До сих пор мы изучали обстановку личного возвышения и политической деятельности «правителя» Годунова. Для характеристики общих свойств и направления этой деятельности мы одинаково пользовались фактами как его регентства, так и его царствования, потому что не находим никакой разницы между этими двумя периодами в отношении правительственной системы и приемов Бориса. Но обстоятельства воцарения Бориса в 1598 году создали ему новую личную обстановку и изменили его отношения к знати, над которой он, как царь, высоко поднялся и из которой должен был выбирать себе сотрудников и исполнителей. Мы увидим, с какой быстротой стал разрываться круг близких Годунову правительственных людей и нарушались его дружеские отношения и связи именно с того времени, когда стало совершаться превращение «бодрого правителя» в «великого государя». Увидим также, что причиной разрыва Годунова с его «крестоклятвенными» друзьями следует считать именно воцарение Бориса, с которым не вполне, кажется, могли примириться друзья правителя.

Болезнь и смерть царевны Феодосии Федоровны, последовавшая, если мы не ошибаемся, 25 января 1594 года, отняла у царя Федора и царицы Ирины последнюю надежду иметь потомство. Хотя и говорилось про царскую чету, что «оба государя млады и святы к Богу» и что «по их государской святой молитве Бог им даст, чего они просят», однако конец династии стал явен, и правитель Годунов недаром после смерти царевны начал «объявлять» своего сына Федора при посольских приемах как возможного продолжателя «царского корене». Наблюдая постепенное угасание жизненных сил изнемогавшего царя, Годунов готовился к неизбежной развязке и имел время обдумать, что ему делать. Ему открывался путь к престолу: надобно было идти по этому пути твердо и уверенно, не допуская никого опередить себя. А между тем были люди, которым воцарение Бориса не могло быть приятно, и они, с своей стороны, принимали меры. Есть известия, что московские вельможи уже в конце 1593 года обсуждали потихоньку план возведения на московский престол австрийского эрцгерцога Максимилиана. Андрей Щелкалов, посетив накануне отпуска из Москвы, именно 7(17) декабря 1593 года, цесарского посла Варкоча, дал ему щедрые подарки и под строжайшей тайной сообщил ему некоторые мысли, о коих Варкоч взялся устно передать императору. Предметом этих мыслей было воцарение Максимилиана на Москве после смерти Федора; по крайней мере, Варкоч так представил дело Рудольфу II. Положим, этот дипломат не заслуживает безусловного доверия, и то, что он доносил своему государю о Москве, бывало иногда чистейшей басней. Однако идея о возведении на московский престол немецкого принца, и именно Максимилиана, занимает императора Рудольфа много лет, а в 1598 году, после смерти Федора, эта же идея оказывается знакома и Л. Сапеге, и Хр. Радзивиллу, и итальянским дипломатам. Очевидно, она не была легкомысленной фантазией одного только Варкоча, но казалась вероятной и исполнимой очень многим. Замечательно, что, по дате Варкоча, А. Щелкалов завел речь об этом деле всего за несколько недель до смерти маленькой царевны Феодосии. Знаменательно и то, что этот влиятельнейший «великий дьяк» потерял свою должность и попал в немилость очень скоро после своих разговоров с Варкочем, именно не позднее мая 1594 года. Мы не знаем причин его опалы, но можем быть уверены, что они не заключались в обычных преступлениях по должности, так как брат Андрея Щелкалова Василий, солидарный с ним во всех самоуправствах, не только остался цел, но еще и получил должность опального брата. Вина Андрея не была простым «воровством», а была, очевидно, «изменою», которая «не дошла» даже до его родного брата. Мы вправе предположить, что эта единоличная измена заключалась в тайных сношениях с Варкочем, о которых Борис мог узнать от своих агентов, вроде того Луки Паули, который ездил вместе с Варкочем и был им даже изобижен[64].

Но если даже предположение о причинах падения А. Щелкалова будет принято как вероятное, все-таки надобно сказать, что вопрос о престолонаследии, поднятый в Москве в 1593–1594 годах, не привел к открытому столкновению между заинтересованными лицами. Любопытнейший рассказ Варкоча о его беседе с А. Щелкаловым да слухи о том, что не один Борис достоин престола, пошедшие по всей Руси немедленно после смерти Федора, – одни указывают нам на брожение мыслей и страстей вокруг вопроса о преемнике власти и сана бездетно угасающего монарха. Москва в тишине ожидала развязки необычайного положения. Всем было понятно, что после смерти царя за его вдовой, царицей Ириной, должны были сохраниться права на власть, и никто не знал, пожелает ли она ими воспользоваться. С другой стороны, в последние годы царствования Федора Борис так хорошо владел положением, что ни для кого не оставалось возможности открытого с ним состязания. Все недовольные состоянием дел должны были таить в себе свои виды и планы.

В Крещеньев вечер 1598 года царь скончался. На всех государствах его царствия осталась государыней его супруга Ирина Федоровна, которой тотчас же весь «царский синклит», с ее братом правителем Борисом во главе, принес присягу в присутствии патриарха. Если бы Ирина захотела удержать власть за собой, никто ей не мог бы прекословить. Все государство признало ее права на власть; ее именем отдавались приказания; на имя царицы Ирины, а затем Александры (в иночестве) писались отписки; в Москве и городах до наречения на царство Бориса молились на ектениях за царицу. Но Ирина, мучимая сознанием, что ею единой «царский корень конец прият», не пожелала остаться на осиротевшем престоле и ушла в монастырь. И лишь тогда, когда совершилось отречение от престола и пострижение в иночество вдовы-государыни, в Москве открылось междуцарствие и началось искание царя. Официальное обсуждение вопроса было отложено до «сорочин» по усопшем царе. До тех же пор в государстве сохранялся временный порядок управления, свидетельствующий о том, что и в безгосударное время Москва могла быть крепка дисциплиной[65].

По смерти царя немедленно закрыли границы государства, никого чрез них не впуская и не выпуская. Не только на больших дорогах, но и на тропинках поставили стражу, опасаясь, чтобы никто не вывез вестей из Московского государства в Литву и к немцам. Купцы польско-литовские и немецкие были задержаны в Москве и пограничных городах – Смоленске, Пскове и других – с товарами и слугами, и весь этот люд получал даже из казны хлеб и сено. Официальные гонцы из соседних государств также содержались под стражей и по возможности скоро выпроваживались пограничными воеводами обратно за московскую границу. Гонцу оршинского старосты в Смоленске не дозволили даже самому довести до водопоя лошадь, а о том, чтобы купить что-либо на рынке, нечего было и думать. Боялись московские люди и того, что соседние государства задумают воспользоваться междуцарствием в Москве и откроют военные действия. В городах от украйн принимали экстренные меры. Смоленские стены спешно достраивали, свозя на них различные строительные материалы «тысячами» возов. К двум бывшим в Смоленске воеводам присоединили еще четырех. Усиленный гарнизон Смоленска не только содержал караулы в самой крепости, но и высылал разъезды в ее окрестности. В Пскове также соблюдали величайшую осторожность и также был обновлен административный состав. Словом, Московское государство готовилось ко всяким случайностям и старательно оберегалось от постороннего вмешательства и соглядатайства. Избрание царя должно было совершиться не только без постороннего участия и влияния, но и втайне от посторонних глаз. Никто не должен был знать, в какой обстановке и с какой степенью единодушия будет избран новый московский государь[66].

Тем интереснее и ценнее сведения о московских делах и отношениях, успевшие проникнуть сквозь смоленские и псковские заставы к соседям Московского государства. Если сопоставим эти недавно обнародованные сведения с тем, что находится в памятниках собственно московской письменности, то получим ряд очень важных указаний и намеков на московские события 1598 года – таких указаний и намеков, которые осветят нам смысл не одной лишь избирательной борьбы 1598 года, но и многих последующих событий времени царя Бориса. Обычные наши представления об избрании Бориса в цари придется значительно изменить, старые взгляды придется исправить.

Вряд ли кто из серьезных писателей решится теперь повторять по поводу избрания Годунова в цари старые обличения, столь горячо обращенные на самого Бориса и на патриарха Иова Карамзиным, Костомаровым и И. Д. Беляевым. Можно считать окончательно оставленным прежний взгляд на царское избрание 1598 года как на грубую «комедию» и на Земский собор, избравший Бориса, как на «игрушку» в руках лукавого правителя. После известного исследования В. О. Ключевского не остается сомнения в том, что состав Земского собора 1598 года был нормален и правилен. «В составе избирательного собора, – говорит Ключевский, – нельзя подметить никакого следа выборной агитации или какой-либо подтасовки членов». Собор 1598 года по составу был совсем однороден с собором 1566 года: и на том и на другом «было представительство по служебному положению, а не по общественному доверию». Подобное представительное собрание, – как бы мало, на наш взгляд, оно ни отражало действительное настроение общества, – все-таки признавалось законным выразителем общественных интересов и мнений. Если мы удостоверимся в том, что собор 1598 года сознательно и свободно высказался в пользу избрания именно Бориса, мы должны будем счесть его возведение на престол законным и правильным актом народной воли.

С формальной стороны именно так и было. Собор, в нормальном составе, руководимый патриархом, единогласно нарек Годунова царем и многократными просьбами и настояниями вынудил его принять избрание. Оставаясь при новом царе в течение весны и лета 1598 года, сопровождая его в поход против татар к Серпухову, собор закончил свою деятельность утверждением избирательной грамоты 1 августа, в которой соборное избрание опять-таки представлено было единодушным и единогласным. Почти 500 подписей, находящихся на этой грамоте и принадлежащих членам собора, свидетельствуют нам, что грамота эта была не своевольной подделкой «лукавых рачителей» Бориса, а действительным актом правильной соборной деятельности. Нет возможности сомневаться, что официальная сторона царского избрания была обставлена такими формальностями, которые обеспечивали избранию непререкаемую законность.

Но была во всем этом деле и другая сторона, о которой шло столько толков и среди современников, и среди позднейших любителей истории. Один ли Годунов был достоин избрания? Не было ли у него соперников, и если были, то какими средствами он их устранил? Все согласны в том, что не без борьбы обошлось избрание Бориса и что Борису надобно было вести агитацию в свою пользу. Сдержанный «Новый Летописец», вышедший, по всей видимости, из дворца патриарха Филарета в царствование его сына Михаила, с кажущейся откровенностью говорит, что при избрании Бориса «князи Шуйские единые его не хотяху на царство: узнаху его, что быти от него людем и к себе гонению; оне же от него потом многие беды и скорби и тесноты прияша». До сих пор было принято этому верить, хотя, может быть, было бы основательнее полагать, что романовский летописец поставил здесь имя Шуйских, так сказать, для отвода глаз. Ведь Шуйские не терпели от царя Бориса «потом» скорбей и теснот и с этой стороны вряд ли могли его «узнать». Не к ним должна быть отнесена эта фраза летописца, а всего скорее к Романовым и Вельскому, которые действительно претерпели в царствование Бориса. И в самом деле никакой другой источник не говорит об участии Шуйских в борьбе против Бориса; напротив, о Романовых и Бельском есть интересные известия как о соперниках Бориса. Есть даже намеки на прямое их столкновение с Годуновым в 1598 году. К сожалению, эти известия и намеки недостаточно обстоятельны и ясны.

Когда Андрей Сапега сообщал из Орши, где он был старостой, гетману Христофору Радзивиллу первые, наскоро собранные известия о московских делах по смерти царя Федора, то уже в январе 1598 года мог он точно назвать четырех претендентов на царский сан: Б. Ф. Годунова, кн. Ф. И. Мстиславского, Ф. Н. Романова и Б. Я. Бельского. Из них наиболее серьезным в ту минуту считал он Федора Никитича – по родству с умершим царем, а наиболее решительным – Бельского, который, желая будто бы стать великим князем, приехал в Москву с большим скопом (z wielkim ludem), как только узнал о кончине царя. Шпионы Сапеги сообщали ему, что московские люди опасаются даже кровопролития при царском избрании. Тремя неделями позже А. Сапега получил известие, будто сам царь Федор, умирая, указывал избрать на царство Федора или Александра Романовых, или Мстиславского, или Годунова. При некотором обилии подобных новостей А. Сапега ни одного слова не слышал о каких бы то ни было притязаниях Шуйских: их нет совсем в числе претендентов, ни одна версия рассказов о московских делах не возвышает Шуйских до такой роли. Сапега знает о Шуйских только то, что один из них, будучи свояком (szwagrem) Бориса Годунова, старался примирить его с Федором Никитичем и с другими боярами и убеждал бояр ничего не делать без ведома и участия Бориса. Это, очевидно, кн. Дмитрий Иванович Шуйский, который был женат на сестре Борисовой жены и потому зачислялся в сторонники Годунова. Такую же второстепенную роль знатной годуновской родни отводит Шуйским и Исаак Масса, когда говорит о времени Годунова, а у Ив. Тимофеева и у Маржерета находим интересные намеки на приниженное положение Василия Шуйского и его братьев при «первоцаре» Борисе. Ни в одном из прочих источников, относящихся к изучаемому моменту, Шуйские не стоят в числе фамилий, притязавших на венец. Исключение составляет одна «Повесть 1606 года» (иначе «Иное сказание»), за которой твердо установлена репутация злостного памфлета, продиктованного кружком самих Шуйских. Нет нужды теперь доказывать, что этой повести в данном вопросе невозможно доверять. Стоит нам вспомнить, что семья Шуйских прошла при Грозном через его опричнину и тем купила свою целость и безопасность в тяжелое время гонений на Рюриково племя, и мы поймем всю лживость повести, уверяющей нас, что при Грозном «великие бояре» Шуйские были «верными приятелями» и «правителями» и «господнею» над «лукавым рабом» Борисом Годуновым. Нет, в 1598 году политическая роль Шуйских еще не начиналась, и они, живя пока в преданиях опричнины, находились в послушании у того самого Годунова, над памятью которого впоследствии они так зло и неблагодарно надругались[67].

Соперниками Годунову были не Шуйские, а прежде всего Романовы. «Завещательный союз» дружбы, заключенный между ними и Борисом еще при жизни Никиты Романовича, в свое время имел большой смысл для обеих сторон. Старик Никита Романович вверил Борису «о чадех своих соблюдение» потому, что он оставлял своих чад, особенно младших, без твердой позиции среди дворцовой знати: ни один из них до 1587 года не был в боярах. По молодости Никитичей, дружба конюшего царского Бориса Годунова могла им быть очень полезна. С другой стороны, и Годунову важно было дружить с семьей Никитичей, потому что эта семья считалась царской родней и уже полвека пользовалась крепкой популярностью в московском обществе. Но годы шли, близился конец династии, Никитичи стали высоко и твердо в среде московских бояр сплоченной и многолюдной семьей, вокруг которой собралось много других близких по родству и свойству семей. В качестве давней государевой родни они должны были считать себя ближе к престолу и династии, чем Годуновы, недавно породнившиеся с царской семьей. С потомством Калиты они были связаны уже в двух поколениях, и сам царь Федор был их крови, а Годуновы не могли похвалиться, чтобы царский корень укрепился и процвел от родства с ними. Когда начались в Москве разговоры о том, кому суждено наследовать царское достоинство, противопоставление Романовых и Годуновых стало неизбежно и должно было вести к разрыву старой дружбы. Ясные отголоски таких разговоров и противопоставлений сохранились до нас одинаково как в русских, так и в иностранных памятниках.

В московском обществе очень рано создалось предание о том, что сам царь Федор «приказал быти по себе на престоле» Федору Никитичу, «братаничю своему по матери». Слух об этом приобретал, в изложении иностранцев, очень определенную форму: царь Федор перед смертью передал или желал передать Романову свою корону и скипетр в знак того, что завещает ему царство. То обстоятельство, что Романовы не воцарились в 1598 году, объяснялось как козни и «предкновение» Бориса, который будто бы выхватил скипетр из рук умирающего государя. В таком виде рассказы о Романовых представляются как бы позднейшей эпической обработкой исторического предания. В 1598 году, разумеется, эти рассказы не имели еще поэтической законченности и изобразительности, но, как оказывается теперь, основа их была уже готова. Через шпиона А. Сапега знал уже в начале февраля московский слух такого содержания: Годунов спрашивал умирающего царя в присутствии царицы Ирины и Федора Никитича о том, кому быть на царском престоле, надеясь, что царь назовет его самого. Но Федор ответил ему: «Ты не можешь быть великим князем, если только не выберут тебя единодушно; но я сомневаюсь, чтобы тебя избрали, так как ты низкого происхождения (z podlego narodu)». И царь указал на Федора Никитича как на вероятнейшего своего преемника, дав ему при этом совет, если его изберут на царство, удержать при себе Бориса, как умнейшего советника. Рассказывавшие эту историю выражали сначала уверенность, что царем будет именно Федор Романов, так как за него стоят вельможи (wojewodowie i bojarze dumni) как за царского родственника. Позже эта уверенность поколебалась, когда выяснилось, что на стороне Бориса не одно низшее дворянство и стрельцы, но и вся почти народная масса (pospólstwo niemal wszytko). Эти сведения, сообщенные А. Сапегой Хр. Радзивиллу, разошлись затем по всей Европе и сохранились даже в итальянском переводе. Они же читаются и у Ис. Массы; их отголоски переданы Петреем и Буссовым. Словом, все современники знакомы были с тем, чего не мог не знать и сам Борис. На его дороге к трону стояла семья, за которой общественное мнение признавало не меньшее, если не большее, право наследовать царскую власть. К невыгоде Бориса это право основывалось на бесспорной кровной близости к угасшей династии. В глазах современников кровная связь была сильнейшим шансом Никитичей. Не мудрено, что о них и о возможном воцарении старшего из них держались такие упорные и для Годунова оскорбительные слухи.

О других возможных соперниках правителя Бориса Федоровича говорили гораздо менее. Особенно мало шансов было у царского оружничего Б. Я. Бельского. Насколько можно судить о характере этого человека, он представляется типичным политическим карьеристом, легко идущим на беззаконие. В 1584 году его обвиняют в том, что он желал путем насильственного переворота передать московский престол помимо старшего брата Федора младшему Димитрию. В 1598 году о нем рассказывают, что он сам назойливо выступал претендентом на престол. В 1600 году против него возникает обвинение, что он затевал что-то против Годунова на южных границах государства, в Цареве-Борисове, который ему было поручено построить и укрепить. Если присоединить к этому еще обвинение, что он умертвил своего благодетеля царя Иоанна Грозного, то наберется достаточно данных, чтобы составить себе понятие о том, как оценивали современники нравственные достоинства Богдана Бельского. Не будучи ни боярином, ни даже окольничим, происходя из второстепенного служилого рода Плещеевых, он мог только по исключительной дерзости своей мечтать о троне. Один слух о подобных претензиях, если даже он был и неоснователен, должен был раздражать и Бориса, и прочую знать. Наконец, последний из соперников Бориса, кн. Ф. И. Мстиславский, имел гораздо более данных считаться в числе претендентов. Его бабка была двоюродной сестрой Ивана Грозного, а отец бывал неизменно первым среди бояр этого царя. Но мы уже однажды видели, что бояре невысоко ценили породу Мстиславских и находили, что «великими» их учинил Грозный не по отечеству, а своим жалованием, по родству. К тому же Мстиславские пошли не от Рюрика, а от литовского Янутия и не были коренным московским родом[68].

Таким образом, в решительную минуту царского избрания, когда Борису оставалось сделать последний шаг к той заветной цели, к которой он давно и так обдуманно приближался, Борис должен был узнать, что общественное мнение не его одного прочит в цари. Против него поставлена была семья Романовых, рядом с его именем произносилось имя Бельского и князя Мстиславского, шли даже какие-то слухи о Максимилиане. Не считая Максимилиана, кандидатура которого вряд ли имела серьезный смысл среди собственно московских людей, из русских соперников Бориса, кажется, один лишь Мстиславский определенно устранился от борьбы, остальные же не сразу уступили Борису. Заключаем это из донесений немецких и литовских агентов. Мы уже видели, что А. Сапега в январе 1598 года имел сведения о возможности даже кровопролития во время царского избрания; если это опасение не было основательным, оно все-таки свидетельствовало о смутном настроении умов и о тревожных ожиданиях. В начале февраля до А. Сапеги доходит уже слух о том, что Годунов поссорился с боярами и что Федор Романов бросался на него с ножом. Агенты Сапеги сначала довели его до уверенности, что именно этот Романов, а не Годунов, скорее всего, будет избран на престол, и лишь постепенно убеждался Сапега в том, что у Годунова сильная партия и большие шансы. Передавая об этом в середине февраля Хр. Радзивиллу, он замечает, что московские вельможи желали бы избрать на царство Федора или Александра Романовых, но что простонародье (pospolity czlowiek) и стрельцы предпочитают Годунова и что поэтому московские люди никак не могут сговориться и между ними большой раскол и раздражение. Немногим позднее из Пскова писали о московских делах и в Германию, что Годунов воцарился насильно (mit gewalt) и что в последние две недели (то есть в первой половине февраля) в Москве произошла великая смута из-за царского избрания: вельможи (die vornembsten) не желают признавать Годунова царем. Эта смута передалась и в области: многие будто бы уклонились от присяги новому царю, и между прочим братия Псково-Печерского монастыря, которую привели ко кресту уже мерами принуждения.

Если даже и не придавать значения и вероятия отдельным подробностям всех этих слухов, все же остается бесспорным основной факт – колебание и разделение общественных симпатий между различными кандидатами на царский престол, главным образом между Федором Романовым и Борисом Годуновым. Можно верить и тому, что первый из претендентов опирался на придворную знать, а второй находил приверженцев в средних слоях общества. Мы уже видели, что политика Бориса всего благосклоннее была именно к средним общественным состояниям и именно в них всего популярнее был Годунов. Естественно предположить, что в решительные дни царского избрания для успеха в избирательной борьбе Годунов должен был обратиться к деятельной агитации и прежде всего направить своих агентов в расположенные к нему слои столичного и городского населения. Одной из мер этого порядка мы можем счесть назначение на должности в городах и в самой Москве надежных, с точки зрения Годунова, лиц. Служебные назначения, конечно, вполне зависели от Годунова, пока он оставался во главе правительства. Немецкое письмо из Пскова, уже известное нам, свидетельствует, что в Псков после кончины царя Феодора были присланы новые чиновники из близких к Борису людей (die dem Gudenow verwandt). Новые воеводы, как мы видели, были посланы и в Смоленск. По словам же Ивана Тимофеева, Годунов всю Москву наполнил родными и спомогателями, так что везде было его «слух и око» и все действия даже «самого архиерея», то есть патриарха, руководились этими спомогателями. Другим видом агитации была посылка агентов по Москве и городам с целью прямой подготовки средних классов населения к избранию в цари Бориса. И русские авторы («Повесть 1606 года», Иван Тимофеев), и иностранцы (Буссов) рассказывают об этой агитации среди стрельцов и городского населения и делают из нее своего рода улику против Бориса. Даже полицейское усердие тех приставов, которые расположились 21 февраля под Девичьим монастырем в городской толпе, автор «Повести 1606 года» ставит в вину самому Борису. Такого внимания не вызвала к себе агитация других претендентов, но это еще не значит, чтобы они к ней не прибегали. Косвенным путем мы можем и о ней собрать кое-какие данные. Очень интересны указания на приходившие в Псков письма об избирательных делах, общий смысл которых был неблагоприятен для Бориса; между прочим, печерские монахи не желали присягать Борису после какого-то письма от их игумена Иоакима; этот игумен, кстати сказать, не подписался лично под избирательной грамотой Бориса, хотя и был сосчитан в числе участников собора. Без сомнения, орудием агитации против Годунова была сначала попытка обвинить его в смерти царевича Димитрия, а затем, уже после избрания Бориса, попытка воцарить Симеона Бекбулатовича. На этих фактах необходимо несколько остановиться.

В известной нам переписке А. Сапеги с Хр. Радзивиллом сообщена от 15 (5-го по ст. ст.) февраля невероятная, но очень важная для характеристики минуты история о смерти царевича Димитрия и о желании Годунова заменить его самозванцем. Вот содержание этой странной истории: Сапега узнал, «будто бы по смерти великого князя (Феодора) Годунов имел при себе своего друга, во всем очень похожего на покойного князя Димитрия, брата великого князя Московского, который рожден был от Пятигорки (z. Pecihorki, т. е. Марии Темрюковны) и которого давно нет на свете. Написано было от имени этого князя Димитрия письмо в Смоленск, что он уже сделался великим князем. Москва стала удивляться, откуда он появился, и поняли, что его до времени припрятали. Когда этот слух дошел до бояр, стали друг друга расспрашивать. Один боярин и воевода, некий Нагой (Nahi), сказал: князя Димитрия на свете нет, а сосед мой астраханский тиун Михайло Битяговский (ciwun Astarachánski Michajło Biczohowski) обо всем этом знал. Тотчас за ним послали и по приезде стали его пытать, допрашивая о князе Димитрии, жив ли он или нет. Он на пытке сказал, что он сам его убил по приказанию Годунова и что Годунов хотел своего друга, похожего на Димитрия, выдать за князя Димитрия, чтобы его избрали князем, если не хотят его (Бориса) самого. Этого тиуна астраханского четвертовали, а Годунова стали упрекать, что он изменил своим государям, изменой убил Димитрия, который теперь очень нужен, а великого князя отравил, желая сам сделаться великим князем. В этой ссоре Федор Романов (Kniaŭ Fiedor Romaniwicz) бросился на Годунова с ножом с намерением его убить, но этого не допустили. Говорят о Годунове, что после этого случая он не бывает в думе». Таков рассказ, передаваемый Сапегой. Воспользоваться им для истории настоящего или ложного Димитрия, нам представляется, совсем невозможно по изобилию в нем нелепостей. В рассказе царевич Димитрий назван сыном Марии, но не Нагой, а «Пятигорки», второй жены Грозного; Михаил Битяговский оказывается еще жив в 1598 году; в промежуток времени от смерти царя Феодора и до 5 февраля, в течение четырех недель, Сапега уместил столько событий, сколько не поместил бы человек, хотя немного знакомый с расстояниями и порядками Московского государства. Наконец, в рассказе дается совсем невероятное объяснение, почему Годунов выпустил в свет самозванца. Словом, рассказ не заслуживает ни малейшего доверия своей фабулой. Но важно появление такого рассказа в 1598 году. Значит, еще Борис не стал царем, а идея самозванства уже бродила в умах и на Бориса падало обвинение в смерти царя Феодора и его брата царевича. Если судить по рассказу Сапеги, московские люди плохо помнили, чей сын и какого возраста был Димитрий, как ему приходился Нагой, какова была судьба Битяговского, но толковали, что царевича велел убить Борис. Готовы были верить в то, что мог явиться или уже явился во имя Димитрия самозванец, но еще считали его приятелем и креатурой Бориса и думали, что он – от Годунова, а не на Годунова. Не давая веры всему тому, что баснословил Сапега со слов своих шпионов, не можем, однако, отрицать, что эти баснословия, направленные против Бориса, распространялись в московском обществе в период царского избрания, конечно, не для того, чтобы содействовать воцарению Годунова. В рассказе о Димитрии Годунову отводится самая черная роль и, наоборот, Федор Никитич выступает в качестве благородного мстителя, желающего в порыве негодования своей рукой покарать Бориса. Эта особенность намекает нам, в чью пользу составлен был разбираемый рассказ и с какой целью он распространялся. Цель эта бесспорно агитационного характера: объявив Бориса убийцей царя и царевича, лишали его необходимой для высокого избрания нравственной безупречности[69].

Столь же интересен и другой эпизод с воцарением «великого князя всея Руси» Симеона Бекбулатовича. В «подкрестной записи» Борису, составленной в сентябре, после его венчания на царство, когда присяга новому царю, вероятно, была повторена по случаю этого венчания, не раз дается обязательство не хотеть на царство «царя Симеона Бегбулатова», не ссылаться с ним и доносить о всяком движении или разговоре в пользу царя Симеона или его сына. Отставленный еще Грозным от «великого княжения всея Руси», Симеон почитался «великим князем Тверским», пока его в правление Бориса не лишили «удела в Твери» и не свели на простую вотчину в одно из тверских сел, именно Кушалино. Потеряв свой многолюдный двор, Симеон обеднел слугами и хозяйством, утратил зрение и жил в скудости. Мог ли он представлять теперь какую-либо опасность для всемогущего царя Бориса? И если нет, то стоило ли упоминать его в записи? С. М. Соловьев и за ним К. Н. Бестужев-Рюмин внимательно отнеслись к этому вопросу, постарались объяснить, почему подозрительный Борис мог ожидать движения в пользу Симеона и заподозрили дату подкрестной записи – 15 сентября. Но они не знали тех обстоятельств, которые произошли в Москве в апреле или мае 1598 года, пред выездом Бориса в Серпухов на татар. Андрей Сапега 6 (16) июня сообщал Радивилу, что как раз перед походом на татар некоторая, и притом значительная, часть московских бояр и князей, имея во главе Бельского (Сапега называет его князем) и Федора Никитича с его братом (разумеется, Александром), стали думать, как бы взамен нежелаемого ими Бориса избрать на царство Симеона Шигалеевича, казанского царевича (Symeona syna Szugałejowego carewicza Kasánskiego), который живет далеко от Москвы, в Сибири. Нареченный царь Борис узнал об их совете на него и успел его расстроить, указав боярам, что при опасности от татар нельзя заниматься внутренними счетами и раздорами. Однако он отправился на татар, не будучи венчан на царство, хотя москвичи и настаивали на том, чтобы он скорее венчался царским венцом. В этом сообщении Сапеги, как и во всех прочих, истина перемешана с пустыми слухами, и ее трудно отделить от вздорных прибавлений. Личность Симеона не вполне известна Сапеге. Называя его «казанским» вместо «касимовского», Сапега из того, что Симеон в ссылке, делает заключение, что он – в Сибири, куда уже начинали тогда ссылать московских опальных. Несколько наивно излагает Сапега увещания Бориса, вразумившие якобы заговорщиков. Но основной факт – движение бояр, недовольных избранием Бориса, в пользу «великого князя» Симеона – более чем вероятен. Проиграв сами в качестве кандидатов на царство, противники Бориса стали агитировать в пользу человека, не бывшего до тех пор претендентом и не испытавшего избирательной неудачи, но имевшего некоторое основание искать вновь той власти в государстве, которой он уже раз номинально обладал по прихоти Грозного. Повела ли агитация за Симеона к скопу и заговору или ограничилась простыми разговорами, мы не знаем. Но она напугала Бориса и повела к вставке новых обязательств в подкрестную запись[70].

Итак, не позднее 1594 года начали в Москве думать о предстоящем прекращении династии: Борис начал рядом с собой «объявлять» своего сына Федора, а А. Щелкалов беседовал с Варкочем о штирийском эрцгерцоге. Сколько-нибудь определенные шаги всяких претендентов были невозможны, пока не выяснилось поведение царицы Ирины. Когда же она удалилась от царства в иноческую келью, оказалось, что сан монарха у Бориса Годунова желали оспаривать Романовы и Бельские, а общественное мнение указывало еще как на возможных кандидатов на Ф. И. Мстиславского и Максимилиана. Трудно сказать точно, какие формы принимала избирательная борьба, но, по всей видимости, она была горяча и упорна. Конечно, эту именно борьбу с таким сокрушением вспоминал в своей «прощальной грамоте» патриарх Иов, когда говорил о промежутке времени между смертью царя Феодора и воцарением Бориса, что его, стоявшего на стороне Бориса, постигли в те дни «озлобление и клеветы, укоризны, рыдания ж и слезы». Чувства не улеглись даже и после того, как Бориса нарекли царем и, казалось, дело было окончено бесповоротно. Спустя около двух месяцев после наречения Годунова нашли нового ему соперника в лице Симеона Бекбулатовича и подняли шум, испугавший Бориса. Все озлобления, клеветы и укоризны выборной горячки, кажется, не трогали прямо Земского собора, а развивались, так сказать, за его спиной, в народе. Это заметил уже В. О. Ключевский, комментируя «Повесть 1606 года». «Этот тенденциозный рассказ, – говорит он, – дает понять, что агитация, затеянная клевретами Годунова, ведена была прямо в народной массе мимо собора и не коснулась его состава, не имела целью подбора его членов, подтасовки голосов. Но она заставила собор выпустить из своих рук решение вопроса и отдать его на волю народа, поднятого агентами Годунова». Насколько это справедливо относительно агитации клевретов Бориса, настолько же справедливо и по отношению к другим претендентам. Особенно ясно это в деле Симеона Бекбулатовича, имя которого было поставлено уже не против одного царя Бориса, но и против Земского собора, в то время окружавшего избранного им царя и солидарного с ним. Понятно при этих соображениях, почему Борис так дорожил торжественной формальностью при своем избрании и венчании, пышным текстом избирательной грамоты, мелочной предусмотрительностью текста присяги. В этом он видел одно из средств укрепиться в новом достоинстве. Он даже искал в этом содействия у церковной власти и прибегал к покровительству самой святыни. Присягу ему приносили в церквах, у мощей и чудотворных икон, в присутствии высшего духовенства. Избирательную грамоту спрятали в раку мощей святителя Петра. Особое соборное определение утверждало Борисово избрание и грозило проклятием всякому, кто решился бы «отлучиться» от нового государя и его избравших. В тексте присяги, в конце, была также фраза, обрекавшая проклятию всякого, кто преступил бы верность царю Борису. Не простой подозрительностью и мелочностью, как думает С. М. Соловьев, вызваны были все эти предосторожности, но условиями воцарения Бориса. Новый царь, вступая на царство, знал, что не все одинаково желают ему повиноваться[71].

Если мы сообразим на основании рассмотренных известий, кто именно оказался против Бориса, то поймем всю трудность и щекотливость его положения. Ему пришлось соперничать и бороться со своими былыми друзьями. Мы отметили в своем месте, что за много лет до злополучного 1598 года образовался интимный дворцовый кружок, связанный «завещательным союзом дружбы» и состоящий из Романовых и Годуновых с примыкавшими к ним Щелкаловыми. Этот-то кружок и рассорился из-за вопроса о престолонаследии. В 1593–1594 годах изменил Годунову А. Щелкалов, а в 1598 году «изменили» и Романовы. Таким образом, не старое титулованное боярство, очнувшись от ужасов Иоанновой опричнины, подняло голову, чтобы посадить на престол человека «великой породы» от колена Рюрикова, не политическая партия пыталась, возведя на трон своего вожака, захватить власть и силу в государстве. Нет, здесь боролись отдельные семьи и лица. С одной стороны, столкнулись из-за власти и сана верные слуги только что усопшего господина и старые друг другу приятели, умевшие много лет в согласии делить милости и ласку своего общего хозяина и родственника, московского государя. А с другой стороны, ничтожный, хотя и умный, авантюрист и смутьян, каким был Бельский, так много обязанный Годунову, заслышав о смерти не любившего его царя Феодора, явился в столицу с толпой челяди, готовый при случае погубить своего милостивца и захватить власть в свою пользу. Поставленный лицом к лицу с такими противниками, Годунов не мог, не роняя достоинства своей власти и не вредя самому себе, мстить им за то, что они не хотели его избрания или могли быть сами избраны вместо него. Против старых бояр можно было бы воскресить забытый террор в интересах якобы государственного порядка, против партии была бы возможна открытая борьба, а против отдельных лиц и семей была возможна одна низкая месть. Годунов не уронил себя до того, чтобы тотчас на нее решиться, но не был в состоянии и совсем от нее отказаться. Он ждал случая, который помог бы ему предъявить к Романовым и Бельскому какое-либо серьезное обвинение, и, дождавшись, не пощадил их. Мы не знаем, были ли они на самом деле виноваты в том, в чем их обвинили гласно и в чем тайно заподозрили, но можем не сомневаться относительно того, что они были действительно враждебны Годунову и что, ссылая их, Борис разделывался с виднейшими представителями оппозиции, работавшей против него и до и после его избрания.

Очень темно это дело (мы думаем, что это было одно дело) о ссылке Бельского и Романовых и вместе с тем об отставке Василия Щелкалова. Все опалы и розыски последовали, кажется, одновременно – в старом 7109 году. Но предлоги для обвинения этих лиц были взяты разные. Бельский пострадал по тому поводу, что неосторожно держал себя в построенном им по поручению Бориса городе Цареве-Борисове. Назначением этого городка была защита бродов на Северном Донце, близ р. Оскола. Здесь был предельный пункт, которого достигло тогда на юге московское правительство, и самое назначение Бельского на далекий юг, в «дикое поле», было уже своего рода ссылкой, только без явной опалы. Но Бельский не смущался этим. Он начал работы своим «двором» и велел всей рати делать «с того образца». Его «двор», люди и холопы, опять были на виду в Цареве-Борисове, как ранее, в 1598 году, были они на виду в Москве, куда Бельский привел «великий люд» свой на царское избрание. А кроме того, возбуждала подозрение та приветливость, с какой Бельский относился ко всей «рати», посланной с ним в новый город. Он ее поил, кормил, давал ей деньги, платье и запасы. Его, конечно, славословили, а он, по слухам, величался, говоря, что царь Борис на Москве царь, а он царь в Цареве-Борисове. Так, по крайней мере, было донесено Борису. В Борисе, по словам Тимофеева, уже было готово подозрение против Бельского, что он желает царства, поэтому Борис дал веру доносу. Бельского схватили, лишили сана, «изринули от среды синклитства», конфисковали его имущество, распустили его двор, как это всегда бывало при опалах, и, наконец, подвергли «позорной казни», какой казнили «по городам» злодеев и разбойников, то есть телесному наказанию. Унизив так «желателя царства», Борис сослал его в низовые города в тюрьму.

Такого же рода подозрение погубило и семью Романовых. Хотя ни из чего нельзя заключить, чтобы правительство Бориса предъявило Никитичам обвинение именно в том, что они хотели покуситься на власть царя Бориса, однако на такой характер подозрений против Романовых указывает уже то обстоятельство, что старшего брата из Никитичей, Федора, Борис велел постричь в монахи – мера, которая действительнее прочих лишала невольного постриженника возможности выступить на политическое поприще в качестве претендента на власть и сан. С другой стороны, даже в официальных сношениях негласно допускались намеки на политические притязания Романовых. Так, один из простоумных приставов, бывших при Романовых, упоминал в своем отчете начальству, как он высказывал В. Романову, что они «злодеи, изменники, хотели царство достати ведовством и кореньем». Задолго до разгрома романовского двора учрежден был надзор за братьями Романовыми, и Борис вызывал и поощрял доносы и «доводы» на них: «всех доводчиков жаловаше больше – Федоровых людей Никитича Романова с братьею». По доносам делали аресты: имаху у них людей многих» и некоторых даже пытали. Но люди не ведали ничего «за своими государями», пока не нашелся предатель Второй Никитич Бартенев. Он происходил из государевых служилых вотчинников Бартеневых, сидевших гнездом в Сурожском стану Московского уезда, с государевой службы он ушел во двор Федора Никитича, а затем стал казначеем у Александра Никитича. Этот боярский холоп, вероятно желая возвратиться на государеву службу, средством для этого избрал донос. Он донес, как говорят, облыжно, что его «государь» Александр Никитич держит у себя «коренье» (это коренье сам Бартенев подложил будто бы в хозяйскую казну). Коренье нашли, Романовых арестовали, допрашивали, даже приводили к пытке, и князя Ивана Черкасского с ними. Родню Романовых – Черкасских, Сицких, Репниных, Шестунова, Карповых, Шереметевых – также привлекли к делу. Допрашивали и пытали их холопов. Образовался, словом, обширнейший розыск, для которого пресловутое «коренье» послужило, очевидно, только точкой отправления. Невозможно допустить, чтобы одни волшебные корешки, без других улик, послужили достаточным основанием для обвинения целого родственного круга лиц, принадлежавших к высшему слою служилого класса, лиц влиятельных и популярных, связанных узами кровного родства с только что угасшей династией, к которой Борис исповедовал такую благоговейную преданность. Очевидно, что Годунов с его думцами-боярами доискался чего-то более серьезного, чем корешки. Одни корешки в казне Александра Никитича не привели бы к царской опале все «племя» виновного, как бы строго ни выдерживали свойственный тому времени принцип групповой ответственности. Происшедшее одновременно с опалой Романовых удаление В. Щелкалова, всегда близкого к племени Никиты Романовича, указывает на то, что предметом обвинения служило не простое ведовство, а нечто более сложное, выходившее за пределы личного или узкосемейного проступка. На то же намекает и инструкция, данная приставам, отправленным с осужденными «изменниками» в места их ссылки, – писать государю про тайные государевы дела, что проявятся от его государевых злодеев и изменников. Не лишено значения, что, по неоднократному свидетельству источников, не столько самому Борису, сколько боярам его принадлежало первенство в преследовании романовского круга, – знак, что деятельность этого круга, вмененная в преступление, трогала не одного Бориса: за ведовство вряд ли кто стал бы особенно настаивать против Никитичей и искать их голов. А между тем, по «Новому Летописцу», «Бояре многие из них, аки зверие, пыхаху и кричаху». Сам Федор Никитич в ссылке говорил: «бояре мне великие недруги: искали голов наших, а иные научали на нас говорити людей наших, а я сам видал то не одиножды». «Погибли мы напрасно, без вины ко государю, в наносе от своей же братьи, – жаловался Василий Никитич, – а они на нас наносили не узнався, а и сами они помрут вскоре, прежде нас». Вряд ли здесь было проявление личной злобы и мести против семьи Романовых. Ниоткуда нельзя было заключить, чтобы у Романовых была с кем-либо частная вражда или неприязнь, напротив, уже тогда популярность Никиты Романовича и его рода была закреплена песнями про Грозного царя. Только политическая рознь, по нашему мнению, могла на романовский круг вооружить бояр другого, в данном случае годуновского, круга. Люди, связавшие свои успехи с господством Бориса, могли бояться деятельности враждебных Борису или далеких от него бояр, в том числе и братьев Никитичей, так как было известно, что очень и очень многие бояре не примирились с воцарением Бориса[72].

Но чего именно можно было бояться в данное время? Восстания против царя Бориса? Но во имя кого могло быть поднято восстание? Ни одно лицо в Московском государстве после собора 1598 года и церковных торжеств венчания нового царя не могло надеяться, чтобы присяга, Борису данная так недавно и с такой торжественностью, была нарушена в пользу нового искателя власти. Восстановить народные массы против Бориса было бы очень нелегко, так как популярность Бориса еще не была подорвана, и всякая попытка открытого возмущения безусловно обрекалась на неудачу. Но возможна была интрига. Какая?

Некоторый, хотя и не вполне ясный, ответ на этот вопрос дают документы, относящиеся к позднейшим годам. В 1605 году правительство Бориса, объявляя народу о войне с Самозванцем, называло Самозванца Гришкой Отрепьевым и указывало между прочим на то, что Гришка «жил у Романовых во дворе». В 1606–1607 годах посольство царя Василия Шуйского официально заявляло в Польше о Гришке, что он «был в холопех у бояр у Никитиных детей Романовича и у князя Бориса Черкасского и, заворовався, постригся в чернцы». Как бы повторяя эти правительственные указания, одно из частных сказаний присоединяет к ним интереснейшую подробность. О том, что Гришка «утаился» от царя Бориса в монастырь и постригся, оно рассказывает в прямой связи с делом Романовых и Черкасских и прибавляет, что Гришка «ко князю Борису Келбулатовичу (Черкасскому) в его благодатный дом часто приходил и от князя Ивана Борисовича честь приобретал, и тоя ради вины на него царь Борис негодова». Действительно, по «делу о ссылке Романовых» и по «Новому Летописцу» видно, что князь Иван Борисович Черкасский был в числе наиболее заподозренных, и сношения с ним Гришки могли навлечь на последнего «негодование» Бориса. С другой стороны, когда Самозванец явился в Польско-Литовском государстве и там заговорили о его чудесном спасении, то молва, всюду разошедшаяся от самого Самозванца, приписывала, между прочим, заслугу его сохранения Б. Бельскому и Щелкаловым. Справедливость этой молвы Самозванец как бы подтвердил по своем воцарении, осыпав милостями весь тот круг лиц, о котором идет теперь речь. Из уцелевших братьев Никитичей Федор-Филарет стал митрополитом, а Иван – боярином. Бельскому также сказано было боярство, а В. Щелкалов был пожалован в окольничие. Возможно как будто связать появление Самозванца и деятельность Гришки Отрепьева с опалами на Бельского, Романовых, Черкасских и Щелкалова. Эта возможность представляется еще вернее оттого, что первые слухи о появлении Самозванца народились в Москве как раз в пору розыска о Романовых, а немногим позже и сам Самозванец явился за литовским рубежом, где его знают уже в 1601 году. В свое время Н. Бицин соблазнился такой возможностью и высказал мнение, что нельзя сомневаться «в существовании полной солидарности боярской крамолы с слухами о живом царевиче». Признаемся, что и нам эта солидарность кажется более чем вероятной, хотя нельзя не сознаться и в том, что в разбираемом деле далеко не все с такой точки зрения становится ясным. Почему, если Романовы причастны были к делу подготовки Самозванца, их обвиняли не в этом, а в том, что они хотели себе «достать царство»? Возможного из их среды претендента на царский престол, Федора Никитича, поспешили постричь в монашество и держали в заточении до самой смерти Бориса, а некоторых других виновных, даже того князя Ивана Черкасского, который, по преданию, жаловал Отрепьева, нашли возможным скоро возвратить из ссылки; из этого можно заключить, что обвинение в желании достать царство старшему Романову не было вымыслом, за которым Борис желал скрыть действительное обвинение в подготовке Самозванца. С другой стороны, если даже считать доказанным, что опала Романовых и всех других была следствием их сношений с знаменитым Отрепьевым, то предстоит еще выяснить отношение Гришки к тому, кто взял на себя имя Димитрия, прежде чем определять, в чем тут заключались преступные, с точки зрения Бориса, действия Никитичей и их друзей[73].

Мы не имеем надежды ни распутать, ни даже разрубить этот таинственный гордиев узел и считаем себя не столь счастливыми, как те писатели, для которых все ясно в истории ложного Димитрия. Но изложенные выше замечания ведут нас к некоторым ценным и важным выводам.

Из обстоятельств воцарения Бориса и последующих его столкновений с боярством мы видели, кто стал против него в борьбе за царскую власть. После того как князья Шуйские и Мстиславские потерпели неудачу в дворцовой борьбе с Годуновым еще в первое время его правления, московская титулованная знать окончательно потеряла свою вековую позицию при московском дворе. Сокрушенная опричниной и годуновским режимом, она не выставила в 1598 году ни одного сколько-нибудь серьезного претендента на царский венец. Первое место в государстве в ту минуту принадлежало новой царской родне некняжеского происхождения и ее дворцовым друзьям. Эта родня царей Иоанна и Феодора стала теперь тянуться к трону. Составляя при царе Феодоре один кружок, направленный против старой родовой знати, дворцовая знать позднейшего происхождения перессорилась между собой, когда пришло время наследовать последнему царю. Сперва извержен был из кружка А. Щелкалов, затем в 1600–1601 годах опала постигла остальных. Борис одним ударом разорвал с теми, кто содействовал его возвышению. На это были серьезные причины: Романовы, очевидно, не мирились с воцарением Бориса и увлекали за собой в оппозицию и другие семьи. В недрах оппозиции, по всей видимости, зрела и мысль о самозванце, но мы совсем не можем догадаться, какие формы она принимала. Преследуя своих бывших друзей, Борис разгромил боярский кружок, к которому сам когда-то принадлежал, и остался, в сущности, одиноким среди московского боярства. Кроме его родни, ближайших к нему ветвей потомства мурзы Чета, у него теперь не было друзей, а тайные враги, разумеется, были. К ним принадлежали, между прочим, до поры до времени сдержанные и покорные князья Шуйские, по родословцу «старейшая братья» в племени Александра Невского, и князья Голицыны, ведшие себя от Гедимина и по своей молодости не имевшие значения в пору возвышения и правления Годунова. Эти две княжеские фамилии, стоявшие в тени в изложенный нами период, выступили вперед позже, с успехами Самозванца, и, став во главе вторичной, позднейшей оппозиции Годуновым, воскресили на время предания московских княжат. Но это случилось уже в последующий момент Смуты.

Первый же ее момент, изложение которого мы кончаем, может быть характеризован как борьба небольшого кружка дворцовой знати за власть и престол. Орудием этой борьбы обыкновенно была дворцовая интрига, а решающее значение выпало на долю Земскому собору, передавшему царскую власть в руки Бориса.