Так постепенно и верно овладевал Борис властью в государстве и так укреплял свое преобладание в правительственной среде. «Властодержавное правительство» Бориса было узаконено и оформлено. Тем, кто не был доволен успехами «правителя», оставалось лишь негодовать на него и тайно его осуждать. Явная борьба с ним была невозможна: для нее не было законных средств. К тому же ни у кого не было и сил для борьбы. Боярство не могло оправиться от опричнины и от репрессий 1585 и 1587 годов, и Борис безраздельно «правил землю рукой великаго государя». Однако, если бы придворное его влияние было следствием только ловкой интриги и угодничества, если бы оно не опиралось на большой правительственный талант, оно не было бы так глубоко и прочно. Но, без сомнения, Борис обладал крупным политическим умом и превосходил личными своими качествами всех своих соперников. Его ума, по словам Ив. Тимофеева, не отрицали даже его враги («ни враг его кто наречет сего яко безумна»), сам же Тимофеев думал, что Борис по уму был выше всех преемников его по власти: «аще быша по сем нам инии цари разуму, – говорит он своим вычурным слогом, – но к сего (Бориса разуму) стень суть онех разумы, якоже познана есть во всего». Эта последняя ссылка на общее мнение, на то, что всеми «познано», сделана у нашего автора не напрасно. Дарования Годунова нашли себе общее признание у его современников[56].

У всех иностранцев, писавших в то время о московских делах, мы обыкновенно читаем панегирики талантам Бориса. Даже Масса, особенно много клеветавший на Годунова, признает за ним необыкновенные способности правителя и ему именно приписывает заслугу успокоения страны после смерти Грозного. Русские писатели XVII века в их отношениях к Борису представляют любопытнейший предмет для наблюдения. Они писали свои отзывы о Борисе уже тогда, когда в Архангельском московском соборе была «у праваго столпа» поставлена рака с мощами царевича Димитрия и когда правительство Шуйского, дерзнув истолковать пути промысла, объявило, что царевич Димитрий стяжал нетление и дар чудес неповинным своим страданием именно потому, что приял заклание от лукавого раба своего Бориса Годунова. Власть объявляла Бориса святоубийцей, церковь слагала молитвы новому страстотерпцу, от него приявшему смерть; мог ли рискнуть русский человек XVII века усомниться в том, что говорило «житие» царевича и что он слышал в чине службы новому чудотворцу? Современная нам ученая критика имеет возможность объяснить происхождение позднейших житий царевича Димитрия из ранней «Повести 1606 года»; она может проследить тот путь, каким политический памфлет постепенно претворялся в исторический источник для агиографических писаний; но в XVII веке самый острый и отважный ум не был в состоянии отличить в житии святого достоверный факт от сомнительного предания. В наше время можно решиться на то, чтобы в деле перенесения мощей царевича Димитрия в Москву в мае 1606 года видеть две стороны: не только мирное церковное торжество, но и решительный политический маневр, и даже угадывать, что для Шуйского политическая сторона дела была важнее и драгоценнее. Но русские люди XVII века, если и понимали, что царь Василий играл святыней, все же не решались в своих произведениях ни отвергать его свидетельств, ни даже громко их обсуждать. Один дьяк Иван Тимофеев осмелился прямо поставить пред своим читателем вопрос о виновности Бориса в смерти царевича, но и то лишь потому, что в конце концов убедился в вине Бориса и готов был доказывать его преступность. Он решался спорить с теми, кто не желал верить вине Бориса: «где суть иже некогда глаголющии, яко неповинна суща Бориса закланию царскаго детища?», – спрашивает он, принимаясь собирать улики на Годунова. Но Тимофеев исключение среди пишущей братии его времени: он всех откровеннее, он простодушно смел, искренен и словоохотлив. Все прочие умеют сдержать свою речь настолько, что ее смысл становится едва уловимым; они предпочитают молчать, чем сказать неосторожное слово. Тем знаменательнее и важнее для историка две особенности в изложении дел Бориса независимыми и самостоятельными русскими писателями