Борьба была окончена. С торжеством Самозванца, однако, не обеспечивалась дальнейшая судьба престола и не водворялся порядок в государстве. Боярство отнюдь не могло примириться с властью Самозванца, в царственное происхождение которого оно никак не могло верить. В. И. Шуйский откровенно высказывал, что Самозванца признали царевичем только для того, чтобы свергнуть Годунова. Когда же Бориса с его домом не стало, миновала необходимость и в службе Самозванцу. Служить ему было тяжело еще и потому, что новый царь не привлекал к себе своим обращением. Первое же знакомство с его личностью и приемами в Туле в мае и июле 1605 года оказалось для бояр очень неприятным. К Самозванцу привезли «повинную» от Москвы бояре князья И. М. Воротынский и А. А. Телятевский и с ними «всяких чинов люди». Столичное посольство было принято новым царем одновременно с новопришедшими донскими казаками. Царь позвал казаков к руке «преже московских боляр», а казаки при этом «лаяли и позорили» их. После такого публичного бесчестья Самозванец еще раз призвал к себе бояр и сам их бранил («наказываше и лаяше, якоже прямый царский сын»); некоторых же из них, даже самого Телятевского, послал за что-то в тюрьму. Конечно, не Воротынскому и не Шуйским с Голицыными было терпеть такое обхождение от неведомого им проходимца. Решая передать ему государство, они ждали, что он воздаст им за это подобающую честь и благодарение и что он поймет и соблюдет надлежащее положение в стране титулованной знати. Но они увидели с первых же минут, что имеют дело с человеком, которому чужды политические традиции и житейский такт. Самозванец не понимал ни того, чем он обязан московским князьям, ни того, какое положение они желают создать или, вернее, возвратить в государстве.

Особенно раздраженными и нетерпеливыми оказались Шуйские. Трудно понять причины той торопливости, с какой они постарались отделаться от нового царя. Но, во всяком случае, их отношение к вопросу о подлинности или самозванстве воцарившегося монарха было так щекотливо и сложно, что неизбежно должно было портить их положение при этом монархе. В. И. Шуйский еще так недавно свидетельствовал в Москве о том, что он похоронил настоящего царевича в Угличе, а что во имя его идет «расстрига». Как мог он объяснить свои слова Самозванцу, которому он потом принес присягу? И как мог Самозванец довериться такому боярину, который на его глазах круто переменил свои речи о нем самом и который слишком много знал о настоящем царевиче и мог и вперед злоупотреблять этим знанием? В то время как другие виновники переворота, Голицын и Басманов, получили на первых же порах служебные поручения от Самозванца и, как его доверенные лица, поехали перед ним в Москву, Шуйские оставались в стороне. Это было последствием их поведения и, может быть, причиной той поспешности, с какой они стали агитировать против нового государя. Им было основание опасаться, что при перемене придворных лиц и влияний не им достанется первое место в правительстве, а между тем они притязали на него. Переворот 1 июня устранил тот порядок, которым они тяготились, но не создал такого порядка, какого они желали. Незачем было, с их точки зрения, терпеть новое положение вещей, и опасно было в интересах их семьи дать ему утвердиться. Вот почему Шуйские очертя голову бросились в агитацию, возбуждая московское население против нового царя, еще не успевшего приехать в свою столицу. Неизвестно точно время, когда уличили и судили Шуйских, но, во всяком случае, все дело Шуйских, до «казни» князя Василия и до ссылки всей семьи опальных князей, протекло в летние месяцы 1605 года, точнее, в первую половину лета. Письмо иезуита Лавицкого из Москвы, датированное 14 июля нового стиля, уже излагает не только вины Шуйского, но и суд над ним на так называемом «соборе» (in maximo consessu senatorum etiam spiritualium cun caeteris aliis) и относит казнь его, отмененную в последнюю минуту, к 10 июля по новому стилю, то есть к 30 июня по старому. В июле Шуйские были уже сосланы в галицкие пригороды. Если мы примем эту дату и вспомним, что 1 июня произошло свержение, а 10-го умерщвление Годуновых и что только 20 июня Самозванец приехал в Москву, то убедимся, что Шуйские необыкновенно спешили и что все «дело» их заняло не более десяти дней. Очевидно, они мечтали не допустить «расстриги» до Москвы, не дать ему сесть на царстве. Разумеется, их предприятие не могло иметь успеха и должно было казаться предосудительным и странным. В Москве никто еще не имел времени убедиться в справедливости того, что говорили Шуйские, – что новый царь не царевич, а расстрига и что он хочет «до конца разорить» православную веру. Не мудрено, что им пока никто не поверил и на пресловутом «соборе», который успели собрать менее чем в десять дней, никто им не «пособствовал»: «ни власти, ни из бояр, ни из простых людей, все на них же кричаху»[87].

