину свою». Те из них, которые раньше служили правительству в северских, польских и украинных городах, и те, которые «жили на Поле» в вольных казаках, должны были, конечно, идти по своим городам и местам, «на старые печища» и на «польские юрты». С ними могли уходить и те владельческие люди, крестьяне и холопы, за которых никто «не имался в холопстве». Не возвращались в частную зависимость и холопи, вышедшие в казачьи войска по отпускным из холопства; ввиду того что они добровольно сдались победителю, бояре приговорили «тех старым их боярам не отдавати». Вся эта масса голодного и бездомного люда потянулась от Оки и Упы на южную украйну и, разумеется, там образовала самый удобный контингент для новых восстаний. Одно современное Смуте сказание очень изобразительно говорит об этих людях, что они, прибежав от Тулы «восвояси», снова составили рать и снова воздвигли брань больше первой и вместо тишины дохнули бурю, воздымавшуюся до облак и грозившую многомятежными дождями, не водными, а кровавыми.

Причины этой кровавой бури понятны. Южные города и уезды, разоренные Смутой и утратившие порядок, не могли устроить и обеспечить возвращавшийся с войны народ. А царь Василий не спешил занять своими войсками Северу и подчинить силой не покорившиеся ему вместе с Тулой южные города. Отметив, что «северские городы в те поры были в измене, в воровстве», современник с очевидным сожалением говорит, что «царь Василий Иванович под те городы, под Путивль и под Бренеск и под Стародуб, не послал, пожалев ратных людей, чтоб ратные люди поопочинули и в домех своих побыли». В преждевременном прекращении военных действий действительно заключалась большая ошибка правительства Шуйского. Объясняется она не только утомлением войска и малой способностью его к зимним кампаниям, но и ложными представлениями Шуйского о положении дел в Северском крае. Царь Василий, очевидно, считал Северу достаточно усмиренной и разоренной его экзекуциями. Происходившему там новому скоплению ратных людей вокруг второго самозванца он не придавал надлежащего значения, «воровство» отдельных городов не признавал важным. Особенно ясно сказался такой ошибочный оптимизм в сношениях правительства Шуйского с шведским королем Карлом IX. Последний не один раз, начиная с лета 1606 года, предлагал Шуйскому помощь против врагов, разумеется преследуя при этом свои собственные цели. На любезные предложения шведов карельскому воеводе Масальскому велено было весной 1607 года отвечать: «Что пишете о помощи, и я даю вам знать, что великому государю нашему помощи никакой ни от кого не надобно, против всех своих недругов стоять может без вас и просить помощи ни у кого не станет, кроме Бога». Позднее, заперев Болотникова в Туле, Шуйский с его боярами сочли возможным даже совсем отрицать перед шведами происходившее междоусобие, говоря, что воров «расстригиных советников» уже побили «и в наших великих государствах смуты нет никакой», а потому и нет нужды ни в какой помощи; «а хотя который пограничный государь и помыслит какую недружбу начать, то это нам не страшно, помощи мы просим от единого всемогущего Бога». Такой самоуверенной речью и распущением войск на зимние квартиры ввиду второго самозванца Шуйский показывал, что считал борьбу с «ворами» оконченной. События скоро показали ему, как жестоко он ошибся[116].

Зато в борьбе с Петрушкой и Болотниковым царь Василий пришел к безошибочному определению характера того движения, с которым он имел дело. В первое время своего правления он страшился не массовых восстаний общественного характера, а только повторения самозванческой интриги. Он старался уничтожить всякую возможность воскрешения Димитрия и даже, сверх обычных политических средств борьбы, охотно прибегал к исключительным мерам религиозно-нравственного порядка. Всячески увещая народ прийти в «истинный разум», он показал народу мощи истинного царевича, устроил затем всемирный покаянный пост после известного уже нам откровения протопопа Терентия о страшном видении «святаго мужа»; наконец, придумал торжественную церемонию разрешения и прощения народных клятв и клятвопреступлений. Последняя церемония происходила в феврале 1607 года, в то время, когда под Калугой приверженцы Димитрия оказали неожиданно стойкое сопротивление войскам Шуйского. В Москву «для его государева и земского великого дела» царь Василий вызвал из Старицы бывшего патриарха Иова. Ветхий старик, ослепший и одряхлевший, за несколько дней до своей кончины был привезен в столицу затем, чтобы выслушать от москвичей слова раскаяния в том бесчестье, какое они нанесли патриарху в дни его свержения с престола, и, с своей стороны, подать бывшей пастве пастырское благословение и прощение. Торжество было хорошо задумано и могло произвести большое впечатление на зрителей. В Успенском соборе в присутствии двора и городской толпы патриархи Иов и Гермоген слушали длинное челобитье от имени всех московских людей: в нем сначала были исчислены все тяжкие, но непрочные клятвы прежним царям, Годуновым и Самозванцу, и все нарушения этих клятв, совершенные Москвой, а затем шли просьбы о прощении и обеты благоразумия и верности в будущем. В ответ на челобитье патриархи велели читать заранее составленную «прощальную и разрешительную грамоту» и в ней прощали и разрешали московский народ «в тех во всех прежних и нынешних клятвах и в преступлении крестного целования». В конце церемонии патриарх Иов в живой беседе с народом убеждал его вперед быть верным данной раз клятве, иначе говоря, держаться царствующего царя Василия. Любопытно, что в «статейном списке», заключающем описание церемонии, современное ей восстание Болотникова характеризуется как движение за Димитрия: его социальные мотивы оставлены в тени. Между тем в то самое время поход на Оку «вора Петрушки» и упорная борьба с Москвой калужских и тульских «сидельцев» в отсутствие всякого Димитрия окончательно убеждали Шуйского, что дело не в Димитрии, что династический мотив движения сменился социальным и что поэтому не следует тратить своих сил на одну пока бесплодную борьбу с призраком ложного Димитрия, а следует бороться с революционными элементами общества и действовать на условия общественной жизни, порождавшие и поддерживавшие Смуту. Первые признаки перелома в настроении Шуйского, можно сказать, современны с только что описанной церемонией разрешения клятв. Мысль об этом разрешении возникла в конце января или в первые дни февраля 1607 года: весь февраль ушел на подготовку и выполнение задуманной церемонии, а уже с марта того же 1607 года начинаются указы Шуйского о крестьянах и холопах, целью которых было упорядочение отношений зависимых людей к их «государям» и московскому правительству.

Первым указом 7 марта запрещалось, вопреки закону 1597 года, «в неволю давати» тех «добровольных холопей», которые сами не захотят выдать на себя служилую кабалу. Справедливо замечают об этом законе, что он «вовсе не означает того, что законодательство начало снисходительнее смотреть на договор личного найма: напротив, он усиливает строгость этого взгляда». Тенденция указа совершенно ясна: он был направлен против обычая держать «вольных холопов» без явки их правительству и без формального укрепления. Мы знаем, что и раньше, при Борисе, шла борьба с этим обычаем, скрывавшим в частных дворах от глаз правительства великое множество гулящего люда. С 1597 года каждого, кто прослужил в чужом дворе не менее полугода, закон обращал в кабального холопа, даже и в том случае, если он «кабалы на себя дати не похочет». Его господину из Холопьего приказа обязаны выдать на такого слугу служилую кабалу, если «сыщут, что то добровольный холоп у того человека служил с полгода». В марте 1607 года царь Василий отменил этот сыск. На основании правила, преподанного рабовладельцам, «не держи холопа без кабалы ни одного дни; а держал безкабально и кормил, и то у себя сам потерял», царь Василий приказал спрашивать у добровольных холопов, на которых «учнут государи их бита челом о кабалах», лишь о том, желают ли они сами дать на себя кабалу. Если холопы заявят, что кабал дать на себя не желают, то по царскому указу одного этого было достаточно, чтобы отказать в иске их господам. Возлагая на риск рабовладельцев все последствия, вытекавшие из неоформленной сделки с их добровольными слугами, царь Василий надеялся вернее достигнуть цели: прекратить неудобный для правительства обычай. Однако дальнейшая правительственная практика показала ему неудобство и вновь установленного порядка, и царь стал сомневаться в его пользе. Выяснилось, что вместо требуемых правительством служилых кабал «люди всяких чинов» стали «приносить к записке» в Холопий приказ особые «записи на вольных людей, что тем вольным всяким людям у тех людей служите по тем записям до своего живота». Жилые или житейские записи, которыми скреплялся договор личного найма, должны были быть срочными, писались «на урочныя лета» и не влекли за собой холопства нанятого работника. Появление записей бессрочных, «до живота», было необычно в практике Холопьего приказа и указывало на то, что взамен воспрещенного обычая держать слуг без кабал стали вводить обычай нанимать людей без срока. Нетрудно было догадаться, что подобный бессрочный наем был, в сущности, уловкой, закрывавшей от глаз правительства «добровольное холопство». Указом 9 марта 1608 года царь Василий запретил принимать такие записи и «в холопьи записные книги записывать не велел». Но, очевидно, борьба с крепким обычаем владельческой практики стала казаться царю непосильной, и он понял, что для добровольного холопства было слишком много благоприятных условий в хозяйствах, бедных рабочими силами и потому не имевших возможности формально кабалить каждого перехожего рабочего. И вот, вопреки принятой им 7 марта 1607 года мере, царь лично указал 21 мая 1609 года «отдавать старым государям» тех бескабальных холопов, которые жили у владельцев не менее пяти лет, хотя бы такие холопы и отказались выдать на себя кабалы добровольно. Распоряжение это царь сделал временно и условно – «до своего государева указу, а о том рекся государь говорить с бояры». Можно думать, что царь Василий сдержал это свое обещание и внес свои сомнения по вопросу о сроке бескабальной службы в боярскую думу: в том же году, 12 сентября, состоялся боярский приговор, который отменил указ 7 марта 1607 года и восстановил действие закона 1597 года о шестимесячном сроке добровольной службы[117].

Всего на два дня позднее первого распоряжения о холопах, именно 9 марта 1607 года, царь Василий в торжественном заседании освященного собора с боярской думой рассмотрел вопрос о владельческих крестьянах и холопах. Собрание слушало доклад, внесенный из Поместной избы, и по поводу доклада составило о деле свой приговор – Соборное уложение. К сожалению, текст этого важного уложения сохранился в испорченном виде. Вероятно, это произошло потому, что подлинный приговор собора, записанный, по обычаю, в книгу того приказа, от которого шел доклад (в данном случае Поместного), сгорел вместе со всей книгой в знаменитый «московский пожар 1634 года» и после пожара в 1626 году не мог быть официально восстановлен. Уцелела только изданная Татищевым в его Судебнике частная копия, или даже простой пересказ «уложения». Недостатки уцелевшей редакции, полученной Татищевым от казанского губернатора князя Сергея Дмитриевича Голицына, заставили многих усомниться даже в том, что существовал и самый закон 9 марта 1607 года. Можно однако думать, что голицынский текст передает – может быть, и с большими погрешностями – действительно состоявшееся узаконение. В этом нас убеждает полное соответствие уложения 1607 года обстоятельствам той минуты, к которой оно приурочено.

Подобно тому как царь Василий 7 марта в своем указе высказал правило: «не держи холопа без кабалы ни одного дня», так Соборное уложение 9 марта относительно крестьян высказывает правило: «не принимай чужого». Оно устанавливает твердо начало крестьянской крепости: крестьянин крепок тому, за кем он записан в писцовой книге; крестьянский «выход» впредь вовсе запрещается, и тот, кто принял чужого крестьянина, платит не только убытки прежнему владельцу вышедшего, но и высокий штраф, именно десять рублей, «на царя-государя за то, что принял против уложения». Определив таким образом крестьянское прикрепление, Соборное уложение переходит к вопросу о беглых владельческих людях, крестьянах и холопях одинаково. Оно устанавливает 15-летний срок давности для исков о беглых и превращает крестьянские и холопьи побеги, по выражению В. О. Ключевского, «из гражданских правонарушений, преследуемых по частному почину потерпевших, в вопрос государственного порядка». Уездная администрация обязана была сама разыскивать и возвращать беглых владельческих людей: управители государевых дворцовых и черных, а также и церковных сел и волостей лично отвечали за прием беглых в их села и волости, а население волостное и посадское платило убытки «за пожилое» владельцам беглых людей[118].

Сопоставление приведенных законов о холопах и крестьянах ведет неизбежно к тому заключению, что царь Василий понимал общественное значение бунта во имя царя Димитрия и видел ясно его социальную подкладку. Восставая против добровольного холопства, запрещая крестьянский выход, назначая наказание за прием беглых владельческих людей, царь Василий желал укрепить на месте и подвергнуть регистрации и надзору тот общественный слой, который производил смуту и искал перемен. Изданием подобных законов правительство признавало, что государство находится в состоянии гражданской смуты, но в то же время, стремясь только к простой репрессии и к более прочному закрепощению недовольных масс, это правительство обнаруживало слишком консервативное настроение. Победив Болотникова и прогнав от Москвы его войско, Шуйский думал, что враг потерял свою силу. Сопротивление «воров» в Калуге и Туле не могло уничтожить такого убеждения, но лишь на время его поколебало. Взятие Тулы Шуйский праздновал как окончательное торжество над врагом и не считал нужным делать побежденным каких бы то ни было уступок. Крепостной порядок не только оставался в прежней силе, но получал в законе еще большую определенность и непреложность.

Таким образом, смута, превратившись в социальное междоусобие, на первый раз привела к поражению восставших на старый порядок и к торжеству московского правительства, В лице последнего побеждала политическая реакция, руководимая княжатами, и общественный консерватизм, представляемый землевладельческими группами населения.