XVII века. Если исключим из их числа таких односторонних авторов, как панегирист Бориса патриарх Иов и панегирист Шуйских автор «Повести 1606 года», то сделаем над прочими такое наблюдение: во-первых, они все неохотно и очень осторожно говорят об участии Бориса в умерщвлении царевича Димитрия, а во-вторых, они все славят Бориса как человека и правителя. Характеристика Бориса у них строится обыкновенно на красивой антитезе добродетелей Бориса, созидающих счастье и покой Русской земли, и его роковой страсти властолюбия, обращающей погибель на главу его и его ближних[57]. Вот несколько тому примеров. В хронографе 1616–1617 годов, автор которого, к сожалению безвестный, оставил нам хорошие образчики исторической наблюдательности и литературного искусства, мы читаем о смерти царевича одну только фразу, что он убиен «от Митки Качалова да от Данилки Битяговскаго; мнози же глаголаху, яко-же убиен благоверный царевич Дмитрий Иванович Углецкой повелением московскаго боярина Бориса Годунова». Далее следует риторическое обращение ко «злому сластолюбию власти», которое ведет людей в пагубу, а в следующей главе дается самая благосклонная оценка Борису как человеку и деятелю. Упокоив и устроив свое царство, этот государь, «естеством светлодушен и нравом милостив», цвел «аки финик листвием добродетели». Он мог бы уподобиться древним царям, сиявшим во благочестии, «ащебы не терние завистные злобы цвет добродетели того помрачи». Указывая на эту пагубную слабость Бориса, автор сейчас же замечает: «но убо да никтоже похвалится чист быти от сети неприязньственнаго злокозньствия врага», то есть дьявола. Итак, об участии Бориса в углицком убийстве автор упоминает с оговоркой, что это лишь распространенный слух, в не твердый факт. Не решаясь его отвергнуть, он, однако, относится к Борису как к жертве «врага», который одолел его «злым сластолюбием власти». Гораздо больше, чем вине Годунова в смерти царевича, верит автор тем «хитростройным пронырствам», с помощью которых Борис отстранил Романовых от престола в 1598 году. Эти пронырства он, скорее всего, и разумеет, говоря о «завистной злобе» Годунова. В остальном же Борис для него – герой добродетели. С жалостливым сочувствием к Борису говорит он особенно о том, как внезапно была низложена врагами «доброцветущая красота его царства». Знаменитый Авраамий Палицын не менее осторожен в отзывах о роли Бориса в углицком уезде. По его словам, маленький царевич говорил и действовал «нелепо» в отношении московских бояр, и особенно Бориса. Находились люди «великим бедам замышленницы», которые переносили все это, «десятерицею прилыгая, вельможам и Борису». Эти-то враги и ласкатели «от многие смуты ко греху сего низводят, его же, краснейшаго юношу, отсылают и не хотяща в вечный покой». Итак, не в Борисе видит Палицын начало греха, а в тех, кто Бориса смутил. Ничего больше келарь не решается сказать об углицком деле, хотя и не принадлежит к безусловным поклонникам Годунова. Следуя основной своей задаче – обличить те грехи московского общества, за которые Бог покарал его Смутой, – Палицын обличает и Бориса, но углицкое дело вовсе не играет роли в этих обличениях. Обрушиваясь на Бориса за его гордыню, подозрительность, насилия, за его неуважение к старым обычаям и непочтение к святыне, Палицын вовсе забывает о смерти маленького царевича и, говоря «о начале беды во всей России», утверждает, что беда началась как возмездие за преследование Романовых: «яко сих ради Никитичев-Юрьевых и за всего мира безумное молчание еже о истинне к царю». И в то же время, как далеко ни увлекает писателя его личное нерасположение к Годунову, умный келарь не скрывает от своих читателей, что Борис умел сначала снискать народную любовь своим добрым правлением – «ради строений всенародных всем любезен бысть». Кн. И. А. Хворостинин, так же как и Палицын, холоден к Борису, но и он, называя Годунова лукавым и властолюбивым, в то же время слагает ему витиеватый панегирик; на убиение же Димитрия он дает читателю лишь темнейший намек, мимоходом, при описании перенесения праха Бориса из Кремля в Варсонофьев монастырь. Высоко стоявший в московском