Разрыв с Шуйскими и опала на них повлекли за собой и другие опалы и казни. Источники, говоря о лицах, которых коснулся розыск, рассказывают, что Шуйских выдала болтовня «без рассуду» близких к ним торговых людей, между прочим, известного в то время «церковного и палатного мастера» Федора Коня (или Конева); называется также имя казненного смертью Петра Тургенева; отмечается, что большинство подозреваемых принадлежало к духовенству. Если даже признать преувеличенным слух о том, что при самом начале правления нового царя «обыкновенно ночью тайно пытали, убивали и казнили людей» и что «каждый день то там, то здесь происходили казни», все-таки нельзя не заметить, что новое царствование началось не гладко и не вполне милостиво. Все слои московского населения испытали на себе, что «великий государь» не всех одинаково жалует, как обещал, «по своему царскому милосердному обычаю». С другой стороны, «великий государь» слишком жаловал тех, кого Москва не любила и боялась. С ним в Москву пришли казаки и польские роты и приехали польско-литовские паны вроде князя Вишневецкого. Весь этот народ имел претензию думать, что именно ему москвичи обязаны восстановлением династии, а новый царь – своим престолом. Поведение пришлецов было надменно и грубо, нравы распущенны. Москвичи оскорблялись предпочтением, которое оказывалось иноземцам, и свободой, с какой держал себя в Москве чужой люд. Правда, царь Димитрий скоро распустил свое воинство и расплатился с ним, но на смену ушедшим являлись в Москву новые выходцы искать торговых барышей или придворных милостей. Царь всегда бывал окружен чужеродными гостями и иностранной стражей. Народ, видавший приготовления к казни крамольника В. Шуйского, понемногу стал думать, что это был не крамольник, а провидец и страдалец за веру и правду. Можно полагать, что вопреки уверениям иностранных современников, выхвалявших Самозванца, его личность и дела не приобрели особой популярности у москвичей. А весной 1606 года нашествие поляков на Москву ради свадьбы Самозванца и Марины и вовсе отчуждило московское население от нового двора. Интересно указание в письме Бунинского к Самозванцу, в январе 1606 года, что даже такие невеликие люди, как Борша и Хрипунов, говорили между собой, будто на Москве уже точно дознались, что царь Димитрий не настоящий царь; подобные разговоры между москвичами были в ходу, стало быть, еще за полгода до свержения Самозванца[88].

