В тот же день в полдень мы приехали в Новочеркасск и на извозчике поехали на Барочную, 39, явились к полковнику Хованскому и получили назначение в 1-ю офицерскую роту, стоявшую в лазарете на Грушевской улице. Явились к командиру штабс-капитану Некрашевичу. Я был назначен в 1-й взвод к поручику Козыре. Бутенко во 2-й. В роте уже было около ста офицеров. Неделю мы отдыхали с дороги, а потом началась и для нас караульная и патрульная служба с разведывательными заданиями, так как в городе было неспокойно и ожидалось выступление рабочих в предместье Хотунок. Особенно часто «в разведку» попадали я и поручик Шевченко. Однажды мы спросили, почему это происходит. Командир роты ответил, что оба мы – Георгиевские кавалеры, и к нам особое доверие. Было лестно, но от этого легче не стало.

На Святках роту посетили Деникин и Марков. Это заметно подняло дух. Рота росла. Около 10 января она была переведена на Ботаническую улицу, а через день к нам прибыл подполковник Плохинский и получил в командование роту.

* * *

Вскоре нас посетил генерал Корнилов. Он собрал нас и говорил о политической обстановке, о задачах формируемой армии, о своем отношении к будущему устройству России. Провел он с нами около часу. Влил в нас еще больше веры в свое дело и в грядущее возрождение Родины.

20-го мы погрузились в вагоны и были направлены на станцию Зверево. (В этот день в роту явился поручик Крылов Иван[32], впоследствии прозванный Дядя Ваня, ставший потом в эмиграции моим близким приятелем). Обстановка складывалась неблагоприятно. После гибели Чернецова остатки его отряда и одна посланная к нему на поддержку и для обеспечения связи с тылом рота нашего Офицерского батальона отступали походным порядком вдоль железнодорожной линии на Зверево. В это время красные со стороны Дебальцева продвинулись до соседней с ней станции Гуково, чтобы отрезать им путь. Красных было до двух тысяч, в 5–6 эшелонах.

На рассвете рота атаковала Гуково, взяла станцию, захватила несколько составов, в которых были вагоны с продовольствием и патронами. Все поле вокруг было усеяно трупами красных. Часть их бежала, так как донская «дружина», которая должна была перехватить у красных путь отступления, состоявшая из стариков офицеров, как и сотня юнкеров военного училища, опоздали.

Нас сменили донцы, и мы направились, минуя Новочеркасск, в Ростов, где нам была поручена охрана железнодорожного узла, на котором стали сильно пошаливать городские большевики.

Удручающее впечатление произвело самоубийство атамана Каледина. Чувствовалось, что наш «донской» этап заканчивается. А вдруг это конец всему?!

В эти тревожные дни было получено из Новочеркасска распоряжение отправить туда из Ростовского отделения Государственного банка всю золотую и серебряную наличность. При погрузке я был караульным начальником. Только груз до места назначения не дошел. Город уже был оставлен донцами.

Душевное состояние было напряжено до крайности. Полная неопределенность. Не знаешь, что завтра будет с тобой, со всеми нами… Красные обстреливают со всех сторон. Посвистывают пули. Рота вышла из вагонов, где была размещена, и стрельба усилилась, придвигаясь все ближе. Мы заняли все подступы к центру города. Вечером отвечаем огнем по появляющимся впереди в сгущающихся сумерках неясным фигурам. К 9 часам рота собралась у вагонов. Команда: «Становись!» Построились и двинулись вверх по Садовой к Нахичевани. Изредка из освещенных окон выглядывали чьи-то головы, но вообще город был во мраке.

Тяжело на душе. Увидит ли еще кто из нас Ростов? Впереди неизвестность! Но надо, как говорил генерал Алексеев, сохранить светоч – хотя бы одну светлую точку в охватившей Россию тьме… Только горячая любовь к Родине и глубокая вера в правоту нашего дела, вместе с непоколебимым доверием к Корнилову, двигали нами в погоне «за синей птицей», как определил наше задание Марков.