Дворцовая смута, рассмотренная нами, развивалась, как мы видели, в сфере придворной, в тесном кругу царского родства и свойства. Она не имела непосредственного отношения ни к одной из сторон знакомого нам общественного кризиса, не затрагивала пока ни одного общественного слоя в его главнейших нуждах и интересах. Если задавленная Грозным аристократия и знала о дворцовых неурядицах, если даже отдельные княжеские семьи и принимали участие в интригах, то все-таки Смута пока не трогала боярства в его целом и не поднимала старых, волновавших боярство вопросов об отношениях монарха и знати и о княжеском землевладении. Те бояре, которые ввязались в дворцовую борьбу, действовали во имя личного или семейного интереса, а не по сословным побуждениям. Прочее же общество, вероятно, очень мало было посвящено в придворные дела и отношения и знало о боярских ссорах по слухам, часто мало достоверным, даже мало вероподобным. Вспомним, какие басни, благодаря этим слухам, попадали в хроники современников-иностранцев, писавших о московских делах. Если московская толпа и вовлекалась иногда в уличное движение, как это было в 1584 и 1587 годах, то она действовала без всякого разумения настоящей обстановки и отношений и мгновенно остывала, когда устранялся ближайший повод движения. В таких уличных движениях пока нет и признаков тех тем, которые волновали в исходе XVI века служилую и тяглую массу. Московская толпа в те годы бывала простой игрушкой в руках смутьянов.

Самозванцу первому было суждено поднять народные массы в более или менее сознательном движении и передать этим массам решение вопроса о судьбах престола. С его появлением Смута перестает быть дворцовой, хотя и остается пока смутой династической, предметом которой служит только вопрос о преемстве престола. Народные массы встают за царевича, чтобы возвратить ему отнятые Борисом права, но они еще мало помышляют о собственном интересе и об удовлетворении собственных нужд. Общественные стремления еще не проснулись в них. Привычная воинская организация, в которой действовали тогда русские люди, подчиняет их вожакам и предводителям и обращает их в такое орудие борьбы, которое посильно и послушно служит тому, кому верит. Когда воинская масса стала верить Самозванцу более, чем Годунову, она доставила ему победу и царство и, пожалуй, была бы готова обратиться к прежнему покою, если бы дальнейшие события не продолжали ее колебать.

Для нашей цели нет ни малейшей необходимости останавливаться на вопросе о личности первого Самозванца. За кого бы ни считали мы его – за настоящего царевича, за Григория Отрепьева или же за какое-либо третье лицо, – наш взгляд на характер народного движения, поднятого в его пользу, не может измениться: это движение вполне ясно само по себе. Однако, чтобы не оставаться перед читателем с закрытым забралом, мы не скроем нашего убеждения в том, что Самозванец был действительно самозванец, и притом московского происхождения. Он олицетворил собой идею, бродившую в московских умах уже во время царского избрания 1598 года, и, снабженный хорошими сведениями о прошлом подлинного царевича, очевидно, из осведомленных кругов, мог достичь успеха и пользоваться властью только потому, что его желали привлечь в Москву владевшие положением дел бояре. Но, с другой стороны, бояре могли это сделать только потому, что Самозванец имел православно-русский облик и народу казался своим, московским человеком. Если подготовку Самозванца можно приписывать тем боярским домам, во дворах которых служивал Григорий Отрепьев, то успех и окончательное торжество Самозванца должно относить уже не на счет только этого круга бояр, а на счет вообще всех тех боярских и иных кружков, которые стали стремиться к политической деятельности в государстве, потерявшем с династией и устойчивость политического порядка. Мы в этом убедимся из дальнейшего изложения.

В конце апреля 1604 года Самозванец явился из Кракова в Самбор, определив свои отношения к королю Сигизмунду и папскому престолу. Для него открылась возможность гласно готовиться к походу на Москву. Он вербовал войска и подготовлял через своих агентов умы пограничного населения к восстанию против Бориса за истинного царевича. Его грамоты – «прелестные письма», как их тогда называли, – давно уже распространялись в Московском государстве, несмотря на пограничные строгости. Литовские люди провозили их через границу в мешках с хлебом, прятали в лодках, «листы тайные ношивали» и те московские люди, которые часто «хоживали» через границу скрытым образом. Сношения самборского претендента с московскими областями привлекали к нему выходцев из Московского государства. По одному известию, около Самозванца еще до похода его на Бориса было уже до 200 московских людей, которые съехались к нему «из розных городов». Посылал Самозванец и на Дон извещать о себе казаков, есть указание, что с такой целью ездил, между прочим, некто Свирский, действительно служивший Самозванцу, как мы знаем из переписки последнего с Мнишеком. От казаков с Дона пришли к Самозванцу сначал ходоки и застали его еще в Кракове, затем в самом начале его похода вблизи Львова и Самбора к нему явилось казацкое посольство и привело к Самозванцу посланного Борисом на Дон дворянина Петра Хрущева. Насчитывая в своих рядах до 10 тыс. человек, казаки обещали присоединиться к Самозванцу всей массой. Часть их, тысячи две, встретила Самозванца еще на правом берегу Днепра, остальные как увидим ниже, образовали особый отряд, действовавший восточнее остальных войск Самозванца. Московские выходцы и донские казаки составляли одну, и притом, с военной точки зрения, не лучшую часть маленькой армии претендента. Другая часть представляла собой небольшой, немногим больше тысячи человек, отряд польской шляхетской конницы, навербованной Мнишеками вопреки предостережениям Замойского. Эта конница имела правильное устройство, делилась на роты и находилась под командой избранных «рыцарством» гетмана и полковников. Наконец, Самозванец имел полное основание рассчитывать на помощь и со стороны запорожского казачества: действительно, большой отряд запорожцев пришел в его лагерь уже значительно позже начала кампании.