Если московская толпа имела свои поводы к недоумению и неудовольствию, то у знати были свои особые причины чувствовать себя неудовлетворенной новым порядком. Самозванец поставил себя очень определенно по отношению к боярству. Он всячески показывал свое благоволение к названной своей родне: вернул из ссылки и возвысил Нагих, проведя в думу братьев и дядей своей мнимой матери Марфы Федоровны. Далее, Богдана Бельского, имя которого давно было связано с именем угличского царевича, Самозванец пожаловал в бояре, хотя и предпочел услать его на воеводство в Новгород, а не держать около себя. Наконец, он последовательно стремился восстановить прежнее положение известного нам боярского круга, разбитого царем Борисом. Романовы были возвращены из мест заточения. Старец сийский Филарет с весны 1606 года обратился в митрополита Ростовского; Ивану Николаевичу Романову сказано было боярство; даже прах умерших в ссылке Романовых возвращали для погребения на родине. «Великий дьяк» В. Щелкалов избыл своей опалы и был произведен в окольничие. Словом, возрождалась к новым успехам та среда дворцовой знати, от которой всю вторую половину XVI века терпели московские княжата. Самозванец даже вспомнил Головиных и как будто желал их вознаградить за опалу 1584 года быстрым возвышением Ивана и Василия Петровичей Головиных до сана окольничего. Ласкал он и князя Ф. И. Мстиславского, подарив ему старый Царев-Борисов двор в Кремле. Легко понять, что должны были чувствовать убежденные представители княжеско-боярских традиций при таком возрождении «аристократии времен опричнины». Только что уничтоженный боярской реакцией порядок возникал заново, а вожаки реакции отстранялись от дел, которыми так недавно, казалось, владели. Шуйские были в ссылке. Голицыны стали вовсе не заметны в шуме Самозванцевых утех и затей. На убылые места годуновской родни во дворце Самозванца являлись не великородные князья, а люди низшего слоя – Басманов, князья Масальские, князь Татев, даже столь неродословные дельцы, как дьяки Аф. Власьев и Б. Сутупов, дворянин М. Молчанов и думный дворянин Гр. Микулин, попавший в думу из стрелецких голов. Во дворце Самозванца формировался такой правительственный круг, который по своей пестроте и демократичности мог с большим успехом поспорить с «опришнинской» компанией Грозного. Самозванец, кажется, и сам чувствовал, что должен быть осторожнее с родовитым боярством, с которым он стал так далек. Во-первых, он возвратил в Москву Шуйских всего через четыре-пять месяцев после их ссылки. Конечно, им руководило в данном случае не легкомысленное великодушие, в котором его льстиво упрекал Бучинский, а необходимость уступить предстательству «некоторых сенаторов» (za przyczyna niektorych senatorow) и даже самой царицы-матери. Во-вторых, он пытался сблизить и даже породнить своих близких, родственников и друзей, с вельможами, которые, по выражению Ис. Массы, были нейтральны, то есть не принадлежали к его кругу. Нечего и говорить, что все подобные старания остались безуспешными. Шуйские, как только вернулись в Москву из галицких пригородов, послали заодно с Голицыными известного уже нам Ивана Безобразова к королю Сигизмунду с тайными речами о свержении Самозванца, а князь Мстиславский, обласканный Самозванцем, не задумался пристать к заговорщикам, когда они бросились на Кремлевский дворец[89].

Так, те самые элементы московского населения, которые произвели 1 июня переворот в пользу Самозванца, готовы были через несколько месяцев восстать против поставленного ими царя и окружающих его своих и чужих «тайноглагольников».

К ним прибавился и еще один враг «расстриги» – духовенство. Оно с особенным вниманием должно было ловить все слухи о том, что Самозванец находится в сношениях с папой и вообще близок с иноверцами. Присутствие в Москве людей иных исповеданий, уверенная смелость их поведения, посещение ими православных церквей и недостаток уважения к святыне волновали и возмущали блюстителей московского правоверия. За попустительство и личный либерализм в сфере обряда и внешнего культа Самозванец получил репутацию еретика, главной целью которого якобы было ниспровержение православия в государстве. Отобрание в казну некоторых участков церковной земли в самой Москве, поборы с монастырей – причем с одного Троице-Сергиева монастыря взято было 30 тыс. рублей – поддерживали убеждение во враждебном отношении царя к церкви. Духовенство считало подвигом благочествия всякую оппозицию «расстриге» и окружало блеском агиографической легенды всякое проявление личной стойкости в столкновениях русских людей с неправославным монархом. Пастыри церкви Гермоген Казанский и Феодосий Астраханский, знатный «первострадалец» князь Василий Шуйский и смиренный Тимофей Осипов, «муж благочестив образом и нравом», одинаково представлялись «доблими мучениками» и поборателями по вере за то, что смело отстаивали свои мнения перед Самозванцем. Духовенство, несомненно, не отказало бы в своем благословении всякому, кто «дерзнул» бы на «расстригу».

