Утром 20 января 1918 года две сотни партизан и офицерская рота полковника Морозова, с одним орудием поручика Казанли, под командой полковника Чернецова, выступили в обходное движение станции Глубокой. По имеющимся сведениям, на станции, занимаемой большевиками, скопилось большое количество эшелонов, из которых некоторые были с артиллерией. Обход предпринимался с целью большого захвата добычи, и в частности орудий, в которых отряд сильно нуждался.

Выступление отряда было назначено с рассветом, но разгрузка орудия, собирание подвод, все приготовления задержали отряд, и он выступил около 9 —10 часов. Был холодный и ветреный день. Настроение в отряде было, как всегда, веселое, и это несмотря на проведенную без сна ночь, люди смеялись и шутили. Артиллеристы при орудии смеялись над своим пешим взводом, составляющим прикрытие орудия и состоящим также из юнкеров батареи. Говорили, что хороши были бы они на конях, с казачьими пиками и шашками, но без седел. Дело в том, что командир, желая организовать хоть немного кавалерии и имея в распоряжении лошадей и оружие, но не имея седел, не поддался уговариваниям казачьего офицера посадить юнкеров без седел и пустить в атаку на красных.

Отряд двигался довольно быстро, изредка Чернецов, вооруженный двумя кольтами и поэтому в отряде называвшийся «броневым», выезжал вперед на разведку. На небольших привалах ели сушеную рыбу, миндаль и урюк, захваченные под Лихой, в оставленных красными вагонах. Рассчитывая прийти в тыл станции Глубокой к часам 14–15, отряд, сбившись с правильного направления, так как он шел без дорог и потому сделал большой круг, подошел к станции только к вечеру. Люди все устали, проголодались и промерзли.

Логика требовала ждать следующего утра, но Чернецов, руководствуясь своими соображениями, решил теперь же кончить начатое. Ввиду наступающего вечера, отряд, не задерживаясь ни на минуту для отдыха, развернулся в боевой порядок и начал наступление. Орудие стало на ближайший бугор. Станция лежала немного внизу, на ней, казалось, все было спокойно, видны были маневрирующие паровозы, и, видимо, противник не ожидал, а потому отряд хотел воспользоваться темнотой и ее захватить. Орудию было приказано открыть по ней огонь, дабы вызвать панику.

Но это предположение, как и все наши ожидания в этот день, не исполнилось, и начались первые, еще незнакомые неудачи, как для партизан, так и для самого полковника Чернецова. В ответ на огонь орудия по нему открыла огонь 4-орудийная батарея, стоящая на закрытой позиции. Орудие начало нести потери, но огонь не прекращало. После нескольких выстрелов последовала вторая неудача, пушка отказалась стрелять из-за порчи стреляющего приспособления. Послали к передку за запасным, но, как всегда бывает, за одной неудачей следует и другая; передок орудия оказался передним ходом ящика, перепутали при разгрузке орудия с платформы, благодаря темноте и неопытности юнкеров, почему инструментальный ящик остался в Каменской. Стали под огнем чинить испорченное стреляющее приспособление, но не были в состоянии его исправить. Пушка, всегда так удачно поддерживавшая партизан, молчала. Батарея противника, вообразив, что она заставила замолчать орудие, перенесла огонь сначала на передок, а затем и по нашей пехоте.

При обстреле орудия был тяжело ранен двумя шрапнельными пулями юнкер Икишев: одной в плечевую кость левой руки, другой – в берцовую левой ноги, но благодаря своему сильному сложению сумел сам дойти для перевязки к передку, стоящему в полуверсте.

Между тем партизаны спускались к станции Глубокой. Подойдя к небольшой речке у поселка, они неожиданно попали под убийственный ружейный и пулеметный огонь противника. Неизвестно, ожидали ли большевики нас или преждевременный огонь нашего орудия дал им возможность приготовиться. Завязался упорный бой, партизаны бросились в атаку и выбили противника из поселка, или так называемого форт-штата, но понесли большие потери. Несмотря на это, они продолжали наступать не останавливаясь, но стало темнеть, и скоро наступила ночь.