придворном кругу князь И. М. Катырев-Ростовский доводился шурином царю Михаилу и уже потому был обязан к особой осмотрительности в своих литературных отзывах. Он повторил в своей «повести» официальную версию о заклании царевича «таибниками» Бориса Годунова, но это не стеснило его в изложении самых восторженных похвал Борису. Ни у кого не найдем мы такой обстоятельной характеристики добродетелей Годунова, такой открытой похвалы его уму и даже наружности, как у князя Катырева. Для него и сам Борис – «муж зело чуден», и дети его, Федор и Ксения, – чудные отрочата. Симпатии Катырева к погибшей семье Годуновых принимают какой-то восторженный оттенок. И сами официальные летописцы XVII века, поместившие в «Новый Летописец» пространное сказание о убиении царевича по повелению Бориса, указали в дальнейшем рассказе о воцарении Годунова на то, что Борис был избран всем миром за его «праведное и крепкое правление» и «людем ласку великую». Так во всех произведениях литературы XVII века, посвященных изображению Смуты и не принадлежащих к агиографическому кругу повествований, личность Бориса получает оценку независимо от углицкого дела, которое или замалчивается или осторожно обходится. Что это дело глубоко и мучительно затрагивало сознание русских людей Смутной поры, что роль Бориса в этом деле и его трагическая судьба действительно волновали умы и сердца, – это ясно из «Временника» Ив. Тимофеева. Тимофеев мучится сомнениями и бьется в тех противоречиях, в которые повергают его толки, ходившие о Борисе. С одной стороны, он слышит обвинения в злодействах, насилиях, лукавстве и властолюбивых кознях; с другой – он сам видит и знает дела Бориса и сам чувствует, что одним необходимо надо сочувствовать, а другие должно осудить. Он верит в то, что нетление и чудеса нового угодника Димитрия – небесная награда за неповинное страдание, но он понимает и то, что подозреваемый в злодействе «рабоцарь» Борис одарен высоким умом и явил много «благодеяний к мирови». Как ни старается Тимофеев разрешить свои недоумения, в конце концов он сознается, что не успел разгадать Бориса и понять, «откуду, се ему доброе прибысть». «В часе же смерти его, – заключает он свою речь о Борисе, – никтоже весть, что возъодоле и кая страна мерила претягну дел его: благая, ли злая»[58].

Что в деятельности Бориса были черты, подкупавшие в его пользу общественное мнение, в этом вряд ли возможно сомневаться. Роль, выпавшая на долю Бориса в государстве, была чрезвычайно трудна, но симпатична. Судьбы страны попали в его распоряжение в ту минуту, когда правительство только что признало знакомый нам общественный кризис и решилось с ним бороться, чтобы «поустроить землю». Отмена тарханов и ограниченные права сделок на служилые земли – «для воинскаго оскудения», как мотивировала соборная грамота эти постановления, – были первыми мерами борьбы с кризисом. Установленные на соборах 1580–1584 годов, эти меры не могли принадлежать Борису, так как не он тогда пользовался влиянием, но когда он взял власть, они ясно указывали ему, что надо делать и о чем заботиться. Надобно было умиротворить страну, потрясенную политикой Грозного и экономическим расстройством, восстановить земледельческую культуру в опустевшем центре, устроить служилый люд на их обезлюдевших хозяйствах, облегчить податное бремя для платящей массы, смягчить общественное недовольство и вражду между различными слоями населения. В таком направлении и действует Борис. При нем правительство стремится усвоить более мягкие приемы действия и обращения. Сам правитель Годунов хвалится тем, что водворил везде порядок и правосудие, что «строенье его в земле таково, каково николи не бывало: никто большой, ни сильный никакого человека, ни худого сиротки не изобиди». Разумеется, это риторика, но очень знаменательно после оргий Грозного, что правитель вменяет в честь и заслугу себе гуманность и справедливость. Приветливость, мягкость и любезность Бориса в личном обращении засвидетельствованы многими современниками. Особенно характеристичен для него один жест, обратившийся у него в привычку, – браться за жемчужный ворот рубашки и