Как видно, Самозванец составлял свое войско с такой же неразборчивостью, с какой искал и выбирал личных покровителей и помощников. Коренной московский человек и рядом с ним шляхтич, презиравший всякую «москву», казак, ушедший от московских порядков, и с ним рядом служилый москвич, представлявший опору этих самых порядков (aulicus, по выражению Самозванца), щепетильный «рыцарь», исполненный воинской чести, со всеми условностями его времени и среды, и с ним рядом не признающий никаких условностей казак, ищущий одной добычи («sie łupem zbogacic», как писал Борша), – вот кто стал за Самозванца под одно знамя и одну команду. Такой состав войска не сулил ему прочных успехов, если бы даже войско и обладало значительной численностью. Но вся эта рать, по крайней мере та ее часть, с которой перешел Днепр сам Самозванец, вряд ли превышала 3500 или 4000 человек. Не без основания поэтому говорили в 1608 году польские послы в Москве, что вторжение Самозванца в Московское государство не было похоже на серьезное нашествие: вел Самозванец только малую горсть («жменю») людей и начал свой поход всего на одном только пункте границы, «с одного только кута украйны в рубеж северский вшол»[74].

Разумеется, не военные силы и не личная доблесть Самозванца доставили ему победу. Настроение московского люда в Северской украйне и вообще на московском юге как нельзя более благоприятствовало вторжению претендента, и ему это было очень хорошо известно. До перехода войск Самозванца через Днепр, еще в Василькове, его нареченный тесть Ю. Мнишек выражал определенную надежду на то, что пограничные московские крепости сдадутся им без боя. На чем могла основываться у Мнишека такая уверенность, мы, конечно, в точности не знаем, но мы имеем полную возможность представить себе, какие обстоятельства подготовили вообще отпадение южных областей от Бориса. Выше, в главе второй, указывалось на те условия общественного быта, которые порождали социальную рознь в Московском государстве и вызывали в исходе XVI века усиленный выход рабочего населения из центра государства на окраины. В деятельной передаче черных и дворцовых земель в частное пользование служилых владельцев и в том перевороте, какой произвела опричнина в служилом землевладении, мы видели главные причины, всколыхнувшие народную массу и двинувшие ее с привычных мест на поиски новой оседлости. Мы видели также, что вышедшие на южную границу государства «приходцы» не долго могли там пользоваться простором и привольем, так как быстрая правительственная заимка «дикого поля» приводила свободное население Поля в правительственную зависимость, обращая приходцев или в приборных служилых людей, или же в крестьян на поместных землях. Даже казачество привлекалось на службу государеву и, не умея пока устроиться и само обеспечить себя на Поле и «реках», шло служить в пограничные города и на сторожевые пограничные посты и линии. Таким образом, государственный режим, от которого население уходило «не мога терпети», настигал ушедших и работал их. Уже в этом заключалась причина раздражительности и глухого неудовольствия украинного населения, которое легко «сходило на Поле» с государевой службы, а если и служило, то без особого усердия. Но недовольство должно было увеличиваться и обостряться особенно потому, что служилые тяготы возлагались на население без особой осмотрительности, неумеренно. Не говоря уже о прямых служебных трудах – полевой или осадной службе, – население пограничных городов и уездов привлекалось к обязательному земледельческому труду на государя. В южных городах на Поле была заведена, как мы уже видели, десятинная пашня. В Ельце, Осколе, Белгороде, Курске размеры этой пашни при царе Борисе были так велики, что последующие правительства, даже в пору окончательного успокоения государства, не решались возвратиться к установленным при Борисе нормам. Царь Михаил Федорович восстановил десятинную пашню лишь в половинном размере: в помянутых городах велено было в 1620 году запахивать всего по триста десятин в трех полях вместо прежних шестисот, а в Белгороде первоначально думали пахать на государя даже девятьсот десятин, но уже в Борисово время сошли на шестьсот, обратив остальные триста десятин в раздачу служилым людям. Нетрудно представить себе, каким тяжелым бременем ложилась на местное служилое население обязанность обработать столь значительную площадь земли. Не установив еще своего хозяйства, оно должно было тратить свои силы на чужом, плоды которого ему не доставались вовсе. Собранное с государевых полей зерно если не лежало в житницах в виде мертвого запаса, то посылалось далее на юг для содержания еще не имевших своего хозяйства служилых людей. Так, из Ельца и Оскола «важивали» хлеб в новый Царев-Борисов город, а с Воронежа «ежелет» посылали всякие запасы «из государева десятинного хлеба» донским казакам. Местное же население, жившее в данном городе «на вечном житье» или же присылаемое туда временно, «по годом», не всегда даже получало за свой труд вознаграждение, довольствовалось только «поденным кормом», а иногда даже само платилось своим добром для казенного интереса. Так, чиновники Бориса на Воронеже отрезали 300 десятин из стрелецкой и казачьей земли под государеву пашню, практика же позднейших лет показывает, что администрация считала себя в праве занимать у жителей зерно для посева на государевой пашне и возвращать заем без малейшего процента.