Бой еще долго продолжался и к часам 24 стих, лишь продолжали раздаваться одиночные выстрелы. Но почему-то всем было ясно, что задача не выполнена, и, следовательно, бой проигран. Ввиду того что наступавшим было дано лишь направление, а не указано сборное место в случае неудачи для их сбора, у орудия, стоявшего все время на старом месте, был разложен костер. Через некоторое время стали подходить одиночками и группами партизаны, оказалось, что им удалось, преследуя противника, на его плечах ворваться на вокзал, но из стоявших там эшелонов они были снова встречены губительным огнем противника, стрелявшего почти в упор.

Сильные потери, громадное превосходство сил противника, а главное – наступившая ночь не дали им возможности захватить станцию, и, потеряв друг друга в темноте, разбившись на группы и блуждая, они стали пробиваться обратно. Более поздние из возвращавшихся уже натыкались на заставы большевиков, которые те успели выставить на старых местах. Офицерская рота куда-то пропала, оказалось впоследствии, что она оторвалась от партизан и, пройдя поселок за станцией, пробилась на Каменскую.

Положение отряда без пищи, воды и крова, так сильно во всем этом нуждавшегося, было незавидно. Командный состав собрался обсудить создавшееся положение, люди же, страшно уставшие, улеглись вповалку на земле, предварительно разобрав и уничтожив все имеющееся в лишь одной интендантской повозке. Хлеба не было, имелся только запас мясных консервов и сахара. Ездовые засыпали, ненапоенным лошадям дали овес. Тихо стонали немногие выбравшиеся из боя раненые. На совещании полковник Чернецов решил идти на ближайший хутор. Долго ездили и искали его конные, ездил и сам Чернецов, наконец он вернулся, привезя с собою 80-летнего старика, взявшегося нас проводить в один из хуторов, окружавших станцию Глубокую и в верстах трех от нас.

Разбудив людей и по возможности осмотрев всю площадь стоянки, чтобы не оставалось спящих, отряд двинулся. Ночь была темная, почти ничего не было видно. Отряд шел, отдавшись весь на знание и добросовестность старика. Спустя час добрался до двух домиков, в которых все и разместились. Лошадей в орудии отпрягли и задали корм, время потратили на переноску раненых с орудийных ящиков в хаты и, наконец, добрались до теплой хаты. Моментально все погрузилось в сон. Спать приходилось стоя или сидя на том месте, где человек находился, но все же все спали мертвым сном. В соседней комнате подполковник Миончинский и поручик Казанли возились над починкой испорченного стреляющего приспособления, которое к концу отдыха им удалось исправить. В помещении, где спали люди, раздался выстрел, затем стон раненного, к счастью не тяжело, несколько криков голосов стоящих ближе к пострадавшему, потом снова все стихло. Некоторые даже не проснулись, а над остальными усталость брала свое, и они, проснувшись было, опять погрузились в сон. Оказалось, что один из партизан, не разрядив винтовки, случайно произвел выстрел, естественно, что в комнате, буквально набитой людьми, был кто-то ранен, к счастью лишь один.

Отдохнув часа два, стали собираться, ездовые повели поить лошадей. Полковник Чернецов, желавший до рассвета выбраться на вчерашние бугры, торопил, и ездовые, по приказанию подполковника Миончинского, должны были вернуться, не напоив лошадей. Уже совсем рассветало, когда теперь еще более немногочисленный отряд подошел к вчерашним буграм. Решено было возвращаться обратно в Каменскую. Отряд, лишившийся офицерской роты и понесший большие потери, не мог воевать. По направлению к Глубокой случайно заметили скоро бежавшего к отряду человека.

Колонна остановилась. Бежавший оказался партизаном, который заблудился во время вчерашнего ночного боя и был схвачен большевиками, почему-то сразу его не расстрелявшими, и теперь он бежал. По его словам, около мельницы на окраине Глубокой, которая была видна в верстах двух, скопилось много красногвардейцев. Полковник Чернецов приказал обстрелять ее и кстати проверить боеспособность орудия. Наш командир его отговаривал, говоря, что не стоит себя обнаруживать орудийными выстрелами и что бывший есаул Голубов, командовавший красными, воспользуется нашей неудачей и своими превосходными силами нас атакует. Несмотря на это, Чернецов приказал открыть огонь.

Удачные попадания, выскакивающие из домов и разбегающиеся большевики, невольные возгласы одобрения партизан, показывающие, что дух в отряде не умер, увлекли полковника Чернецова, и он заставил выпустить более 10 снарядов. Наконец орудие взялось в передки, и отряд двинулся дальше. Лошади, ничего почти не евшие, не отдыхавшие, а главное, не поенные в течение полутора суток, еле везли орудие. Люди, только что ожившие, снова поддавались усталости и уныло брели, многие отставали от колонны.

Полковник Чернецов вел отряд не по дороге. Мысли каждого были направлены в Каменскую и к ожидавшему там отдыху, но у всех было какое то недоброе предчувствие новой надвигавшейся беды, оно еще более усилилось, когда отряд, не пройдя и четверти пути, увидел перед собою на горизонте 7–8 конных, которые удалялись по мере приближения колонны и продолжали маячить. Так прошли версты три, перешли овраг и взобрались на ровное место, доминирующее перед окружающей местностью, но с которого перед нами сразу не было видно впереди лежащей местности. Маячившие конные исчезли.

Пройдя саженей 200, перед отрядом открылась картина, которой все так не желали; в верстах двух с половиной в боевом порядке был расположен ненавистный партизанам 27-й Донской большевистский полк под командой Голубова, выбранного командира, бывшего есаула. Было видно, как 4-орудийная батарея становилась на позицию. Партизаны стали рассыпаться в цепь. Орудие снялось с передка. Рассыпалось человек 10, остальные, отстав, с трудом догоняли. О переговорах, столь обычных для казаков при другой обстановке, не приходилось и думать. Цепи открыли огонь по надвигавшемуся противнику. Чернецов, понимая, что при всем геройстве партизан атаки им не выдержать и что отряд, будучи окружен, так или иначе погибнет, решил, не принимая боя, отходить к полотну железной дороги, рассчитывая на помощь из Каменской.

Последовало приказание, стали отходить. Казачья батарея открыла удачный огонь. Кавалерия стала огибать наши фланги, и, чтобы не быть окруженными, отряду нужно было быстро двигаться, чтобы успеть, не дав себя окружить, достигнуть полотна. Лошади орудия почти отказывались идти рысью. Неожиданно перед орудием была замечена маленькая, но глубокая яма, ездовые быстро повернули в сторону, но, отдавая в то же время лошадям повод, который был все время из-за усталости коней коротким, лишили на минуту коней поддержки, и подручная среднего уноса, споткнувшись, упала, через нее подседельная, и орудие остановилось, лошади барахтались, запутавшись в постромках. Два нормальных разрыва шрапнели легли сбоку от запряжки, партизаны были впереди, не задерживаясь, было приказано отстегнуть вагу, и орудие на одних корнях продолжало идти рысью, рассчитывая со следующего бугра открыть огонь. Знаменитый Шлагбаум, белый коренной конь гигантских размеров, и тут не выдал. Подняв лошадей с помощью подбежавших юнкеров пешего взвода и распутав постромки, уносы догнали орудие.