говорить, что и этой последней готов он поделиться с тем, кто в нужде и беде. Эта привычная манера отмечена очевидцами Буссовым и Варкочем. При своем венчании на царство Борис в порыве чувства и, очевидно, неожиданно для всех вспомнил свой обычай: схватился за «верх срачицы» и сказал патриарху, что он «и сию последнюю разделит со всеми». Не любивший Годунова Авр. Палицын осудил этот «высокий глагол» как непозволительную выходку, которой никто не догадался «возбранить»[59]. Вопреки Палицыну, можно, однако, думать, что «светлодушие» и обходительность Бориса не были только лукавой личиной. И как правитель и как царь он много поработал для бедных и обиженных. Не нужно приводить общеизвестных мест из современных Борису писателей для доказательства того, что он широко благотворил, заботился о правосудии, защищал слабых, искоренял произвол и беспорядок. Искренний во всем, Тимофеев и в оценке Бориса оказался искреннее и внимательнее других писателей, составив обстоятельную характеристику правительственных достоинств Бориса. Перебирая грамоты Борисова времени, мы видим на самом деле частые льготы и пожалования. Сам Годунов приказывал о своей правительственной деятельности говорить (в 1591 г.), что он «что ни есть земель всего государства, все сохи в тарханех учинил во льготе: даней никаких не емлют, ни посох ни к какому делу». Хотя этим словам и нельзя верить в их буквальном смысле, но они гиперболически выражают действительную тенденцию Бориса к облегчению народных тягот. Особенно ясна была эта тенденция при воцарении Бориса, когда он служилым людям «на один год вдруг три жалованья велел дать», «а с земли со всей податей, дани, и посохи, и в городовые дела, и иных никаких податей имати не велел», «и гостем и торговым людем всего Российскаго государства в торгех повольность учинил». Трудно, конечно, решать, где в подобных мерах кончалась искренняя и серьезная забота о народном благе и где начиналась погоня Бориса за личным успехом. Но не подлежит спору, что под управлением Бориса, по согласному мнению современников, страна испытала действительное облегчение. Русские писатели говорят, что в правление царей Федора и Бориса Бог «благополучно время подаде»: московские люди «начата от скорби бывший утешатися и тихо и безмятежно жити», «светло и радостно ликующе», «и всеми благинями Росия цветяше». Иностранные наблюдатели также отмечают, что положение Московии при Борисе улучшалось, население успокаивалось и прибывало, упавшая при Грозном торговля оживлялась и росла. Страна отдыхала от войн и жестокостей Грозного и чувствовала, что правительственный режим круто изменился к лучшему. В этом, конечно, следует видеть крупную заслугу Бориса[60].

Однако положение дел было так сложно и запутано, что его нельзя было привести в порядок одной кротостью и щедростью. Мы знаем, как далеко разошлись интересы разных общественных групп и какая вражда легла между ними. Крупный и льготный землевладелец, монах-землестяжатель, средний и мелкий разоренный помещик, застаревший на частной земле крестьянин, гулящий человек, казакующий на Поле, – все это взаимные недруги, которых нельзя ни помирить, ни одновременно удовлетворить. Тройное жалованье одним, возвращение льгот и тарханов другим, прощение недоимок и даней третьим – это очень важные, но не коренные меры: они облегчали, но не исправляли положения, не уничтожали антагонизма. И сам Борис должен был понимать, что правительство не может угодить всем одинаково. Для достижения собственных целей, для поддержания порядка в стране и для сохранения боевых своих средств оно должно было, не сливая своего интереса с интересами одной какой-либо общественной группы, поддерживать каждую из них, когда ее стремления совпадали с правительственными, и, напротив, бороться с ними, когда их желания не соответствовали правительственным. Как ни велико было желание Бориса завладеть народным расположением и как ни шатко бывало иногда направление его политики в сложнейших проявлениях общественного кризиса, все-таки положение, в какое он поставил себя по отношению к различным слоям общества, далеко не всегда бывало примирительным[61].