Надобен был лишь вождь и руководитель, чтобы сплотить недовольных и организовать восстание. С осени 1605 года Шуйский вторично взялся за это дело или, вернее сказать, обстоятельствами был поставлен в центре движения. Он уже первой весенней попыткой приобрел ореол «первострадальца», и в глазах толпы его поведение было прямее и, так сказать, героичнее поведения всякого иного боярина, Мстиславского, Голицыных и прочих. Голова его лежала на плахе: этого одного было достаточно, чтобы снискать уважение патриотов. Затем, Шуйские имели большие связи в разных кругах общества. Летопись не раз указывает на близость к Шуйским московских купцов; в виде догадки заметим, что эта близость образовалась по старинной вотчинной оседлости князей Шуйских. Они имели вотчины в Клязьминском краю, в том районе, где сельские поселения достигли большого развития и отличались напряжением торгового оборота и разнообразием производительного труда. Население их вотчин связано было с московским рынком и связывало с ним своих вотчинных «государей». Насмешливое прозвище, данное в народе князю Василию Ивановичу Шуйскому, «шубник» произошло от шубного промысла, который был развит в старых вотчинах его рода, Шуйском уезде, откуда произошла и самая фамилия Шуйских. Могли Шуйские рассчитывать, кроме собственно московского населения, и на помощь иногородцев. Есть указания, что они сумели «присовокупить» к своему совету детей боярских новгородских и псковских, которые и сыграли в восстании деятельную роль. Один, правда мутный, источник сообщает вероподобное известие, что Шуйские стянули в Москву своих «людей» из разных вотчин. Наконец, за Шуйскими пошли и воинские отряды, расположенные временно под Москвой для дальнейшего «польского» похода в Елец; может быть, в их числе и были те 3000 новгородцев, о которых упоминает Масса[90].

Для того чтобы собрать народ и подготовить его к согласному действию, необходимо было время. Подготовка восстания началась еще в конце 1605 года, как видно по времени обращения бояр к королю через Ивана Безобразова и по январскому письму Яна Бунинского к Самозванцу. С начала же 1606 года Самозванец уже стал ловить признаки народного брожения. Ночью 8 января произошла ночная тревога в его дворце; было мнение, что переполох был вызван покушением на жизнь Самозванца со стороны известного нам А. Шерефединова. В Великом посту, который в 1606 году начался 3 марта, московские стрельцы «поговорили» про Самозванца, что он разоряет их веру, и стала «мысль быти в служилых людях в стрельцах, якобы им к кому было пристать». Эта мысль стала известна Басманову, начальнику стрельцов. Поговорившие стрельцы были схвачены и избиты своими же товарищами, которым выдал их Самозванец для расправы. Голова стрелецкий Гр. Микулин за усердие в искоренении измены был пожалован в думные дворяне, а в то же время (29 марта) слепой великий князь Симеон Бекбулатович был послан из Москвы в Кириллов монастырь с приставами и с особой о нем грамотой. Самозванец, очевидно считая Симеона за такое лицо, к которому могли или хотели «пристать», приказывал его постричь в монахи и «покоить» в монастыре так же, как ранее покоили там ссыльного старца Иону Мстиславского. Через месяц после стрелецкой смуты приезд слишком большого количества гостей из Речи Посполитой на свадебные торжества Самозванца не понравился населению Москвы. Слишком свободное и шумное, порой даже наглое поведение вооруженного «рыцарства» раздражало москвичей настолько, что в «рядах» полякам перестали продавать порох и свинец «для того, чтобы веселые гости постоянными выстрелами не тревожили народа и не нарушали общего спокойствия». Самый чин свадебных церемоний и пиров, не вполне обычный, не согласованный с требованиями московской порядочности и степенности, возбуждал народное негодование, тем более что на царскую свадьбу в Кремль простого народа и не пустили. Сильная стража пропускала в ворота только служилых людей да иноземцев. Если раньше заговорщикам надо было искусственно возбуждать народ против «расстриги», то после женитьбы царской, наоборот, бояре могли опасаться, что народное буйство испортит их расчеты и вскроет прежде времени их замыслы. С 12 мая народ начал волноваться всей массой, и все последующие дни Самозванец получал донесения об этом от офицеров своей стражи. Предостережения шли и от польских послов, бывших тогда в Москве; для послов опасность казалась настолько явной, что они уже с 15 на 16 мая всю ночь содержали свои караулы на Посольском дворе. Самозванец же в непонятном ослеплении считал свои власть и безопасность совершенно прочными, думая, по выражению Палицына, что он «всех в руку свою объят, яко яйце»[91].

Однако удар ему был нанесен очень скоро. Утром 17 мая до 200 бояр и дворян ворвались в Кремль и кинулись во дворец. Это были руководители заговора. Они распространили слух, будто бы паны режут бояр («рапу boiar dumnych cleka»), и народная масса частью бросилась в Кремль на помощь заговорщикам, частью же была направлена на дома, в которых жили поляки и литва. В убийствах и грабеже иноземцев принимала участие главным образом уличная толпа, московское простонародье. Когда заговорщики, убив Самозванца, получили возможность вмешаться в уличный беспорядок, они старались унять толпу, охранить осажденных поляков от дальнейшей опасности и взять их в свою власть и опеку. На улицах появились князья Шуйские, Мстиславские, Голицыны, бояре И. Н. Романов, Ф. И. Шереметев, окольничий М. И. Татищев. Они везде водворяли порядок, разгоняли толпы буянов, ставили к польским домам для охраны отряды стрельцов, отправляли сдавшихся им иноземцев в безопасные от народных покушений дворы. Словом, они объявили себя временным правительством и добились повиновения. Их слушались стрелецкие войска; под их руководством стала действовать администрация: Земский двор – московское градоначальство – отыскивал уцелевших от погрома иноземцев, вел им списки и возвращал их на Посольский двор или их господам или же давал им казенный приют до высылки на родину. Порядок восстановлялся, хотя и не сразу. По замечанию поляков, в Москве тогда чернь была сильнее бояр, как и вообще бывала она сильнее во время бунтов[92].

Через два дня после смерти царя Димитрия из среды боярского правительства избран был в цари князь В. И. Шуйский. Род Рюрика снова занимал престол в лице старшего из своих великорусских представителей. Боярско-княжеская реакция в Москве, овладев политическим положением, возвела на царство своего родовитейшего вожака.

Вступлением царя Василия Ивановича «по коленству своему» на престол «великого Российского царствия прародительской его царской степени» закончился первый период московской смуты, который мы назвали династическим. Дальнейшая борьба между царем Василием и его врагами, спорившими с ним за престол и власть, велась, как увидим ниже, не столько за династические права претендентов, сколько за торжество того общественного порядка, какого желали их сторонники. Поэтому-то ожесточенная война за Димитрия с царем Василием была возможна и при том условии, что самого Димитрия не существовало, даже при том условии, что в его существование верили не все борцы его стороны.

В начале рассмотренного периода наше внимание держалось в сфере дворцовых отношений и было обращено на группировку отдельных лиц высшего правительственного и придворного круга. Затем мы перенесли наше изучение от центра государства на его южные границы и от общественных вершин на украинные массы и их увлечение Самозванцем. Такое раздвоение интереса обусловлено свойствами государственного кризиса, в котором одновременно развивались два процесса. Верхние слои общества переживали последствия опричнины: здесь, взамен разгромленного Грозным княжеско-боярского круга, формировалась новая аристократия служебно-дворцового характера и происходили столкновения отдельных лиц и кружков за придворное преобладание. Внизу народные массы, не имевшие сил снести возложенные на них государством тяготы, пришли в движение, бродили и искали выхода своему недовольству. Прекращение династии Калиты открыло новой московской аристократии дорогу к трону и перессорило ее на вопросе о том, кто будет наследовать престол царя Федора. В борьбе за престол эта аристократия была разбита Годуновым, но успела противопоставить царю Борису пагубную для него идею самозванщины. Когда эта идея воплотилась в названного «царевича Димитрия Ивановича», бродившие массы нашли удовлетворение в поддержке этого царевича и в борьбе за него с московским правительством. Именно население «Польской» и Северской украйны Московского государства, а не польско-литовское войско доставило победу Самозванцу. Однако победой Самозванца воспользовалась не эта среда украинных людей, а вновь образовавшаяся реакционная партия бояр-князей. Сначала она увлекла на сторону Самозванца высшие разряды московского войска под Кромами и открыла царю Димитрию путь в столицу. Потом, свергнув этого царя Димитрия путем уличного переворота при сочувствии духовенства и столичного населения, она образовала в Москве временное правительство олигархического характера. Последним выражением торжества реакционной партии было воцарение князя Василия Шуйского, вожака олигархов.

Однако такой исход борьбы должен был озадачить и озлобить народные массы, принимавшие участие в предшествовавших движениях. Они вправе были ждать от Самозванца, как воздаяния за оказанную ему помощь, льгот и облегчений, а вместо того они увидали водворение в государстве боярской власти, им очень мало приятной. В следующей главе мы увидим, как они отнеслись к этому неожиданному для них факту.