Расплясалась – злая баба – пурга, – разметала по ветру седые космы, на длинные белые полосы лохмотья свои порвала, – несется, шаманит, кружит, сотней голосов по степи стонет.

Гудит в телеграфных проводах, воет под крышами станционного поселка, по освещенным окнам неподвижных вагонов белыми полосами лохмотьев своих хлещет – ненавистен ей всякий признак жизни. Ой, горе в степи не только человеку, а и лютому зверю!

С визгом ворвалась пурга, космы седые в открывшуюся дверь проструила, – «Командира второй к командиру батальона!» – расслышала.

Высокий офицер быстро прошел по вагону. Слышно – стукнула за ним дверь. Взвыла пурга; с разбегу в спину толкает, белые холсты под ноги стелет, идти поскорее торопит: «Ступай, ступай, соколик, уважь меня, старую, – до потехи-то я большая охотница».

…«Вторая рота, выходи строиться!» Звенят котелки, гремят винтовки, скрежещут пряжки ремней. Будто стихла пурга, к заиндевевшим окнам прилипла, – смотрит, не обманули бы старую.

Но вот отворилась дверь. Сорок человек один за другим спрыгивают с подножки и выстраиваются вдоль вагона. Короткие слова команды. Рота идет на вокзал. Как заголосит пурга. Вся в визг и хохот изошла – то-то будет веселье.

На белом перроне чернеют стройные ряды… Бесится вокруг пурга, больно сечет по стянутым морозом лицам, страшное в ухо нашептывает. Не верь, человек, берегись, – послушаешь – вместе с телом и душу погубишь!

«Ну, с Богом!» Колыхнулся строй, звякнул оружием и словно потонул в белой степи… Даже следа не оставил. Воет пурга…

Бежит-змеится телеграфная лента. Щелкает аппарат под привычной рукой телеграфиста. Низко опущена голова его, но недобрый огонек загорается в глазах, следящих исподтишка за спиной смотрящего в окно юнкера.

Эй, Сеня, о чем задумался? Возьми уши в зубы! Что там голосит тебе пурга? Куда ты смотришь? Не видно ничего в замерзшее окно. Далеко позади остались преданные Керенским юнкера – защитники Зимнего дворца, – твои товарищи. Не по их уже догнивающим останкам воет в поселке собака. Слушай же, Сеня! Слушай! Да не пургу, не вой собачий: слушай то страшное, что творится у тебя за спиной. Эй, ты – телеграфист! Стой. Стой, себя пожалей.

Что-то вдруг замолкла пурга? На минуту одну замолкла: слушает. «Гуково, Гуково», – трещит аппарат. «Белые пошли на Гуково… Человек сорок…»

«Прочь с аппарата!»

Они стоят друг против друга – юнкер и телеграфист, – оба обезумевшие от страха.

«Погиб!» – стучит в мозгу телеграфиста.

«П-о-г-и-б», – вторит пурга…

«Капитан Добронравов… 2-я рота…» – не смеет закончить леденящая мысль в мозгу юнкера.

«П-о-г-и-и-б-л-и», – кончает пурга…

Ой, как пляшет пурга! С чего так взбесилась, проклятая баба? Голоса команды не слышно за визгливым смехом ее. Да что там голоса, – даже залп ружейный покрыла! Глаза так застегали, что ничего не видать…

…Семь прошло их по ту сторону путей, а назад пришло только шесть – с седьмым осталась пурга. Темную кровь белым платком застелила и давай труп тряпьем своим пеленать; да в такой ли пляс пошла с визгом с хохотом. «Ну ублажил, ну разуважил старую! Давно потехи такой не видывала. Люблю молодца за обычай! Даже душеньку свою не пожалел. Мой ты, мой, телеграфистушка!» Вот и совсем запеленала – только носки сапог черными уголками торчат, – а сама прочь понеслась. Туда – на Гуково. Вот там так будет потеха!..

Вспугнула дорогой старая ведьма бесчисленные табуны. И понеслись по степи в безумном беге, распустив длинные хвосты, разметав волнистые гривы, в белой пене белые кони. То быстрее ветра несутся вперед, то станут как вкопанные, устрашенные диким воем пурги, храпят, ошибаются, громоздясь друг на друга до самого неба, и вдруг бросаются назад, разбрасывая хлопья белой пены, извергая из широко раздутых ноздрей своих, в стонущем ледяном дыхании, целые потоки снежных водопадов. Страшно непроглядная белая степь, когда справляет свой шабаш в необозримых просторах ее бесовская сила! Не найти, не вернуть ушедшую вперед роту!…

Наконец-то угомонилась пурга. Далеко в степи белых коней своих узнала, а сама распластала по мерзлой земле, под кучей тряпья своего, усталое тело. Натешилась вволю, уснула старая!

Заскользила по темной синеве неба призрачно-серебряная гондола месяца; синими огоньками множества ночников загорелись степные снега. Но не много увидишь в степи ночью.

Не охватишь всего, что творилось там, в заколдованном круге бесовской пляски.

Вот когда побежит от востока светлое утро, скатывая перед собой дымчато-синюю вуаль ночи, постепенно открывая всю доступную взору степь, – тогда увидишь, что натворила пурга.

Увидишь на догоревших кострах обугленные тела, сожженных живьем раненых; заметишь торчащие из земли руки с обрубленными пальцами; среди разбросанных по снегу трупов с трудом узнаешь знакомые черты в искаженных нечеловеческой пыткой лицах умученных друзей твоих!

И если смутится дух твой, если леденящий ужас проникнет в твое сердце, – то беги, скройся, забейся в самую маленькую щелку жизни. Не будь!

Но если вспыхнет в тебе одно только пламя священного гнева, за поруганную русскую душу, за втоптанную в грязь честь Русского Воина, – то заключи его глубоко в душе своей, пронеси в себе через степи казачьи, по суровым отрогам Кавказских гор; вынеси на широкую Российскую равнину; не расставайся с ним в Крыму; унеси с собой в изгнание.

И ни за заводским станком, ни за рулем автомобиля, ни в черной шахте и нигде и никогда не расставайся с ним, ибо только им смиришь ты бесовскую пляску пурги на необъятных просторах несчастной твоей Родины.

Здесь описана гибель 2-й роты 1-го Офицерского батальона 19 января 1918 года у станции Гуково. Через день, 21 января 1918 года, Гуково было взято всем батальоном. Взятие Гукова я не стал описывать здесь, я остановился только на гибели роты.