Прежде всего в политическом кризисе, в отношениях Грозного к княжеской знати, Борис не мог, да вряд ли и желал, взять на себя роль примирителя и успокоителя. Он далеко не был другом и сторонником родословной знати, и эта знать, в свою очередь, не могла его любить. Хронограф 1616–1617 годов дает понять, что Борис погиб именно потому, что навел на себя «от всех Русские земли чиноначальников негодование». Иван Тимофеев также выражает мысль, что разные «досады» от Бориса «величайшим», то есть боярству, вонзили в сердце величайших «неугасну стрелу гнева и ненависти». Палицын мимоходом отмечает между «злосмрадными прибытками» Бориса, что «наипаче» он грабил «домы и села бояр и вельмож» и что «отай уже и вси поношаху его ради крови неповинных, и разграблений имений, и нововводимых дел». Так говорят московские писатели. С другой стороны, посторонние Москве люди в своих отзывах о Борисе как будто согласны с московскими людьми. Польские послы в Москве в 1608 году Н. Олесницкий с товарищами говорили боярам, что «мужикам чорным (pospolstwu) за Борыса взвыши прежних господаров добро было (lepiey bylo) и они ему прямили, а иншые многие в порубежных и в иншых многих городах и волостях и теперь Борыса жалуют; а тяжело было за Борыса бояром, шляхте (bojarom, szlachcie)». Исаак Масса думает также, что при Борисе боярам было очень плохо: «Борис устранил всех знатнейших бояр и князей, – пишет он, – и таким образом совершенно лишил страну и высшего дворянства, и горячих патриотов». Наконец, Флетчер в IX главе своего трактата, рассказав об опричнине и прочих мерах ослабления княжеской знати, говорит, что эти меры были унаследованы и правительством Годуновых, которые старались всеми мерами истребить или унизить всю благороднейшую и древнейшую знать (the best and auncientest nobilitie). Достаточно приведенных отзывов, чтобы увериться в одной особенности политики Бориса. Он оставил в силе и действии ту систему Грозного, которая была направлена против княжат и которую мы в просторечии зовем ее первоначальным именем опричнины. В этом отношении Годунов оказался верным учеником Грозного и, продолжая отстранять от влияния «великородных» людей, давал ход людям «худородным». Такая его манера не осталась незамеченной. Масса и Флетчер говорят, что Борис желал заменить старую знать своей родней. Иван Тимофеев пространно рассуждает о том вреде, какой принес Борис государству, возвышая «без меры и времени» худородных и невежественных людей. Идея опричнины, словом, не умерла с ее творцом. Если правительство Годунова не наследовало от Грозного его ужасающей жестокости, то сохранило его подозрительное недоверие к обломкам старинной родовой аристократии и держалось его обычая выбирать советников не по породе. Возвышение известного Клешнина и значение думных дьяков при Федоре Ивановиче и Борисе – лучшее тому доказательство. Недаром при Борисе его родич по родословцу Юрий Пильемов свободно распространялся о том, что «велик и мал живет государевым жалованьем» и что государева опала понижает высоких, а «Божье милосердие и государево призрение» возвышают и малых. Такая практика и такие разговоры, разумеется, должны были возбуждать «негодование чиноначальников» против правительства, вдохновляемого Борисом[62].

В обстоятельствах землевладельческого кризиса Борис, несомненно, стал на стороне терпевших от него землевладельцев, то есть того простого служилого люда, который служил с мелких вотчин и поместий и составлял основную силу московской армии. Главный хозяйственный интерес этого общественного слоя состоял в том, чтобы удержать за собой свои земли, а на землях – рабочее население. Земли уходили главным образом за монастыри; рабочих перезывали те же монастыри и представители льготного «боярского» землевладения; наконец, рабочее население и само умело уходить на новые землицы. Из двух забот – о земле и о рабочих людях – правительство Бориса на первое место ставило заботу о людях. Стремясь задержать и усадить население на частных землях и, в особенности, на землях простого служилого люда, правительство не отступило перед мерами, направленными как против крупных землевладельцев, так и против самого рабочего населения. Указами 1601 и 1602 годов оно запретило крупным земельным собственникам «крестьянскую возку», то есть перевоз крестьян с земель на земли, не запретив этого безусловно простым землевладельцам. С другой стороны, оно затрудняло крестьянский выход уже тем, что приняло за правило, особенно после писцовых книг «101 года» (1592–1593), считать старожильцами, лишенными права перехода, всех тех крестьян, которые были записаны в книгах на тяглом жеребье. Крепя за владельцами крестьян или, как выражается Палицын, «поселян, данных им в поместиях», правительство желало прочнее закрепить за господами и прочую их челядь. Указами 1586 и 1597 годов предписывалось непременно формальным порядком укреплять «людей» и запрещалось держать «вольных холопов» без документов. Авраамий Палицын очень занимательно рассказывает о том, как ловко пользовались этими указами богатые и влиятельные люди. Они, притянув в свои дома на «вольную» службу не одну чернь, но и служилых воинских людей «с селы и с винограды», выманивали и вымучивали от них «написание служивое», то есть кабалу. Польстившись на освобождение от государевой службы и на вольготную жизнь в богатом боярском дворе, такие «вольные холопы» бывали наказаны формальной потерей свободы. Доходило до того, что кабалы вымогались от пьяных, и легкомысленно принявший боярское угощение «по трех или по четырех чарочках достоверен неволею раб бываше». Это, конечно, были злоупотребления, не предусмотренные законом, но они были возможны и легки именно потому, что закон об укреплении холопов был направлен не против господ, а против гулящего люда и имел целью его прикрепление. К гулящему люду правительство Годунова относилось очень строго. Лет через двадцать после смерти Бориса московское правительство напоминало вольным казакам, «какая неволя была им при прежних государях царях московских, а последнее при царе Борисе: «не вольно было вам не токмо к Москве приехать – и в украинные городы к родимцам своим приттить; и купити и продати везде заказано». И действительно, мы знаем, что рязанский дворянин Захар Ляпунов понес в 1603 году жестокое наказание за то, что посылал на Дон казакам «всякие запасы, заповедные товары». Занимая «дикое поле» городами по дорогам и на бродах, правительство забирало в их гарнизоны гулящее население Поля, налагало свою руку на его земельные угодья и ставило его к казенной сохе на государевой десятинной пашне. Таким образом, если нельзя было задержать рабочего человека на месте и вернуть бежавшего «на старое печище», то его старались настичь на новом жительстве и возвратить тем или иным способом в подчинение государству. Правительство Бориса, словом, всегда объявляло себя против выхода крестьян и холопей из их зависимости и всегда предпочитало интересы нужных ему служилых землевладельцев интересам их «работных». Также последовательно высказывалась им и мысль о неотчуждении служилых земель в неслужилые руки. Можно думать, что в этом отношении Борис вообще держался принципа соборов 1580 и 1584 годов, производя строгую проверку прав владения и даже временную конфискацию монастырских земель при составлении «книг 101 года». Но житейские отношения вели его к уступкам, меры которым мы пока не знаем. Просьбы близких людей и желания благотворить духовенству заставляли его нарушать запрещение соборов и раздавать служилые земли духовным владельцам[63].

Итак, будучи поставлен между разнородными и взаимно противоречащими интересами различных общественных слоев, Борис достаточно определенно стал на сторону общественной середины. К старой знати он питал неприязнь, наследованную от Грозного и выросшую на почве политической. Интересы трудовой массы, уходившей от крепостного ярма, он приносил в жертву государственным пользам, которые отождествлял с хозяйственными интересами служилых землевладельцев. Заботясь о поддержании хозяйств на служилых землях, он оказывал поддержку низшим разрядам поместного служилого класса. Прощая дани и давая «повольность в торгех», он всего более покровительствовал высшим слоям тяглого населения, державшим в своих руках городской торг и промысел. В этих средних классах и следует искать сторонников и поклонников Бориса. Если бы в общем строе московской жизни средние классы занимали господствующее положение, политика Бориса опиралась бы на прочное основание; но при жизни Бориса средние слои общества еще не владели положением. «Мужики черные» – pospolstwu по-польски – жаловали Бориса и рады были «прямить» ему. Простой народ, по выражению Массы, «взирал на него, как на Бога». Однако последующие события показали, что расположение мелкого свободного люда не спасло Борисовой династии от крушения, когда на нее встали верх и низ общества: старая знать – по политической неприязни и крепостная масса – по недовольству всем общественным порядком.