Кавалерия наседала, и орудие, достигнув бугра, продолжало двигаться дальше. Отряд, отступая, отклонился от взятого было направления, так как конница противника, не давая возможности отряду задерживаться, заставляла его двигаться в нежелаемом направлении, а именно, идя к полотну, отклоняться в сторону Глубокой. Но делать было нечего. Сильно пересеченная местность отнимала последние силы, как у людей, так и у лошадей. Наконец орудие подъехало к глубокому оврагу, поросшему кустарником, переехать уже не было возможности. Полковник Чернецов приказал бросить орудие. Ездовые стали выпрягать лошадей, номера сняли орудие с передка. Командир сначала хотел дать несколько выстрелов, но потом, видимо, решил, не успеет испортить пушку, а потому приказал снять замок, прицел и угломерный круг, после чего общими усилиями юнкеров орудие было скинуто в овраг.

Орудие, скатываясь в овраг с крутого откоса, перевернулось и повисло на толстых, торчавших на скате корягах. Подполковник Миончинский остался доволен спуском орудия, при перевертывании которого погнулась коробка-кронштейн, и, будучи уверенным, что орудие вышло из строя, приказал пешим юнкерам догонять полковника Чернецова. Замок, прицел и угломерный круг приказал дотащить до полузамерзшего ручейка, который был виден на дне оврага, куда все и бросить, что было исполнено.

Сам же командир с ездовыми и частью номеров, севших на освободившихся лошадей, также поскакал догонять ушедших. Итак, отряд оказался в балке, три края которой заняли скакавшие всадники, на ходу стрелявшие по бегущим с очень близкой дистанции. Полковник Чернецов, видя гибель отряда и желая уменьшить число жертв неудачного похода, приказал подполковнику Миончинскому прорываться со всеми конными, сам же остался с партизанами. Подполковник Миончинский, собрав человек 20 конных, выскочил из оврага, размахивая носовым платком, изображавшим белый флаг, и бросился мимо озадаченного и не понимающего, в чем дело, противника, держа направление на Каменскую. Когда большевики сообразили, было поздно, конные выехали из сферы действительного ружейного огня, преследовать же их казаки почему-то не стали, может быть, считая это бесполезным. Этот конный отряд, проблуждав всю ночь и несколько раз наткнувшись на разъезды противника, но удачно избегнув столкновения, утром прибыл в Каменскую, попеременно сажая на круп лошадей каждого. Между прочим, им удалось вывести сестру милосердия одной из партизанских сотен, не имевшую своей лошади.

Этот удачный маневр нашей конницы вызвал ярость у казаков, и они бросились в конную атаку на оставшуюся часть партизан и юнкеров, насчитывающую не более 40 человек, большинство которых были разбросаны по оврагу, и только около Чернецова собралась группа в 15 человек, преимущественно юнкеров пешего взвода, на которых и устремились казаки в своей атаке. Дно оврага на этом месте повышалось и давало возможность видеть далее краев оврага. Заметив атаку, полковник Чернецов поднял окружающих на край оврага и, подпустив атакующих саженей на сто, дружными залпами опрокинул последних, которые нестройными группами поскакали обратно. Полковник Чернецов громко поздравил всех с производством в прапорщики. Ответом было немногочисленное, но громкое «Ура!». Но казаки, оправившись, не оставляя мысли смять нас и расправиться с партизанами за их нахальство, повели вторую атаку. Повторилось то же самое. Полковник Чернецов опять поздравил нас с производством, но в подпоручики. Снова последовало «Ура!».

Казаки пошли в третий раз, видимо решив довести атаку до конца, полковник Чернецов подпустил атакующих так близко, что казалось, что уже поздно стрелять и что момент упущен, как в этот момент раздалось громкое и ясное «Пли!». Грянул дружный залп, затем другой, третий, и казаки, не выдержав, в смятении повернули обратно, оставив раненых и убитых. Полковник Чернецов поздравил всех с производством в поручики, опять грянуло «Ура!» и, партизаны к которым успели подойти многие из отставших, стали переходить на другую сторону оврага, для отхода далее. В это время с другой стороны казаки стали тоже заходить в тыл, и партизанам грозит опасность полного окружения.

Только удалось подняться на другую сторону оврага, как был ранен в ногу полковник Чернецов и не мог идти далее. Видя, что все равно не избежать окружения и верной смерти, партизаны остановились. Сначала раздались крики: «Лошадь, лошадь!» – партизаны хотели заставить полковника Чернецова спастись самому верхом на лошади, но лошади не оказалось, да вряд ли он согласился бы бросить партизан в такой момент. Поэтому все залегли вокруг него, образуя круг радиусом шагов 20–30 и решив, что двух смертей не бывать, а одной не избежать, а потому все равно смерть, так биться до последнего, как сказал один из партизан.

И все, как-то сразу понявшие близость смерти и ее неизбежность, успокоились и, спокойно ожидая противника, поправляли винтовки. Чернецова перевязали. Во время перевязки не все партизаны видели, как этот сильный духом и храбрый человек, обхватив голову руками и зарывшись лицом в землю, рычал, по-видимому кусая землю или руки, от сознания своего бессилия и, как некоторым казалось, оттого, что партизаны, он и его святое дело так глупо погибали. Но после перевязки он спокойно уже подбадривал и приказал драться до последнего.

В это время по оврагу стали раздаваться крики: «Свои, свои!» Один из подхорунжих, захваченный отставшими партизанами, видимо потерявший лошадь во время атаки, крича уговаривал «братцев» той и другой стороны сложить и тем и другим оружие, мирно и честно обсудить свои отношения… Подходившие казаки, не стреляя ввиду того, что и партизаны не открывали огонь, стали собираться в кучки и, видя маленькую, но решительно настроенную и грозную цепочку юнкеров и партизан, стали соглашаться на взаимное сложение оружия и предложили полковнику Чернецову это принять.

Полковник Чернецов согласился. Казаки начали складывать оружие, партизаны тоже. Но, забывая численное превосходство казаков, партизаны не рассчитали, а полковнику Чернецову трудно было, сидя на земле, уследить, что благодаря все подходившим и подходившим вооруженным казакам настал момент, когда у партизан не было оружия, и они, спокойно разговаривавшие с первыми казаками, были окружены вновь подошедшей группой казаков во главе с Подтелковым, личным врагом полковника Чернецова, требующим немедленного расстрела всех партизан, и в первую очередь Чернецова.

Никакие объяснения не подействовали. Вооруженные казаки все подходили. Не имея ничего в руках, партизанам пришлось подчиниться, и их погнали толпой под крики, брань и стегание нагайками; некоторых били прикладами, так, например, штабс-капитан Князев ударом по голове был сбит с ног, обливаясь кровью, он сам поднялся и пошел дальше с другими, все время их подбадривая. Когда вышли из оврага, наступила тяжелая минута. Подошедшими крестьянами было подлито масло на и без того сильный огонь ненависти и жажды мести за убитых. Немногие голоса, стоявшие за то, чтобы вести пленных в станицу, «на суд народный», стали ослабевать, все больше раздавались крики: «Бей их, под пулемет всех их…» и т. д.

Еще немного, и началась бы бойня, но в этот момент заговорил казак, один из сторонников «народного суда», категорически требовавший не вольной расправы, а законной кары. Казаки на минуту почему-то замолчали. Толпа пленных, как один, подчиняясь какому то внезапному инстинкту, сама двинулась вперед, чувствуя, что в движении ее спасение, и роковая минута миновала. Казаки, продолжая спорить, тоже двинулись. Но страсти стали утихать, особенно после того, когда один из казаков узнал в одном из партизан родного брата. Некоторые казаки занялись сниманием с пленных хороших папах и шинелей, но все же, продолжая ругаться, заставляли партизан нести взятые у них же пулеметы.

Люди, и без того страшно уставшие, изнемогали. Многие падали, но их поднимали нагайками. Усталость достигла таких размеров, что люди не были в состоянии двигаться наравне с верховыми казаками, идущими спокойным шагом. Некоторые потеряли всякое самообладание, жалобно просили идти тише. Наконец казаки смиловались и дали санитарную повозку под раненых и ослабевших, а полковнику Чернецову лошадь. Но вот к колонне подъехала конная разведка и сообщила о том, что из Каменской по железной дороге чернецовцы ведут наступление на Глубокую.

Тогда Голубов, угрожая смертью всем, принудил написать полковника Чернецова записку с приказанием остановить наступление и что в противном случае все пленные будут расстреляны. Записку повезла казачья делегация во главе с партизанским доктором.

…Вот как все было в действительности… Генерал Усачев, командовавший войсками в Донецком округе, доносит так: «Последнее письмо Чернецова было написано карандашом и торопливо на листке, вырванном из полевой книжки: «1918 г., 21 января, я, Чернецов, вместе с отрядом взят в плен. Во избежание совершенно ненужного кровопролития прошу вас не наступать. От самосуда мы гарантированы словом всего отряда и войскового старшины Голубова. Полковник Чернецов». За подписью Чернецова имеется и подпись Голубова, сделанная характерным мелким почерком Голубова: «Войсковой старшина Н. Голубов. 1918 г., 21 января».

Делегация, посланная генералом Усачевым, придя на станцию Глубокую, никого не застала. Казаки с Голубовым ушли на Миллерово, а Глубокая была занята партизанским отрядом полковника Миронова. Обращение генерала Усачева к полковому комитету 27-го полка не было доставлено по адресу (справка из Архива бригады).

Впоследствии оказалось, что эшелон, выехав к Глубокой с 1-м орудием штабс-капитана Шперлинга и с оставшимися в Каменской партизанами, должен был атаковать Глубокую одновременно с обходной колонной, но, не дождавшись обходящих, слишком рано вернулся обратно. Результатом чего и было то, что полковник Чернецов не был поддержан атакой станции в лоб по железной дороге. На другой день есаул Лазарев, оставшийся за Чернецова, беспокоясь о судьбе последнего и его отряда, решил самостоятельно наступать на Глубокую, но этой запиской Чернецова и был остановлен.

Ввиду наступающего вечера полк свернул на ночевку, пленных же повели в станицу, под охраной 20–25 конных во главе с Подтелковым. Последний, не слушая приказаний Голубова, повел пленных вместо станицы в Глубокую, занимаемую красногвардейцами, то есть на верную смерть. Сколько его ни уговаривал полковник Чернецов, ничто не помогло. Стало быстро темнеть. Были уже близко от Глубокой. Вдруг неожиданно раздался крик полковника Чернецова: «Бей их, ура!» И он, как говорят, точно не выяснено, ударил при этом Подтелкова выхваченной у него же шашкой. Как один, подхваченное раздалось могучее и дружное «Ура!». В него было вложено все то, что еще оставалось в усталых грудях партизан, и, безоружные, с сжатыми кулаками, собрав последние силы, они бросились на конвойных, последние рассыпались во все стороны.

Партизаны в темноте, тоже потеряв друг друга и не веря своему спасению, стали пробиваться самостоятельно, каждый сам по себе. Оправившись, часть конных казаков погналась за полковником Чернецовым, и он, отвлекая их от нас и тем нас спасая, погиб смертью героя, будучи зарублен. Часть партизан, пробродив ночь, вернулась в Каменскую, где местная интеллигенция на вокзале накормила их до отвала и где они спали 48 часов, без просыпа.

Некоторые же кинулись к железной дороге, рассчитывая пройти по ней и, кроме того, видя двигающийся эшелон и принимая его за свой. Эшелон был красный. Часть вскочила на него, другие перед самым эшелоном, услышав слова «товарищ», поворачивали обратно. Все вскочившие были замучены на станции Глубокой. Часть, идущая обходом, была захвачена в хуторах и, приговоренная к смерти, чудом спаслась, убежав от сонных часовых. Остальные, проблуждав даже двое суток, все же вышли на Каменскую.

На следующий день, когда судьба отряда, ходившего в обход станции Глубокой, и самого полковника Чернецова вполне определилась, после приезда конных во главе с подполковником Миончинским, есаул Лазарев повел наступление на Глубокую. Завладев станцией, которую большевики мало защищали и почти перед тем оставили, партизаны нашли обезображенные трупы замученных юнкеров и чернецовцев, подобрали некоторых бежавших из плена и, пробыв в Глубокой с час, вернулись в Каменскую.

Юнкерская батарея понесла большие потери, зверски убитые юнкера были настолько изуродованы, что не представлялось никакой возможности опознать личности убитых. С большим трудом удалось опознать по волосам тело юнкера Янишевского. Погибли: 1) старший портупей-юнкер Агапеев, 2) младшие портупей-юнкера Лукирский, 3) Маслов, 4) Радзишевский, 5) юнкера: Благовещенский Олег, 6) Гитцеград, 7) Икишев, 8) Кривошей, 9) Мамацев, 10) Николаев, 11) Осипов, 12) Павлов, 13) Полевой, 14) Рагге, 15) Сгонов и 16) Янишевский.

Через день были получены сведения, что в хуторе Гусеве стоит 6-орудийная батарея, в полном составе, без надлежащего прикрытия. Было решено завладеть ею. В тот же день, собрав всех людей, не ходивших в обход, так как ходившие отдыхали, но среди которых набралось довольно много желающих, есаул Лазарев предложил командиру двинуться с 1-м орудием, со взводом партизан и захватить батарею.

Подполковник Миончинский, доехав до переезда железной дороги, ближайшего к хутору Гусеву, остановил эшелон, приказал штабс-капитану Шперлингу выдвинуться со своим орудием вперед. Из эшелона начали выгружать лошадей. Противник обстреливал далеким и не заслуживающим внимания артогнем. Окончив выгрузку, двинулись к хутору и завладели орудиями, всем батарейным имуществом без всяких усилий, так как казаки при виде приближавшихся юнкеров разбежались по хатам, оставив батарею на произвол судьбы.

После этого юнкера начали перевозить захваченное и грузить на платформы. Грузить приходилось с земли, так что орудия грузили по рельсам, и, несмотря на трудность работы и усталость людей, через полчаса погрузка была закончена. За минут 15 до окончания погрузки со стороны противника показался паровоз под белым флагом, шедший полным ходом.

Паровоз уже приблизился на расстояние одной версты, но хода не замедлял. Штабс-капитан Шперлинг, командуя орудием на платформе, первым броневиком Добрармии, видя и решив, что это паровоз пустой, пущенный большевиками, как оно на самом деле и оказалось, приказал своему броневику тихим ходом отходить назад, рассчитывая увеличить его в случае столкновения и в то же время дабы не столкнуться со стоящим сзади своим эшелоном, открыл огонь по паровозу. Паровоз был очень близко, когда орудие дало выстрел. Получился промах. Паровоз продолжал нестись с бешеной скоростью. У номеров на платформе захватило дух, не имея предохранительной платформы, они могли через минуту-другую быть раздавленными.

Штабс-капитан Шперлинг, лично став за наводчика, успел дать еще один выстрел и, попав в какие-то цилиндры паровоза, сильно ослабил его ход, но паровоз, продолжая двигаться по инерции, все-таки налетел на платформу, не причинив ей, однако, большого вреда. Были сломаны только буфера платформы, и орудие от сильного толчка одним колесом скатилось с платформы. Люди отделались только ушибами.

Выполнив возложенную задачу, эшелон с трофеями, состоящими из 6 орудий, образца 1902 года, телефонным имуществом, приборами для стрельбы, 1000 снарядами и другим арт-имуществом, благополучно прибыл в Каменскую, где, оставив орудие штабс-капитана Шперлинга, подполковник Миончинский с участниками обхода и с захваченными орудиями двинулся далее в Новочеркасск, откуда, починив запущенную казаками материальную часть, направился в город Ростов.