Станица Каменская – окружная станица Донской области.

У дебаркадера – растянувшийся эшелон товарных и классных вагонов, простой воинский поезд, так примелькавшийся

за трехлетнюю Германскую войну, и, если бы не было среди паровоза платформы с орудием, да еще кое-каких несуразностей, вроде пулеметных стволов на тендере паровоза или одинокой фигуры дежурного наблюдателя, высунувшегося по пояс из проломленной крыши вагона, – вряд ли кто из посторонних зрителей обратил бы внимание. А вот есть эти, выходящие за предел повседневности маленькие особенности, – и собралась поглазеть от нечего делать толпа: случайные пассажиры, вынужденные слоняться по станции впредь до восстановления пассажирского движения, прерванного по чрезвычайным обстоятельствам, как гласило вывешенное железнодорожной администрацией объявление. Поодаль от них, у вокзальной решетки, – местные, как всегда донельзя любопытные казачки, бравые старики и кое-кто из так называемых фронтовиков в расстегнутых солдатских шинелях с лихо заломленными набекрень фуражками-«хлеборезками», с боков которых выбивались взбитые, вьющиеся чубы.

Из дверей зала ожидания показалась стройная фигура полковника Чернецова, – взглянул поверх толпы и крикнул в пространство: «Подполковника Миончинского и командира 2-й сотни…» Затем, обратясь к двум случайно проходящим партизанам: скороговоркой отдал приказание: «Убрать толпу, очистить вокзал – все равно некуда ехать».

Последние слова скорее относились к подходившему подполковнику Миончинскому и служили как бы оправданием за предпринятую суровую меру против ни в чем не повинных пассажиров. Убрать… но куда? Все равно… им же будет хуже, если попадут под случайные пули… Лишняя кровь.

Летучее совещание начальников состоялось назавтра, 20 января, решено станцию Глубокую от собравшейся там нечисти – выездной сессии Царицынского реввоенсовета и трибунала, карательного отряда царицынских заводских рабочих и примкнувших к ним казаков, войскового старшины Голубова и подхорунжего Подтелкова – 27-й Донской казачий полк и лейб-гвардии 6-я Донская батарея – очистить.

1-е орудие юнкерской батареи «Штабс-капитан Шперлинг», две сотни партизан под общей командой есаула Лазарева будут наступать в лоб по железной дороге со стороны станции Каменской. 2-е орудие, пеший взвод батареи, ее пулеметная и конных разведчиков команды вместе с вновь сформированной из учащихся станицы Каменской 4-й партизанской сотней и с офицерским взводом полковника Морозова, под общим командованием полковника Чернецова пойдут в обход станции Глубокой. Для быстроты движения отряд посажен на подводы.

В утренней мгле чуть заметной, сливающейся со степью лентой двинулась на север маленькая колонна. Дул встречный морозный ветер, поднимая по прогалинам облака снежной крупы – пыли. Горизонт исчез, и все окружающее пространство заполнилось какою-то однотонною серою пустотой, которая как бы насильно проламывалась мордами вяло идущих вперед лошадей.

Партизаны зябко кутались в свои короткие бараньи полушубки, беспрестанно меняя позы, чтобы не затекли ноги, а главное, чтобы не замерзнуть, сидя без движений на неудобных повозках.

Мороз крепчал, и вместе с ним все реже и реже слышались несмолкаемые попервоначалу веселые остроты молодежи.

– Куда ты ведешь нас, не видно ни зги… – затянул, скандируя, и оборвался чей-то голос, не поддержанный веселым одобрением соседей…

– Дурак, при чем тут поляки, – буркнул кто-то с повозки офицерского взвода.

– Да не в них соль – не сбиться бы нам, и впрямь пятый час в пути, – заметил другой.

– Слезать… Строиться… живо.

Повозки отпущены с Богом – конец пути и начало нового… Прошли полотно железной дороги, – роща. Мгла начала спадать. Позиция орудия на опушке, возле него – перевязочный пункт и резерв, офицерский взвод. Быстро расходятся партизанские цепочки, впереди, в балке, – хутора; немного левее – станция, ясно очерчивалась ее водокачка.

Неприятная новость: над рощей лопнула шрапнель, за ней – другая. Вместо предполагаемого нападения врасплох, противник первый открывает огонь, и очень удачно: вторая очередь шрапнелей легла левее орудия, перед санитарной двуколкой. Разведчики Икишев и Осипов ранены; первый – в бедро, второй – в руку. Новая очередь – бедный Икишев вторично ранен в правую лопатку, вместе с ним ранен и перевязывавший его Гитцеград.

Орудие с открытой позиции вступило в единоборство с четырехорудийной батареей. Бой в полном разгаре. Быстро двигавшиеся вперед партизаны залегли, встретив упорное сопротивление. Обход слева. Батарейный пеший взвод, ее пулемет и телефонисты, на ходу рассыпаясь в цепь, скрылись из рощи…

Шум голосов, ружейные выстрелы, взрывы шрапнелей, треск ломавшихся веток и сучьев заглушали передаваемые по цепочке голосом команды для орудия и разносились многоголосым эхом по всей округе. Казалось, будто не в цепях вели бой, а где-то сзади, за ними, в роще…

Последний резерв – офицерский взвод полковника Морозова – брошен к станции, прорывает линию окопов и, пройдя через полотно железной дороги, отходит по направлению к станции Каменской, оставив на произвол судьбы с горсточкой едва обстрелянных партизан юнкеров-артиллеристов.

Уже наступили сумерки. Стрельба понемногу шла на убыль и, наконец, окончательно смолкла. Возле орудия собрался военный совет: полковник Чернецов, взяв трех артиллеристов-разведчиков, выехал на рекогносцировку, отдав приказание остаткам партизан собираться на опушку рощи.

Час спустя отряд бесшумно выступил на ближайшую дорогу, соблюдая предосторожности движения. Ночь была светлой. На траурном, черном небе мерцали изумруды далеких звезд. Разбросанные по сторонам дороги отдельные группы деревьев казались какими-то зловещими великанами, которые возьмут вдруг да и заговорят бесстрастным языком смерти… а так не хотелось в то время умирать, – когда роща с ее клокочущим котлом осталась позади, – о ней теперь можно будет рассказать в кругу своих знакомых и родных как о славном боевом эпизоде… Когда… Скоро… Конечно, когда все это кончится… ну, на Масляной… Как будет все это красиво – устанут танцевать, соберутся у камина… «Игорь, расскажите про ваш партизанский набег…»

– Повод… Под ноги… – Канава. Команда прервала мимолетную грезу.

– Господи, скорее бы в Каменскую к себе в эшелон – отдохнуть…

Впереди силуэты постройки. Собачий лай, запах навоза и дыма… еще ближе – ограда церкви, за нею – кресты. Шепотом передавалось распоряжение: два часа отдыху и потом в Каменскую… Церковная сторожка переполнена до отказу молодежью – кто куда сел, там и заснул… стоя, сидя – все равно… лишь бы спать… Счастливцы успели захватить места под лавками и большим столом – они спят лежа, как на кровати. Как-то совершенно неестественно торчат среди груды спящих тел поднятые кверху стволы винтовок с отомкнутыми штыками.

Два часа пролетали мгновением; из теплой избы – в холодную мглу ночи. Дороги нет – шли по замерзшим кочкам через болото. Впереди Чернецов и Миончинский, полуслепой старичок – проводник, за ними артиллеристы – разведчики, лошади в поводу; дальше – колонна.

Проводник поминутно останавливался, чтобы ощупать землю и убедиться в правильности пути. «Не загрузнуть бы, пушка ведь у вас», – говорит он. Наконец крутой подъем – болото кончено. Номера на колеса – и пушка выбралась на твердый грунт проезжей дороги. Пятиминутный привал. Ожидали возвращения четырех номеров, посланных на место вчерашнего боя подобрать брошенный партизанами пулемет… отсюда до рощи недалеко. Пулемет найден.

Железнодорожный переезд под боком, а за ним почти прямая лента дороги на Каменскую. Для поднятия духа решено дать несколько выстрелов из орудия – прощальный привет станции, вместе с тем – погребальный салют юношам-воинам, заснувшим вечным сном на поле славы.

– Огонь… В передки. – И колонна вытянулась по дороге.

Настало серое утро. Отряд, несмотря на усталость, двигался бодро. На втором часу пути полковник Чернецов, непрестанно всматриваясь в даль, попросил подполковника Миончинского выслать конные боковые дозоры. Разведчики-артиллеристы пошли крупной рысью. На горизонте левый дозор остановился, один из юнкеров поскакал назад, другие двигались дальше робким шагом.

Замечены разъезды, – выяснить, – но они скрылись. Еще полчаса медленного пути. Снова показались конные группы; на этот раз за ними обозначилась колонна конницы. Разъезды обстреляли юнкеров, конница развернула лаву.

Полковник Чернецов приказал одному из разведчиков подскакать к лаве и передать войсковому старшине Голубову, что Чернецов не хочет пролития казачьей крови и предлагает полку идти на станцию Глубокую, в то время как партизаны пойдут своею дорогой в станицу Каменскую. Казаки, не дослушав предложения, открыли огонь из винтовок. Партизаны ответили залпом. Лава раздалась в стороны, и в образовавшемся прорыве показалась строившая фронт лейб-гвардии 6-я Донская батарея (речь, конечно, идет об остатках батареи, перешедшей к красным. – СМ.), которая почти в упор открыла беглый огонь.

Партизаны рассеялись по всей степи. Юнкерская батарея потеряла почти всю свою прислугу, – стреляло уцелевших два номера. Последнее несчастье – заклинилась граната; попробовали исправить накатом – сломался банник.

– На задки.

Рысью под гору, через овраг – треснуло пополам дышло.

– Отпрягай.

Стреляющее приспособление и панораму – в ручей.

– Подполковник Миончинский, ведите конных в Каменскую, а мы отобьемся! – крикнул Чернецов. – Пешие, ко мне: беречь патроны – не стрелять без толку, – слушать команду…

А теперь – пли.

Морды скачущих лошадей сворачиваются вбок и через мгновение вместо них мелькают исчезающие хвосты. Атака отбита – «Ура!»…

– Юнкеров-артиллеристов поздравляю с производством в офицеры! – крикнул Чернецов.

Снова – «Ура!», снова два залпа, и новая атака отбита.

Казаки подтянули пулеметы. Чернецов ранен в ступню левой ноги. Среди партизан замешательство. К оврагу подскакал казак: «Сдавайтесь». Дрожащим от боли голосом Чернецов крикнул: «Партизаны не сдаются всякой сволочи». «Ура!» и редкие выстрелы…

Принявший командование на время перевязки Чернецова штабс-капитан Князев (старший офицер батареи) тихо доложил ему, что запас патронов иссяк.

– Дети, милые дети – герои… – И Чернецов зарыдал.

У оврага показалось три конных с белым флагом на пике: войсковой старшина Голубов честным словом офицера и казака заверяет, что партизаны, прекратив стрельбу, будут пропущены в Каменскую.

– Кто говорит?

– Подхорунжий Подтелков.

– Согласен, – ответил Чернецов и, обратясь к партизанам, резким голосом добавил: – Не стрелять.

Овраг окружен казаками. Подъехал в бекеше без погон войсковой старшина Голубов:

– Свободное казачество требует вашего арестования, есаул… а партизаны будут освобождены.

– Хорошо, я и на это согласен…

– Оружие положат обе стороны, – продолжал Голубов и, обратясь к стоящим впереди оврага казакам, предложил положить винтовки; по приказанию Чернецова партизаны последовали их примеру, но в это время с тыла на партизан бросилось человек пятьдесят – шестьдесят казаков…

– Войсковой старшина, а ваше слово донского казака? – спокойно спросил Чернецов.

– Ну, есаул, – a la guerre comme a la guerre? – как-то криво улыбаясь, отвечал Голубов.

Казаки начали нещадно избивать прикладами и нагайками безоружных партизан.

– Быть может, войсковой старшина прекратит хотя бы эту низость? – так же спокойно произнес Чернецов, указывая на происходящее глумление. – Ведь вы же, несмотря ни на что, – старый офицер, кому, как не вам, должна быть понятна и близка вся красота подвига этих юношей.

Так начался плен.