Таким образом, то население московского юга, которое служило правительству в новых городах, не могло быть довольно обстановкой своей службы. Собранные на службу «по прибору» из элементов местных, из недавних «приходцев» с севера, эти служилые люди – стрельцы и казаки, ездоки и вожи, пушкари и затинщики – еще не успели забыть старых условий, которых сами они или их отцы стремились «избыть» в центральных местностях государства. Но, «избыв» одного зла, этот люд на новых местах нашел другое. Из крестьян и холопей превратясь в государевых служилых людей, он вряд ли мог предпочитать последнее состояние первому. Если ранее он негодовал на «сильных людей», землевладельцев, его кабаливших, то теперь он должен был перенести свою неприязнь на правительство и его агентов, которые угнетали его государевой службой и пашней.

К этим постоянным условиям, питавшим недовольство служилой массы, как раз в пору появления Самозванца присоединились новые обстоятельства, волновавшие умы. Это были последствия трехлетних неурожаев и голодовки и последствия подозрительности и опал царя Бориса. Ужасы голода, постигшего все государство, описывались много раз и даже, вероятно, не без преувеличений. Но если справедлива хоть половина того, что рассказывали о голоде иностранцы, то надо признать, что размеры бедствия были поразительны. Страдания народа становились еще тяжелее от бесстыдной спекуляции хлебом, которой занимались не только мелкие рыночные скупщики, но и лица с положением – даже архимандриты и игумены монастырей, управители архиерейских вотчин и сами именитые люди Строгановы. По официальному заявлению, сделанному в конце 1601 года, все эти почтенные и богатые люди искусственно поднимали цену хлеба, захватывая в свои руки обращение его на рынках и устраивая «вязку». Много приносили вреда, сверх того, и злоупотребления администрации, которая заведывала раздачей царской милости и продажей хлеба из царских житниц: ухитрялись красть и недобросовестно раздавали деньги и муку, наживаясь за счет голодающих ближних. Если голод, нужда и безработица заставляли многих идти на большую дорогу, сбиваться в шайки и промышлять грабежом, то хищничество богатых и власть имевших людей, о котором, не скрывая, говорили грамоты самого правительства, должно было ожесточать меньшую братью против «сильных людей» и придавало простому разбою вид социального протеста. Именно таким характером отмечена была деятельность разбойничьего атамана Хлопка: с большой шайкой он не только грабил беззащитных «по пустым местом» даже близ самой Москвы, но и много раз «противился» царским посланным, пока не был изранен и взят в плен после правильного боя с большим отрядом окольничего И. Ф. Басманова. Ни он, ни его разбойники «живи в руки не давахуся», кто уцелел от боя, тот бежал на украйну, не принеся повинной. Можно сомневаться в справедливости слов летописи, что «тамо их всех воров поимаша»: в то время на украйне было уже столько народа, подлежавшего поимке и возвращению, что у правительства не могло достать средств не только их переловить, но и просто привести в известность новоприбылое население украйны. По вероятному счету А. Палицына, в первые годы XVII века в украйные города сошло более двадцати тысяч человек, способных носить оружие. Разумеется, не все они вышли из разбойничьих шаек и не все принадлежали к числу «злодействующих гадов», которые, по словам Палицына, бежали в польские и северские города, чтобы избыть там заслуженной смерти. Палицын в изобразительном очерке указывает нам ряд причин, толкавших людей к выселению в пограничные места. В голодное время многие господа распустили свою «челядь», дворовых людей, чтобы не кормить их, и эти люди нигде не находили приюта, так как не получали установленных отпускных; для них украйна была единственным местом, где они чаяли избавиться от нужды и зависимости. Грубые насилия господ над их недавно приобретенными «рабами» и крестьянами, разлучение мужей от жен, родителей от детей, оскорбления подневольных женщин заставляли терпевших искать исхода в побеге на украйну. Наконец, опалы от царя Бориса на бояр вели к конфискации боярских имуществ и к освобождению их дворни с «заповедью» никому тех слуг к себе не принимать. И их, как прочих угнетенных и гонимых, голодных и бесприютных, принимала та же украйна, те же «Польские и Северские городы».

