— Попович брешет. А Любу мы знали, — он оглянулся на остальных, — по ячейке при школе колхозной молодежи. Она там учила в вечерней школе. По истории интересно рассказывала. Вот про Марата, как зарезали его. Читальню хотела наладить.

Австрияк то застывал, прислушиваясь к нашей беседе, то оживал, снова начиная работать.

— Она нам помогала на работе по утечке рыбы. Мы смотрим на берегу за рыбаками, чтобы не воровали колхозное. Если видим, что кто-то спрятал рыбу и несет домой, бежим в ячейку. Это задание такое, и эта работа нам засчитывается.

— А родители ваши что говорят на это?

— Ругают. А то и за вихры.

— А Люба за нас заступалась.

— И за меня заступилась!

— А было, я книгу библиотечную в воду упустил, думал, она заругает, а она…

Поднялся гам, каждый спешил сказать о Любе что-то свое, хорошее. На мои вопросы о реакции папки-мамки отвечали уклончиво, тушевались, своих не сдавали. Я напрямую спросил, с кем ругалась Рудина. Указали на Австрияка.

— С Австрияком вон.

— С харей.

Под предлогом проигрыша очередным пацаном в Кима я прервал игру, обозвав ребят раззявами и посоветовав тренировать внимательность. Мальчишки пофыркали, но расползлись. Потерять их интерес к себе я не боялся, любопытство подростка-мальчишки обратно пропорционально задетому самолюбию.

Якоб бросил сети. Пошел к мосткам. Он сместился, солнце било ему в лицо. На правой стороне несколько шрамов. А левую будто стесали рубанком. Глаз сполз. Перекошенная верхняя губа задрана к носу. Нос — видно, что был крупный, — раздроблен и тоже в шрамах.

— Смотрите вот сюда — в точку у плеча, — сказал он. — В лицо не смотрите.

По-русски он говорил медленно, очень правильно подбирая слова, но с сильным акцентом. Из-за травмы звуки с присвистом выходили из торчащих из вывернутой плоти, как растопыренные пальцы, зубов.

— Я врач, меня не смущает. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Простите, но ведь это у вас пластическая хирургия была? Я только читал о применении, но на… практике видеть не доводилось.

— Вы первый, кто догадался, что мне сделали операцию, — ответил он. — Глаза спасли.

Первые такие операции стали делать после мировой войны. Приживляли к лицу кожу руки, больной был вынужден неделями жить так. Процесс был мучителен, а результат непредсказуем.

— После операции я жил в госпитале. Хорошие врачи. Я помогал. Но тяжело было, много страданий. Носил резиновую маску. Вызвался сюда. На стройку. Людей не так много. Меньше смотрят. Думал, это будет лучше.

— А как вышло?

— Плохо вышло. Остаться бы мне там, но я… дурак.

Усмехнулся, получился звук, похожий на фырканье лошади.

— Мальчиков не слушайте, — продолжил он. — Что круг чертил или другое. Я просил ее позировать, для рисунка.

Тут я понял, что общего в чертах Евы и змея.

— Вам рассказали, думаю, о ней. Сказали, может, что распущенна, не блюла себя, только это обман. Она красивая. Очень красивая. А они все вокруг нее.

— Кто же все?

— Все они. Один все смотрел, не подходил. — По описанию я узнал Нахимана Бродского. — А этот kommissar не стеснялся. Обсуждали ее, осуждали, а все к ней таскались. Но она не всерьез. Ничего им.

— А кто всерьез? Она ждала ребенка, знаете?

— Знаю, — помрачнел, — вы ведь ищете, кто виноват? Я! Kommissar верно меня взял в кутузку, — выговорил с присвистом.

Я напрягся, нахмурился, сел так, чтобы удобнее вскочить, если Якоб вздумает бежать.

— Вы отец? Это вы ее напугали?

— Нет, — ответил он просто. — Не я. Но я отпустил, не смог удержать. Она хотела, чтобы мы сошлись. Вот таким меня хотела. Говорила, что общество теперь новое, время новое, все равные. Ребенка родить можно и что я — муж.

Искала «гавань», подумал я. Но можно ли ему верить? Такая травма не могла не отразиться на психике. Опять же налицо экзальтация и зацикленность на погибшей.

— А потом передумала, — продолжил он. — Сказала, что не хочет ребенка. И уехала.

— Вы поспорили. Свидетели видели, как вы ругались, — сказал я.

— Она ругалась. — Он подернул губой. — Я не могу. Не говорю громко. Это мне тяжело.

— Допустим, я верю вам. Но кто мог напугать ее? Преследовать, может, ударить. Это важно. Если любили ее, помогите найти.

— Она ничего не говорила. Мало говорила со мной. Знала, я, — произнес он с трудом, — ich liebe sie[42]. Я следил. Мне было мучительно, когда она с другими. Но Любаша злилась, и я перестал.

— Вы упомянули других мужчин, кто мог сделать ей такой подарок? — Я вынул из кармана зеркало, протянул ему. Он рассмотрел, провел пальцем по крышке. Я почти не сомневался в том, чье имя он назовет. Но Якоб неожиданно равнодушно пожал плечами, сунул мне зеркало и ответил, что «Любаша могла купить это сама». Я понял, что подарок задел его. И что теперь он зол и решил отмалчиваться. Но раз зол, значит, можно вывести на откровенность.

— Странное совпадение, что именно вы ее и нашли? — я заговорил напористее, сменил тон. Он вспыхнул.

— Я искал, беспокоился. Вот и на-шел!

— А почему искали?

— Хотел убедить оставить ребенка. Всю ночь я думал. Ваш kommissar считает — я убил! Пусть. Ему доказывать как закапывать землю.

Якоб с усилием потянул лодку, кинул канатик.

— Можете меня взять. Все равно.

— Опишите поточнее, как выглядело место, когда вы ее нашли?

— Не знаю. Красная вода у берега, я подумал, Вlut — кровь.

— Вы разворачивали ткань?

— Нет. Только открыл лицо. И все, больше не трогал.

Якоб спрыгнул с мостков, завозился в лодке. До знакомства я подумывал о возможном психическом расстройстве. Травма, тоска одиночества, поступок в порыве извращенной страсти? Что же, я не специалист, но половая психопатия вряд ли имеет место. Следов насилия на теле Рудиной не было… И все же мотив у него есть — злоба, ревность, месть. А вот физической возможности загнать человека, как зверя, через кустарник маловато. Разбирая снасти, Якоб дышал тяжело, с присвистом. Подойдя, я принялся помогать, тянул веревки он слабо, руки подрагивали. Общая конституция — почти астения. Я спросил, в какой одежде он был в тот день. Якоб ответил неприязненно, что в этой же рубахе.

— Глаза вы ей закрыли?

Он только посмотрел недоуменно.

— А цветы на теле?

— Она любила цветы. Я положил.

Устроившись на мостках, я добавил в свои записи то, что рассказал Якоб Мозер. Попросил подписать.

— Я плохо пишу по-русски, — сказал он, однако подписал. Толкнул лодку, бросив: — Найдете меня, я не прячусь, если нужен.

Он отплыл, не оборачиваясь. Я поднял брошенный причальный канатик, покрутил, кое-где темнели пятна — воск. Как и на рубашке Якоба. Привирают или откровенно врут все. Кто от страха, а кто и так. Может быть, связанный саном, отец Магдарий не стал бы откровенно врать, но утаить мог и он.

* * *

— На лошади верхом удержитесь? Найдем вам клячу посмирнее.

Турщ с порога бранился: чертовски досадно, выехать получится поздновато. Костерил кого-то шельмой. Солнце уже припекало всерьез. Он до последнего долго тянул, ждал сопровождающих. Вернувшись с острова, я заглянул в хату к лодочнику. Думал наскоро перекусить. Тут Турщ меня и застал.

— