История возвышения и воцарения Бориса показала нам, что он из-за власти дошел до разрыва с тем кругом дворцовой знати, к которому долгое время принадлежал, и потому, достигши престола и удалив своих прежних друзей, остался одиноким среди московского боярства. В этом было его несчастье. Он не имел в боярах партии, и круг его близких ограничивался родней – несколькими ветвями годуновского рода и родом Сабуровых и Вельяминовых, шедших от одного с Годуновыми корня. В этой многочисленной родне было мало талантливых людей. Дядя Бориса, конюший и боярин Дмитрий Иванович Годунов, получивший боярство еще при Грозном (в 1578 г.), был, бесспорно, выдающимся сановником, но настолько состарился ко времени воцарения Бориса, что уже не принимал участия в делах, молился и благотворил монастырям; да он и умер в одно время с царем Борисом. Из прочих Годуновых заметны дворецкий Степан Васильевич и боярин Семен Никитич, одного поколения с Борисом, оба не наделенные государственными дарованиями. Первый из них проходил обычные дипломатические и военные службы; второй, возвышенный уже при Борисе, был, по выражению Карамзина, «главным клевретом нового тиранства» и, кажется, заведовал политическим сыском. Наконец, из младшего поколения Годуновых оставил по себе хорошую память троюродный племянник Бориса, Иван Иванович, женатый на Ирине Никитичне Романовой; в 1605 году он был одним из воевод стоявшей под Кромами рати. В конце царствования Борис, вообще очень скупо возводивший в думные чины, стал отличать братьев Басмановых и, по общему свидетельству, возлагал особые надежды на Петра Федоровича Басманова. Других же лиц, о которых можно было бы сказать, что они составляют правительственный круг при царе Борисе, мы не видим. В отсутствие такого круга – ближней государевой думы – заключался весь ужас положения семьи Бориса в те дни, когда внезапная смерть отняла у нее отца. Хотя Борис и прихварывал уже с 1602 года, но он был в таком возрасте, что нельзя еще было ждать неизбежной скорой развязки и нельзя было к ней исподволь приготовиться. Семья его потерялась и не знала, в ком, кроме патриарха, искать опоры. Видели опору в Петре Басманове, но что он мог сделать при тогдашнем строе понятий? Человек «молодой», «невеликий», не от «больших родов», он сам нуждался в фаворе, чтобы удержаться на той высоте, на какую подняли его военные успехи и боевые заслуги. Не считая Годуновых крепкими, он был склонен к измене им и действительно изменил, как только сообразил, кому следует служить, и как только нашел товарищей для измены[80].

Но кто же в боярстве мог встать против Годуновых, если все соперники Бориса были сведены в могилу или в ничтожество? Романовы, три из пяти братьев, умерли в ссылке; старший из живых, невольный инок Филарет, томился в монастыре; в Москву был возвращен из ссылки один только Иван Никитич, неспособный к правильной деятельности паралитик. Семья Щелкаловых жила в безвестности, и старший из «великих дьяков» Андрей уже умер. Бельский жил в ссылке, так же как и слепой «великий князь всея Руси» Симеон. Один Ф. И. Мстиславский сохранял свое первенство в царском синклите именно потому, что никогда – ни раньше ни после – не показывал желания власти. Весь правительственный кружок, оттеснивший от влияния на дела княжескую знать последних лет Грозного и времени царя Федора, теперь, со смертью талантливейшего своего представителя Бориса, окончательно сошел со сцены и оставил свободным поле действия. В среде близких и преемников Бориса в Москве не было налицо ни придворных авторитетов, вроде блаженной памяти Никиты Романовича, ни государственных умов вроде самого Бориса Федоровича.

При недостатке людей с личным весом и влиянием естественно было выйти вперед людям с притязаниями родовыми и кастовыми. Исчезла в лице Бориса сила, умевшая, вслед за Грозным, давить эти притязания, и они немедленно ожили. Гнет опричнины не мог заставить ее жертв забыть то, что говорили им родословцы и летописи, что так волновало Курбского и других писателей его круга и его симпатий. Потеря власти и влияния, утрата наследственных земель, новые условия землевладения и службы, выдвигавшие во дворце и в опричнине на место родовой знати цареву родню и служню, унизительная обстановка жизни под вечным страхом опалы, подневольное прислуживанье в опричнине, – разве мог со всем этим помириться потомок Рюрика или Гедимина, помнивший свою «породу»? Разве мог он отказаться от попытки вернуть себе отнятое достояние и попранную «честь», раз он почувствовал, что ослабела рука, стягивавшая его узы? Конечно нет. Со смертью Бориса неизбежна была реакция в поведении бояр-княжат, и нам кажется, можно действительно наблюдать эту реакцию. Разумеется, во главе боярской партии в деле восстановления и оживления старых боярских преданий должны были стать старейшие, наиболее родовитые семьи. Такими были из Рюриковичей князья Шуйские, а из Гедиминовичей князья Голицыны. Еще при старой династии, как мы уже знаем, Шуйские почитались первыми из «принцев крови» в Москве. Как коренной восточнорусский род, Шуйские ставились выше «по отечеству» не только всех прочих Рюриковичей, но и старейших Гедиминовичей. Когда в 1590 году потомки Ивана Булгака, князья Иван Голицын и Андрей Куракин, попробовали местничаться с кн. Дм. И. Шуйским, то получили от царя Бориса жесткий ответ: «Что плутаете, бьете челом не о деле? Велю дать на отцов ваших правую грамоту князю Дмитрию Шуйскому!» Династические права Шуйских, вытекавшие из родового старейшинства, знали и в Литве. В 1605 году старик Замойский рассуждал, что и кроме названного царевича Димитрия есть законные наследники Московского царства: после прекращения бывшей династии права на престол, jure successiones haereditariae, переходят на дом Шуйских. Годом позже «освященный собор» московский официально писал, что В. И. Шуйский покойному царю Федору Иоанновичу «по родству брат». Сам же Шуйский полагал, что он принадлежал даже к старшей ветви того рода, от которого шла его младшая братия – бывшие московские цари: в своей подкрестной записи он высказывал не без остроумия, что его прародители были давно «на Российском государстве», а потом по старшинству своему получили Суздальский удел, «якоже обыкли большая братия на большая места седати», и оттого он теперь справедливо учиняется царем «на отчине» своих прародителей. Это было несколько высокомерно даже по отношению к династии Калиты, перед которой Шуйские умели быть послушны до того, что попали в «дворовые» или, иначе, в опричнину царя Ивана. В свою очередь, князья Голицыны первенствовали в Гедиминовичах. Они вели себя от старшего брата Наримонта (или Патрикея), тогда как другие видные роды московских Гедиминовичей, Мстиславские и Трубецкие, шли от «младших» Явнутия и Ольгерда. В своем Патрикеевом роду Голицыны были моложе Хованских, но колено Хованских захудало и держалось низко, а Голицыны всегда были «велики». Если Мстиславские, Иван и Федор, сидели в думе выше Голицыных, то это происходило не от преимущества «породы» Мстиславских, а от милости к ним Грозного, которой бояре иногда кололи глаза Мстиславским. Кроме того, со смертью Вас. Юрьев. Голицына в 1585 (7193) году в думе боярской семь лет не было никого из Голицыных по их молодости, что и отметил Флетчер, назвав всех Голицыных его времени юношами (youths al). Только в 1592 году было сказано боярство Ивану Ивановичу Голицыну, а в 1602-м его младшему двоюродному брату Василию Васильевичу. Когда подросла эта семья сыновей Василия Юрьевича Голицына и стали действовать братья Василий, Иван и Андрей, род Голицыных стал опять заметен и влиятелен, а личные свойства Василия Васильевича Голицына сделали его заметнейшим из бояр.

Так самими обстоятельствами намечались боярские семьи, которым должно было принадлежать первое место в рядах боярско-княжеской реакции в том случае, если бы такая реакция стала возможной. Очевидно, подозрительный Борис боялся ее возможности и угадывал ее вожаков. Покорных ему Шуйских, несмотря даже на свое родство с ними по жене, он всегда в чем-то подозревал. Говорят, что он следил за ними даже тогда, когда они были у него в милости, и подвергал допросам и пытке тех, кто их посещал. Как относился он к Голицыным, достаточно указывает уже то положение, в каком находился при нем В. В. Голицын. Вступление на престол Бориса застало этого князя на воеводстве в Смоленске; возвращенный на короткое время в столицу и возведенный в бояре, он затем был отправлен в Тобольск, где был воеводой в 1603–1604 годах. В сущности, Борис его держал в почетной ссылке, и, конечно, не из чувства доверия к нему[81]. Но в наших глазах большое значение имеет тот поразительный факт, что Борис не задумался послать всех этих подозрительных князей во главе войск против Самозванца. В походе 1604–1605 годов были Василий и Дмитрий Ивановичи Шуйские, Василий и Иван Васильевичи Голицыны, был и Ф. И. Мстиславский. Значит, Борис при всей своей осторожности не боялся, что эти бояре стакнутся с претендентом на его престол. Между тем существует известие, признаваемое многими за достоверное, что Борис обвинил в подготовке Самозванца именно бояр. Если захотим принять это известие, то нам следует его ограничить. Не князей «великой породы» заподозрил Борис в самозванческой интриге, а другой слой боярства, очевидно тот самый, который он подверг опале и ссылке в 1600–1601 годах. Подтверждение этому служит известный факт из боярских сношений с королем Сигизмундом при Самозванце. В начале 1606 года Самозванец прислал в Краков гонцом дворянина Ив. Безобразова. Отправив посольство от пославшего его «непобедимейшего императора», Безобразов передал королю через Гонсевского тайное поручение, данное ему от Шуйских и Голицыных. Эти знакомые нам бояре жаловались королю, что он дал им в цари человека низкого и легкомысленного, жестокого, преданного распутству и расточительности – словом, недостойного занимать престол. Бояре извещали короля, что они думают, как бы свергнуть этого царя и заменить его королевичем Владиславом. Если предполагать, что князья Шуйские и Голицыны в числе прочих бояр были причастны самозванческой интриге и участвовали в подготовке Самозванца, то каким наивно-дерзким должно было быть подобное обращение к королю! Как бы могли они говорить, а он слушать такие упреки и жалобы по поводу того, что «король им дал» низкого и дурного человека? Удивление бояр и смелость, с какой они высказывали это чувство перед Сигизмундом, становятся понятны лишь в том случае, если мы предположим, что круг Шуйских и Голицыных действительно был чужд затее с Самозванцем. В то время как в далеком Сийском монастыре старец Филарет, очевидно узнав «от всяких прохожих людей иных городов» о появлении и успехах Самозванца, уже с февраля 1605 года оставил жить «по монастырскому чину», стал «всегда смеяться неведомо чему», сердился на монахов и кричал им, что «увидят они, каков он вперед будет», – в то самое время князья-бояре водили войска на Самозванца, бились с ним, проливая даже свою кровь, прогнали его к Путивлю и сами еще не знали о себе, каковы они вперед будут. Очевидно, они в начале войны не сразу освоились с положением и, не зная Самозванца, не тотчас решили, что следует предпринять и как держаться в борьбе нелюбимого ими царя с неведомым царевичем.

Смерть Бориса положила конец нерешительности князей-бояр. Только что основанная Борисом династия не имела ни достаточно способного и годного к делам представителя, ни сколько-нибудь влиятельной партии сторонников и поклонников. Она была слаба, ее было легко уничтожить, – и она действительно была уничтожена. Молодой царь Федор Борисович отозвал из войска в Москву князей Мстиславского и Шуйских и на смену им послал князя М. П. Катырева-Ростовского и П. Басманова. Два Голицына, братья Василий и Иван Васильевичи, остались под Кромами. Перемены в составе воевод были произведены, вероятно, из осторожности, но они послужили во вред Годуновым. Войска, стоявшие под Кромами, оказались под влиянием князей Голицыных, знатнейших и виднейших изо всех воевод, и П. Ф. Басманова, обладавшего популярностью и военным счастьем. Москва же должна была естественно пойти за В. И. Шуйским, которого считала очевидцем углицких событий 1591 года и свидетелем если не смерти, то спасения маленького Димитрия. Князья-бояре сделались хозяевами положения и в армии, и в столице и немедленно объявили себя против Годуновых и за «царя Димитрия Ивановича». Голицыны с Басмановым увлекли войска на сторону Самозванца. Князь же В. И. Шуйский в Москве не только не противодействовал свержению Годуновых и торжеству Самозванца, но, по некоторым известиям, сам свидетельствовал под рукой, когда к нему обращались, что истинного царевича спасли от убийства; затем он в числе прочих бояр поехал из Москвы навстречу новому царю Димитрию, бил ему челом и, возвратясь в Москву, приводил народ к присяге новому монарху[82].

Так держали себя представители княжеской знати в решительную минуту московской драмы. Их поведение нанесло смертельный удар Годуновым, и В. В. Голицын даже не отказал себе в удовольствии присутствовать при последних минутах Борисовой жены и царя Федора Борисовича. Но одни бояре не могли бы, конечно, отдать Самозванцу ни войска, ни Москвы и не могли бы направить против Годуновых стихийного движения масс, если бы в недрах этих масс не было соответствующих течений. К сожалению, нет желательного количества данных для того, чтобы изучить эти течения. Измена войска под Кромами и восстание Москвы на Годуновых изображаются источниками не вполне отчетливо.

Мы уже знаем, в каком положении была рать Годунова под Кромами. Она устала от зимнего похода, много болела, теряла людей от побегов и отъездов и получала подкрепления посошными черными людьми. Боевая годность ее была сомнительна как от общего расстройства полков, так и от того, что в ней убывал лучший элемент – поместные дворяне центральных городов – и оставался элемент ненадежный – «ратные люди Северских городов, стрельцы, казаки и черные люди». Так именно изображали состав войска официальные данные 1608 года. Как бы ни была велика численность подобной армии, ее нельзя было считать сильным войском. Этот «flos et robur totius Moscoviae» (так величал эту армию иезуит Лавицкий) был настолько непригляден и слаб, что в его расстройстве надо видеть одно из побуждений измены Басманова. С другой стороны, в армии уже гнездилась измена: в отдельных лицах и частях войско было сильно деморализовано. Мы знаем даже имена перебежчиков, приносивших Самозванцу из полков московские вести: таков был, например, «сын боярский молодой арзамасец Абрам Бахметев», принесший Самозванцу первую весть о Борисовой смерти. У Ис. Массы читаем много подробностей о тайных пересылках под Кромами между осаждающими и осажденными, также между московским лагерем и Путивлем, где был Самозванец. Очень вероятно сообщение Массы, что Басманов, приехав к войску, каждый день рассылал по всему лагерю людей, чтобы выведать настроение рати, и убедился, что большинство уже на стороне Димитрия, а не Годуновых; тогда он стал искать средств передаться Самозванцу без пролития крови.

По описанию измены в летописи, дело было так, что воеводы Басманов, братья Голицыны и М. Гл. Салтыков провозгласили царем Самозванца «в совете» с «городами» Рязанью, Тулой, Каширой и Алексином, то есть по соглашению с детьми боярскими названных городов. Одна разрядная книга подтверждает это, указывая, что «своровали рязанцы и иные дворяне и дети боярские», именно «Прокофей Ляпунов с братьею и со советники своими из иных заречных (т. е. на юг от Оки) городов втайне вору крест целовали». И в другой разрядной говорится, что именно «рязанцы и украинные городы изменили и приложилися к расстриге». «Сказание о Гришке Отрепьеве» также на первом месте ставит «воинских людей рязанцев», а «Повесть 1606 года» присоединяет к ним еще «детей боярских новгородских». Наконец, Гонсевский свидетельствовал в 1608 году, что ему лично ржевские и зубцовские дворяне выражали в 1606 году живейшее удовольствие по поводу торжества Самозванца. Из всех этих указаний можно вывести то лишь одно заключение, что затея Голицыных и Басманова была сочувственно принята и поддержана отрядами детей боярских, принадлежащих к более высокому слою служилого класса, чем пограничная служилая мелкота. Помещики и вотчинники «больших статей», какими были, например, Ляпуновы на Рязани, впервые выступают здесь на поле действия всей массой, «городом», и выступают против Годуновых, а не за них, хотя, казалось бы, именно этим провинциальным служилым земледельцам Борис благоприятствовал всего больше. Напрасно будем мы искать в памятниках изложения мотивов, по которым дети боярские «своровали» под Кромами, «собрався, приехали к разрядному шатру, где бояре и воеводы сидели» и, повязав их, стали присягать царю Димитрию Ивановичу. Никто нам не объясняет поведения дворян. Имели ли они твердое понятие о том, что делают, или же полусознательно дозволили увлечь себя в смуту, доверяя своим вожакам и воеводам и искренно почитая Самозванца подлинным царевичем, – это остается в пределах простых догадок. Правдоподобнее, впрочем, второе предположение. Состояние умов в войске было так смутно, настроение так неопределенно, среди ратных людей обращались такие противоречивые слухи, что достаточно было одного решительного толчка, и вся масса готова была податься по данному ей направлению. Братья Голицыны и Басманов дали ей этот толчок через таких удобных для агитации людей, как Ляпуновы[83].

До той поры, когда Прокопий Ляпунов поднялся на степень борца за национальность, то есть до 1610 года, семья Ляпуновых не вызывает симпатий. Современник Грозного, Петр Ляпунов, с пятью сыновьями, Григорием, Прокопием, Захаром, Александром, Степаном и с племянниками Семеном, Василием и Меншиком были очень заметны в своем Рязанском краю. Рязань тогда отличалась очень постоянным и сплоченным составом служилого населения благодаря своему обособленному положению между «диким полем», болотными пространствами так называемой «мещерской стороны» и сплошными лесами Цны и Мокши. В этом углу давно обжились и перероднились, ссорились и мирились между собой зажиточные и многолюдные семьи детей боярских «выборных» и «дворовых»: Ляпуновых, Сумбуловых, Ржевских, Биркиных, Кикиных, Измайловых, Колеминых, Шиловских, Коробьиных, Осеевых и многих других. Хорошо поставленные в отношении служебном и землевладельческом, люди этого круга были притязательны и отличались гонором. В 1595 году один из Ляпуновых, Захар, был жестоко осужден за местнические претензии; в другой раз все Ляпуновы «родом» местничались с князьями Засекиными, с которыми их родня имела «недружбы многие про землю». Очень рано, еще в 1584 году, обнаруживается наклонность молодых Ляпуновых к смуте и самоуправству. Они вместе с Кикиными «пристали к черни», когда она после смерти Грозного встала на Богдана Бельского и пошла на Кремль. Есть интересные указания на близость Ляпуновых к «дворовому дьяку» Ивана Грозного, Андрею Шерефединову. Этот отъявленный негодяй и насильник, пользуясь личной близостью к Грозному, присваивал самым наглым образом чужие земли и чужих людей на Рязани, а пособником ему служил в этом деле Александр Ляпунов. Заметим, что осужденный и отставленный от дел после смерти Грозного Шерефединов оказался одним из первых сторонников Самозванца и был в числе убийц жены и сына Бориса. В 1603 году опять слышим о Ляпуновых: Захар Ляпунов был уличен в том, что посылал на Дон казакам «заповедные товары», то есть предметы вооружения и вино. За это он снова понес наказание, как и в 1595 году. Наконец, есть слух, что бояре тайно посылали какого-то племянника Прокопия Ляпунова к королю Сигизмунду с просьбой помочь Самозванцу. Весьма вероятно, что этого и не было на самом деле, но не лишено значения, что к подобному слуху возможно было привязать одного из Ляпуновых. Может быть, самого его к королю и не посылали, а, говоря старым языком, «имя его посылали». Итак, Ляпуновых видим против Бельского, который был приятелем Бориса, и Ляпуновых видим в некоторой близости с Шерефединовым, который Годуновым был удален от двора. Соображая эти обстоятельства, можем заключить, что Ляпуновы при Борисе должны были чувствовать себя не особенно удобно. Строгие же наказания, которым, без сомнения, подвергли Захара Ляпунова, должны были озлобить его род против Годуновых. Отсюда можно объяснить решимость Ляпуновых изменить правительству Федора Борисовича[84].

Прокопий Ляпунов среди рязанских детей боярских играл большую роль, потому что был на первом месте в числе окладчиков Окологородного стана на Рязани. За ним, как за избранным и доверенным лицом, должна была пойти вся дружина рязанцев не только Переяславля-Рязанского, но и других рязанских городов, например Ряжска, где у Прокопия были также знакомцы, даже обязанные ему поручительством по службе. Когда же рязанцы вошли в «совет» к Басманову и Голицыным, за ними легко увлеклись служилые люди и других южных городов. По картинному описанию Ис. Массы, когда заговорщики 7 мая бросились на воевод и стали переходить через р. Крому на соединение с гарнизоном Кром, то в лагере поднялся ужасный беспорядок: «Никто не знал, кто был врагом, кто другом; один бежал в одну сторону, другой – в другую, и вертелись как пыль, вздымаемая вихрем». Далеко не все были посвящены в замысел изменников. Князь Андрей Телятевский до последней минуты не бросал «наряда», то есть порученной ему артиллерии, и убежал в Москву, когда понял, что изменники осилили. Отряд немецкой конницы также готов был к бою, не желая изменять Годуновым. Пораженные неожиданным предательством, различные части войска теряли порядок и бросались в бегство. До самой Москвы бежали растерянные люди, и «когда их спрашивали о причине такого внезапного бегства, они не умели ничего ответить». И многие из тех, кто остался под Кромами служить новому царю Димитрию, знали столь же мало о положении дел и жалели, что не ушли. Большинство ратных людей в перевороте сыграло пассивную роль и желало только того, чтобы окончить долгий и трудный поход. Уведомленный об этом, Самозванец не замедлил распустить войско. Тотчас как узнал он о сдаче московской армии, он послал под Кромы из Путивля князя Бориса Михайловича Лыкова, давнишнего друга Романовых, женившегося впоследствии на одной из дочерей Никиты Романовича. Князь Лыков приводил ко кресту ратных людей под Кромами на верную службу новому царю, а затем объявил милостивое разрешение царское войску разъезжаться по домам, «потому что оно было утомлено»; только «главнейшей части войска» он приказал ожидать его под Орлом. По получении грамоты Самозванца множество народа, говорит Масса, отправилось домой, даже не видав того царя, которому они только что присягнули и из-за которого столько натерпелись. Осторожнее казалось уйти подальше от событий столь загадочных и странных. Нельзя не заметить, что некоторая осторожность не покидала даже самих вожаков измены: по сообщению летописи, князь В. В. Голицын, а по сообщению Массы, Басманов приказали себя связать, как связан был И. И. Годунов в то время, когда дети боярские «приехали к розрядному шатру» с изменой. Это сделано было, «хотя у людей утаити», затем, чтобы на воевод не пало подозрение в соучастии. В такой предусмотрительности видна не одна боязнь, что замысел может окончиться неудачей. Воеводы рисковали, что Самозванец, получив их в свои руки связанными, не поверит их добровольному переходу на его сторону. Но им в ту минуту больше хотелось избавиться от Годуновых, чем доставить торжество тому, кого они не знали и в кого, может быть, сами не уверовали. Не суда Годуновых или Самозванца они боялись при измене, а общественного мнения, которое могло и не быть на стороне победившего Самозванца[85].

Так передалось претенденту московское войско. После 7 мая только гарнизон Калуги да стрельцы у Серпухова оказали некоторое сопротивление авангарду Самозванца. Сам же он с торжеством шел из Путивля к столице на Орел и Тулу, как раз через уезды тех украинных городов, дворяне которых передались ему под Кромами. Еще в Путивле прибыл к нему князь И. В. Голицын со свитой в тысячу человек бить челом «именем всего войска». В дороге встретили его сперва М. Г. Салтыков и П. Ф. Басманов, затем князь В. В. Голицын и один из Шереметевых. В Туле же и в Серпухове явились к нареченному царю Димитрию Ивановичу, как представители признавшей его столицы, братья Василий, Дмитрий и Иван Ивановичи Шуйские, князья Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский, словом, цвет московского боярства. Они явились с придворным штатом и запасами, и Тула на несколько дней обратилась во временную резиденцию уже царствующего царя Димитрия. Под Серпуховом для Самозванца были устроены те самые походные шатры, в которых за семь лет пред тем и на том же месте величался Борис; тогда эти шатры, имевшие вид «снеговидного города», поразили Ивана Тимофеева, теперь ими восхитился Борша, описавший их в таких же выражениях, как и впечатлительный Тимофеев.

Окруженный войсками и двором, Самозванец уже издали стал распоряжаться Москвой. Он послал туда войско под начальством Басманова, а для управления делами отправил князя В. В. Голицына и с ним давно знакомых Самозванцу князя Вас. Мосальского-Рубца и дьяка Богдана Сутупова. Эти последние в 1604 году сдали Самозванцу Путивль и затем снискали его доверие, управляя в Путивле делами во время долгой стоянки там Самозванца. Из названных четырех лиц составилась комиссия, которой новый царь приказал «ведать Москву» и приготовить ее к царскому прибытию. С приездом в столицу этой комиссии в государстве настал окончательно новый правительственный порядок. Нареченному царю Димитрию вместе с военной силой стал служить и весь правительственный механизм.

Какое же положение дел застали в Москве новые административные лица?

Вскоре же после кончины Бориса, когда вопрос о дальнейшей судьбе московского престола сам собой вырастал перед грубыми и неискусными умами московской толпы, а слухи о Самозванце все более и более раздражали ее любопытство, уличная чернь отложила прежнюю сдержанность, стала обнаруживать беспокойство и волновалась. Она громко выражала желание видеть мать царевича Димитрия, инокиню Марфу, говорила о необходимости возвратить в Москву «старых вельмож», знакомых с событиями 1591 года, иначе говоря, Нагих. Народ желал иметь точные сведения о действительной судьбе углицкого царевича, а правительство не решалось их дать, опасаясь, что лица, близкие к углицкому делу, могут извратить его обстоятельства в пользу Самозванца, если станут говорить о деле с толпой. Из этих лиц на одного В. И. Шуйского считали возможным положиться и потому выпустили его к толпе. Он объяснял народу, что настоящего царевича действительно похоронили на Угличе и что взявший на себя его имя есть самозванец. Не знаем, сильно ли это подействовало на слушавших и действительно ли князь Василий потом в частных беседах говорил противоположное, но, во всяком случае, про эти уверения Шуйского забыли, когда беглецы из-под Кром принесли громовую весть об измене войска и бояр. Деморализация военной толпы передалась толпе уличной, страх бежавших заразил москвичей. В то время, когда одни сообразили, что нет более правительства и что они остаются, до поры до времени, на своей воле, другие почувствовали, что нет более порядка и надобно самим думать о своей безопасности и целости. Малейшая тревога разнуздывала одних и повергала в панику других. Когда прошел слух, что знаменитый атаман Корела стоит с казаками недалеко от Москвы, власти приказали возить пушки к стенам и валам. Делалось это очень вяло, и толпа издевалась над военными приготовлениями, а зажиточные люди спешили прятать свое добро, одинаково боясь и казаков Корелы, и московской уличной черни. Зловещий признак социального междоусобия вставал над Москвой в эти дни политической безурядицы, и постороннему наблюдателю представлялось, что служилое и торговое население Москвы «чрезвычайно боялось бедной разоренной черни, сильно желавшей грабить московских купцов, всех господ и некоторых богатых людей». Этот внутренний враг, толпившийся на московских площадях и рынках, для общественных верхов казался даже горше наступавшего на Москву неведомого победителя.

Неопределенность положения тяготила особенно потому, что от победителя не было вести. Грамоты Самозванца не доходили до населения, ибо их успевало перехватывать правительство Годуновых. Только 1 июня, стало быть, недели через три после известий о сдаче армии Самозванцу, московские люди услышали впервые милостивое обращение к ним нового царя. Его грамоту гонцы Г. Пушкин и Н. Плещеев успели разгласить в подмосковном Красном селе, большом и богатом, похожем на город. Красносельцы толпой, с которой не могла справиться годуновская полиция, проводили гонцов в самую Москву. Народные массы слушали их грамоту на Красной площади и склонились на сторону нового царя. Бояре дали увлечь себя в народном потоке, и Годуновы пали. В успехе нового царя одни видели торжество правды и Божий суд над домом Бориса, другие – только выход из тяжкого кризиса, третьи же – повод к тому, чтобы проявить наболевшее чувство злобы на «сильных» людей, на произвол их и обиды, на тяготившие последствия общественного неравенства. По меткому выражению Ис. Массы, в это время каждый мог скоро отыскать своего врага.

Вместе с низвержением правительства по всей Москве весь день происходил грабеж: грабили не одних Годуновых и их близких, но и людей далеких от правительства и ни к чему не причастных, например служилых и торговых немцев. Арестом Годуновых и водворением их на старом годуновском дворе руководили вельможи, взявшие дела в свои руки, грабежом же занималась чернь, у которой явился подстрекатель из числа тех же вельмож, именно Б. Бельский, допущенный в Москву после смерти Бориса. Так верх и низ московского населения произвели переворот 1 июня, после чего боярство двинулось навстречу царю Димитрию, а прочее население стало готовиться к приему царя в столице[86].