Итак, к давнему населению украинных мест, к большому количеству осевших на рубежах «тамошних старых собравшихся воров» (так презрительно говорит о пограничных жителях старец Авраамий) прилила новая волна выходцев из государственного центра, выброшенная на юг обстоятельствами самых последних лет перед появлением Самозванца. Новые приходцы, только что перенесшие ужасы голодовки, видавшие и на себе испытавшие гнет «сильных людей» и правительственное преследование, могли только обновить на украйне чувства неудовольствия на общественный и правительственный порядок. Этим-то моментом в настроении украйны и сумел воспользоваться Самозванец или люди, руководившие его предприятием. Движение войск Самозванца было направлено именно в Московскую украйну с тем расчетом, чтобы сделать область северских и польских городов операционным базисом для наступления на Москву. Самозванец не смущался тем, что вступал на московскую территорию в самом далеком от Москвы месте литовского рубежа. Он не стремился воспользоваться обычным в ту эпоху прямым путем из Литвы на Москву от Орши через Смоленск и Вязьму, хотя на этом пути и существовал весьма благоприятный для него беспорядок, грабежи и убийства от «белой Руси» и казаков. Он понимал, очевидно, что прямой путь на Москву хорошо обставлен крепостями и потому мало доступен, а далекая от Москвы Северская украйна не только доступна, но и сулит сама поддержку его предприятию. Расчет его оказался совершенно верен, как мы увидим из нижеследующего очерка его похода[75].

Поход Самозванца к Москве представляется нам в следующем виде.

Со своим маленьким войском претендент двинулся в середине августа 1604 года от Самбора и Львова к Днепру и подошел к Киеву через Фастов и Васильков. В этих местах войско соблюдало уже военные предосторожности и шло обычным походным порядком в пяти колоннах, из которых главную составляли польские роты, а передовую и арьергардную – казаки, пришедшие «депутатами» с Дона. Вероятно, в Василькове, где стояли три дня, окончательно был решен план дальнейших действий. Было условлено, что главные силы Самозванца двинутся через Днепр под Киев, а отряды донских казаков, не поспевшие соединиться с Самозванцем на правом берегу Днепра, войдут в Московское государство восточнее, степными дорогами. В «Повести 1606 года» находим указание на такой именно план: там, между прочим, читаем, что «поиде злонравный в Российские пределы двема дороги: от Киева через Днепр реку, а иныя идоша по Крымской дороге». Таким образом, только главный отряд Самозванца начал кампанию «с одного кута украйны», вспомогательные же силы, число которых оставалось неопределенным, должны были действовать особо: сам претендент с поляками брал себе Северу, а казаки – Поле.

Из Василькова 7(17) октября Самозванец прибыл в Киев, а отсюда через несколько дней отправился в Вышегород, где была 13 (23) октября совершена переправа его войска на левый берег Днепра. Место для переправы было выбрано так, чтобы оказаться после перехода через Днепр на правом берегу Десны и этим избежать необходимости впоследствии переправляться через эту последнюю. Именно на правом берегу Десны находились московские крепости Моравск, Чернигов и Новгород-Северский, и от них шел торный путь к Москве через верховья Оки. Овладеть этими городами и большой дорогой на Карачев и Волхов или же «посольской» дорогой на Кромы, Орел и Мценск и затем выйти на Тулу или Калугу, – вот в чем, без всякого сомнения, состоял план Самозванца. Начало военных действий было для Самозванца блистательно. Еще не доходя до московского рубежа и до последней польско-литовской крепости Остра, в деревне Жукино, он получил известие, что черниговский пригород Моравск сдался ему без боя. Через какую-нибудь неделю сдался и Чернигов. В обоих городах произошли одинаковые сцены. Приближение «царя и великого князя Димитрия Ивановича» вызывало колебание в гарнизоне; воеводы со своим штабом и с высшими чинами гарнизона помышляли о сопротивлении, а толпа казаков и стрельцов – о сдаче. В Моравске без выстрела связали воевод, и крепость с 700 человек гарнизона отворила ворота и признала царя Димитрия. В Чернигове сперва часть гарнизона, человек около 300 стрельцов, под влиянием воевод начала из цитадели бой с пришедшими, но вынуждена была сдаться, когда остальные черниговцы пошли сами на крепость с войсками Самозванца; и здесь воеводы были выданы Самозванцу населением. Нам неизвестен точно состав защитников и жителей этих двух городов, но, во всяком случае, оба города принадлежали к тому типу московских городских поселений, которому в общем очерке южных городов мы усвоивали название постоянного лагеря пограничной милиции. Ближайшим образом можно характеризовать состав населения, с которым здесь имел дело Самозванец по сравнению с Новгородом-Северским, третьим городом на пути Самозванца. Сохранились точные данные о составе гарнизона в Новгороде-Северском за время осады его Самозванцем. Всего в городе по официальному списку было около 1000 детей боярских, стрельцов, пушкарей и казаков, в том числе собственно новгород-северских детей боярских 104 человека, пушкарей и затинщиков 53 человека, стрельцов 42 человека, казаков 103 человека. Таким образом, местный гарнизон немногим превышал скромную цифру 300 человек и составлял всего одну треть общего числа защитников крепости. К ним список присоединяет и тех «жилецких» людей, которые, не будучи ратными, участвовали, однако, в защите своего города из добровольного усердия. Среди них видим пушкарских, стрелецких и казацких детей, бортников дворцовых сел, монахов, попов и пономарей, но не видим ни одного посадского или торгового человека, – знак, что в Новгороде-Северском не существовало сколько-нибудь заметного посада. Слабый гарнизон города был поддержан во время осады не силами гражданского населения, как было в других городах, где посадские люди расписывались по стенам и башням крепости, а воинскими людьми ближних городов. Почти равное местному гарнизону Новгорода-Северского число крепостных защитников было в нем образовано из пришлых вспомогательных отрядов других городов: Брянска, Белёва, Кром и Трубчевска. Главная же сила новгород-северского гарнизона состояла из московских стрельцов, которых привел туда с собой П. Ф. Басманов; их было более 350 человек. Если включим эту последнюю силу, которой не было в Чернигове и Моравске, то получим понятие о том, кто именно сдал Самозванцу эти города. Мы уверимся, что наша летопись правильно отметила относительно Чернигова, будто предали город и воеводу Самозванцу «вси ратные люди», справедливо отзывалось впоследствии и правительство Шуйского, будто «в Северских городах стрельцы смуту учинили». Приборный служилый люд да отчасти мелкопоместные дети боярские украинной полосы составляли ту среду, в которой Самозванец получил первое признание на московской почве. Передаваясь Самозванцу и становясь против Бориса, эти люди удовлетворяли чувству недовольства своим положением и увлекались надеждою, что новый царь начнет, как обещал, «их жаловати и в чести держати и учинит их в тишине и в покое и во благоденственном житии». Незаметно, чтобы у них были более определенные мотивы и планы; нельзя даже сказать, чтобы их настроение в пользу претендента было устойчиво и твердо.

Это ясно сказалось именно в Новгороде-Северском. Посланные Борисом навстречу Самозванцу в Чернигов воеводы кн. Н. Р. Трубецкой и окольничий Басманов немного не успели дойти до этого города. Узнав о его сдаче, они с отрядом московских стрельцов и брянских детей боярских, с казаками из Кром, Белёва и Трубчевска бросились в Новгород-Северский и приготовили его к обороне; укрепили острог, сожгли кругом все жилые постройки, согнали в острог местных стрельцов и казаков и сели в осаду, ожидая Самозванца. Когда он подошел, то попытался после некоторых, и притом продолжительных, переговоров взять город силой. Однако все старания его слабого войска оказались напрасными. Весь гарнизон стойко выдержал и бомбардировку и штурмы; даже ненадежные его элементы, то есть украинные приборные люди, были признаны от царя Бориса достойными награды за осадное сидение. Только на третьей неделе от начала осады до 80 «москвитян» передалось в лагерь осаждающих. Таким образом, энергия начальников, по общему мнению – Басманова, и присутствие дисциплинированных стрелецких сотен из столицы не допустили отпадения местного гарнизона на сторону претендента и заставили его биться против «царя Димитрия», которому уже служили другие подобные гарнизоны[76].

Сопротивление Новгорода-Северского лишило Самозванца возможности наступать далее на линию Брянск – Карачев – Кромы. Теряя время и людей в неудачных приступах, Самозванец ссорился со своими слугами, польским «рыцарством», и не мог даже воспользоваться тем, что на его сторону за Моравском и Черниговом стали передаваться другие города Северы и Поля. Пока главные силы его стояли, занятые осадой, маленькие партии и разъезды из его стана двигались во все стороны, достигая даже Путивля. В то же время действовали в пользу «царя Димитрия» и те казаки, которые наступали на Московское государство «по Крымской дороге»; «а которое войско его по Крымской дороге идоша, – град Царев, Белград и иные многие грады такожде ему предашася и с селы» – говорит «Повесть 1606 года». Следует вспомнить замечания о направлении «польских» дорог, сделанные нами во второй главе. От главной дороги, Муравского шляха, на котором был расположен Белгород, к Севере и на верхнюю Оку шло несколько путей: Бакаев шлях между рр. Сеймом и Пслом подходил к Путивлю, Свиная дорога вела к Рыльску и Болхову мимо Курска, Пахнутцова дорога, тоже мимо Курска, шла на Кромы и тот же Болхов. Всеми этими путями должны были воспользоваться казачьи отряды как запорожские, так и донские. Первые должны были идти к Самозванцу под Новгород-Северский необходимо через Путивль и Рыльск; вторые от Белгорода шли на Рыльск, Курск и Кромы, те самые Кромы, близ которых, как мы знаем, на Молодовой речке «сошлись с Семи (т. е. с Сейма) и из Рыльска все дороги». Города, стоявшие на этих путях, оказались в районе казачьего движения и были увлечены его потоком очень рано. Все это были, за немногими исключениями, только что возникшие поселения, стали они на местах, где еще свободно «гуляли» казачьи станицы; гарнизоны этих городов были только что сформированы, частью из тех же казаков. Когда в казачестве «на Поле» началась группировка больших скопищ в пользу «царя Димитрия» и появились отряды запорожцев, шедших к тому же царю, городские гарнизоны были отрезаны казачьей массой от центра государства и предоставлены самим себе, а находившиеся в их составе казачьи элементы потянулись на соединение со своей братьей, «польскими» казаками. Стоя под Новгородом-Северским, Самозванец то и дело получал известия о сдаче ему городов, находившихся на названных выше дорогах, и принимал приводимых ему городских воевод. В течение двух недель ему были сданы Путивль, Рыльск, Севск с его уездом, носившим название Комарицкой волости, Курск и Кромы. Несколько позднее узнал он о сдаче более отдаленных городов: Белгорода, Царева-Борисова и др. Ему повиновалось теперь огромное пространство по Десне, Сейму, Северскому Донцу и даже верхней Оке.

Быстрым успехам казачества, действовавшего за нового царя по «польским» дорогам, очень способствовали военные ошибки московского правительства. Оно не оценило значения в деле Самозванца именно этого казачьего элемента и, напротив, обнаружило излишний страх перед Речью Посполитой. Отправив воевод в пограничные крепости для первого отпора войскам Самозванца и, кстати сказать, опоздав с этим делом, оно затем назначило сборным пунктом для главной армии Брянск. Очевидны соображения, какими в данном случае руководились. Брянск был одинаково близок и к Смоленску, и к северскому рубежу. Из опасения, что за Самозванца хотят стоять «всею Польшею и Литвою» и что его могут поддержать королевские войска от Орши, главную квартиру московских войск выбрали западнее, чем следует, и оставили без войск ту сеть дорог, на которых так скоро стали хозяйничать казачьи отряды Самозванца. Правда, были войска и на Поле, но их стоянкой назначили на лето 1604 года Ливны, велели им оберегать рубежи от татар и ничего не сказали о казачьем движении в пользу нового царя. Положение Ливен было много восточнее театра казацких действий, и Ливны поэтому остались в стороне от главных военных операций 1604–1605 годов. Дальнейшие события показали, что важнейшим стратегическим пунктом следовало считать Кромы, как узел дорог, сходившихся здесь из всего охваченного восстанием района, но в начале войны этого никто не предвидел. Когда же где-то около Кром (вероятно, в Орле) образовали запасной корпус под начальством Ф. И. Шереметева, Кромы были уже заняты мятежниками, и Шереметев напрасно стоял под ними до прибытия к нему на помощь всей рати князя Мстиславского.

Итак, задержанный осадой Новгорода-Северского, Самозванец не мог идти вперед, зато его силы росли от присоединения к нему новых мест и свежих казачьих и городских отрядов. В его стан приходили не одни стрельцы и казаки, но приезжали дворяне и дьяки, предлагая ему не только свои услуги, но и деньги, порученные им Борисом. В окопы Самозванца под Новгородом-Северским привозили из Путивля и других городов крепостную артиллерию для действий против осажденных. Словом, лагерь претендента стягивал к себе значительные силы уже из Московского государства, и Самозванец стал опираться на московский элемент гораздо тверже, чем в начале похода, когда он всецело зависел от польских рот. Однако и теперь, спустя месяц после начала новгород-северской осады, поляки были лучшей частью Самозванцева войска. Когда в середине декабря под Новгород-Северский подошла наконец из Брянска армия Бориса, то первую с ней стычку выдержали с успехом именно польские роты; они овладели знаменем, ранили самого военачальника Борисова кн. Ф. И. Мстиславского и оттеснили московскую рать с поля битвы. Но тотчас же после боя большинство поляков окончательно рассорилось с Самозванцем и решило идти на родину. Хотя взамен их к Самозванцу явилось несколько тысяч запорожцев, даже с пушками, однако названный царь Димитрий боялся остаться без польских «товарищей», тем более что с ними уезжал его нареченный тесть Мнишек. «Царь» ездил между польскими ротами, умоляя их остаться, и даже бил челом до земли, «падал крыжем» перед ними. Поляки все-таки ушли в громадном большинстве своем, остались из них всего по нескольку человек из роты. Хотя потом некоторые из ушедших снова пришли служить «царевичу» и, кроме того, явились к нему и свежие отряды польско-литовского «рыцарства», однако общее число поляков в войсках Самозванца оставалось ничтожным. Это видно, между прочим, из того, что по вступлении Самозванца на Москву все польские роты, ему служившие, были помещены в одном Посольском дворе.

Потеряв с уходом поляков свое лучшее войско, Самозванец снял осаду Новгорода-Северского, взять который у него не было надежды ввиду близости главной армии Бориса. Эта армия все время держалась между Стародубом и Новгородом-Северским; Самозванец же отошел на восток к Севску. Это значило, что он покидал избранную им раньше дорогу от Северы на Москву и переходил на «польские» пути, ведшие к верховьям Оки. На них все крепости до Кром были в его власти, если бы он успел достигнуть Кром, то обошел бы с левого фланга Борисово войско и открыл бы для себя дорогу на Тулу или Калугу. Но Борисовы войска последовали за ним к Севску. По всем сведениям, Самозванец не желал битвы и принял ее тогда лишь, когда убедился, что неприятель совсем близко и что столкновения избежать нельзя. На р. Севе между Добрыничами (Добрунь) и Чемлигом (Чамлыж) 20 января 1605 года произошел решительный бой. Самозванец был разбит и отброшен на юг, на р. Сейм. Он не удержался даже в Рыльске, а бежал далее в Путивль и засел там, собирая остатки своего войска. Каменный путивльский кремль давал ему отличную защиту. Но если бы Борисово войско имело возможность сосредоточить свои силы на осаде Рыльска и Путивля, то, конечно, успело бы «добыть» оба города и захватить в полон Самозванца с последними его польскими «товарищами». Набег «царя Димитрия Ивановича» на Северу получил бы естественную развязку, несмотря на помощь, оказанную ему «особами» польско-литовского народа, которые, как выражались на сейме 1605 года, вели «царя Димитрия» на «хлопа Бориса»[77].

Но в том-то и дело, что войска Бориса не могли сосредоточиться на осаде Путивля. Принято думать, что полководцы, руководившие действиями против Самозванца, вели дело умышленно вяло, подготовляя торжество претендента и гибель Годуновых. Мы не видим достаточных оснований для того, чтобы повторить это мнение. Ни особой медленности, ни грубого обмана незаметно в действиях московских войск. Зимой, в лесной местности трудно было развивать скорость движений. Войска и Бориса и Самозванца перемещались в восточном направлении, от Новгорода-Северского к Севску с одинаковым отсутствием быстроты, все же воеводы Бориса нагнали Самозванца под Севском и, не пустив его к Кромам, нанесли ему такой страшный удар, какого не рискнули бы нанести тайные враги Бориса. И после боя при Добрыничах московские воеводы не щадят сторонников Самозванца. Они допускают жесточайшее разорение Комарицкой волости как экзекуцию за то, что ее жители изменили царю Борису, а затем направляются к Рыльску вслед за бежавшим Самозванцем. Во всех их действиях можно видеть отсутствие воинского таланта и умения, но в них нельзя доказать тайной измены. Достаточно было воеводам не догнать Самозванца на Чемлиге и допустить его к Кромам и Орлу, чтобы без пролития лишней крови и благовидно доставить торжество «царю Димитрию Ивановичу», тогда их можно было бы заподозрить в желании изменить Борису. Но первый период кампании они закончили, как мы видим, разгромом своего врага. Почему же они не воспользовались плодами своей победы и не осадили Путивль? На это, как нам кажется, возможен если не вполне точный, то достаточно определенный ответ.

Войска Бориса не могли сосредоточиться на осаде Рыльска и Путивля, во-первых, потому, что этого не позволяли успехи казаков и прочих партизанов Самозванца на «польских дорогах», на левом фланге и в тылу армии кн. Мстиславского. Казаки продолжали захватывать города на имя Самозванца. Уже после своего поражения, в Путивле, Самозванец получил известие о том, что его признали Оскол, Валуйки, Воронеж, Царев-Борисов город и Белгород, а немногим позднее Елец и Ливны. Из этих городов к нему в Путивль приходили отряды казаков и стрельцов, даже из далекого Царева-Борисова пришло 500 стрельцов. Войска Мстиславского должны были знать, что восстание охватывает все Поле и что они могут быть отрезаны от Москвы, если мятежники через Кромы, которые были в их власти, пойдут на украинные и заоцкие города. В этом была первая причина, заставившая Мстиславского снять осаду Рыльска и отойти по направлению к Кромам в Радогожский острог (Радогощ на р. Нерусе). Вторая причина заключалась в том, что войска Мстиславского, как и всякие вообще московские войска того времени, не были пригодны для продолжительных кампаний. Известно, что тогда довольствие войска не имело никакой организации: съев свои личные запасы, каждый обращался к грабежу и мародерству. Страшное опустошение Комарицкой волости, в которой долгое время с января 1605 года находилась московская армия, объясняется, между прочим, и той нуждой, какую терпели ратные люди, обреченные на продолжительный зимний поход. Эта нужда заставляла их попросту дезертировать, уходить домой или отбиваться от армии в поисках за пищей и фуражом. Уже в конце февраля и начале марта 1605 года в Путивле знали, что Борисово войско под Рыльском тает; была даже перехвачена отписка царю Борису от какого-то воеводы (illustrissimi principis) с донесением, что его ратные люди разбегаются, и с просьбой о подкреплении, без которого воевода не мог держаться. В таких обстоятельствах Мстиславский и другие воеводы пришли к мысли о необходимости окончить кампанию. Отойдя от Рыльска к Радогощу, они, по сообщению Маржерета, «хотели распустить на несколько месяцев свое войско, очень утомленное»; но Борис, продолжает Маржерет, «сведав о том, строго запретил увольнять воинов». Наш летописец тоже знает, что Борис «раскручинился» на бояр и на воевод и прислал к ним с выговором в Радогожский острог за то, что «того Гришки не умели поймать». Недовольство царя и запрещение увольнять людей возбудили в ратных людях злобу на Бориса и желание «царя Бориса избыти». Но армия все-таки не была распущена; усталая и ослабевшая, она не годилась для наступления и решительных действий и потому была направлена на смену отряда Ф. И. Шереметева, осаждавшего Кромы. Отсюда ратные люди продолжали уходить, избывая службы, как уходили и раньше; когда же они узнали о смерти царя Бориса, то разъехались в очень большом числе под предлогом царского погребения. В 1608 году правительство Шуйского, вспоминая события 1605 года под Кромами, удостоверяло, что в полках по смерти Борисовой осталось «немного бояр и с ними только ратные люди Северских городов, стрельцы, казаки и чорные люди»[78].

Вот при каких обстоятельствах ведена была знаменитая осада Кром, под обгорелыми стенами которых решилась участь династии Годуновых. Не предвиденное никем восстание на Поле против московского правительства сообщило Кромам огромное стратегическое значение, а Борисовы воеводы не сумели вовремя удержать за собой этот крепкий городок. Они не могли оперировать на р. Сейме против Самозванца, имея за собой кромскую крепость, к которой многими дорогами могли подойти в тыл им казацкие войска. Но и Самозванец, если бы потерял Кромы, вместе с тем потерял бы и возможность удобного выхода к Калуге и через нее к Москве и был бы поставлен в необходимость наступать далее по правому берегу Оки, имея перед собой ряд сильнейших крепостей на переправах. Обе стороны стремились обладать Кромами и всю весну 1605 года провели в борьбе за этот пункт. Московские воеводы стянули сюда все свои силы, а Самозванец из Путивля посылал сюда подкрепления и писал в другие города о необходимости поддержать гарнизон Кром. Маленький городок, построенный всего за десять лет перед тем, в 1595 году, получил совершенно такое же значение, какое принадлежало на нашей памяти маленькой болгарской Плевне.

Исаак Масса и русские сказания, особенно «Повесть 1606 года», картинно описывают осаду Кром. Поставленный на горе, на левом берегу р. Кромы, городок был отовсюду окружен болотами и камышами, и к нему вела всего одна дорога. Крепость в Кромах состояла из обычных двух частей: внешнего города и внутренней цитадели – острога. И тот и другой были окружены высокими валами, осыпями, на которых стояли деревянные стены с башнями и бойницами. Гарнизон в Кромах был невелик: в нем числилось всего 200 стрельцов и 300 казаков. В начале войны Басманов увел из Кром сотню казаков в Новгород-Северский, и она сражалась там все время за царя Бориса. Таким образом, Самозванцу в конце ноября в Кромах передался даже не весь кромский гарнизон. Были ли в Кромах какие-либо другие войска Самозванца, когда Кромы осадил отряд Ф. И. Шереметева, точно неизвестно. Осада Шереметева была безуспешна, хотя длилась более двух месяцев (вероятно, с конца 1604 года). Когда в начале марта подошла к Кромам главная московская армия, она пыталась штурмовать Кромы, зажгла город и загнала защитников во внутренний острог. Государевы люди даже овладели стенами наружного города: когда деревянные части стен сгорели, осаждающие засели было на осыпи, однако не могли там удержаться. Один из воевод, М. Салтыков, свел со стен государеву рать, а в это время большой отряд казаков с атаманом Корелой проскользнул в Кромы и усилил гарнизон. Корела оказался хорошим предводителем: после того как государевы люди разбили острог из пушек и спалили его стены, Корела изрыл крепостную гору землянками и траншеями и отсиживался «в норах земных». Московское войско, как мы видели, было утомлено войной; под Кромами оно стало жертвой эпидемии, болело «мытом» и очень тяготилось стоянкой в разоренной стороне среди болот и топей, в сырое время ранней весны. Не мудрено, что оно разбредалось. В подкрепление ему Борис посылал свежие дружины, но это было ополчение, «посоха», с монастырских и черных земель московского севера, – люди, не привыкшие к ратному делу, которые, по выражению И. Массы, «ничего не делали». А Самозванец в то самое время, заслоненный Кромами, в Путивле формировал новую армию. Искусство Корелы спасало дело Самозванца, и, несмотря на полное почти отсутствие польских отрядов в его казацко-стрелецком войске, он бодро готовился к походу на помощь Кромам[79].

В такую-то минуту царь Борис отошел в вечность. Его не стало 13 апреля 1605 года, и очень скоро после его кончины дела приняли дурной оборот для его семьи. Военные действия приостановились. Митрополит Новгородский Исидор и бояре кн. М. П. Катырев-Ростовский и П. Ф. Басманов, посланные из Москвы к войску для того, чтобы привести его к присяге на верность нареченному царю Федору Борисовичу, прибыли под Кромы уже 17 апреля. Войско присягнуло, но в нем сейчас же началась смута: прошло всего три недели, и 7 мая то же войско передалось Самозванцу. Участь государства и годуновской династии была решена одним ударом. Мы сейчас увидим, что не совсем легко решить, кто именно нанес этот окончательный удар.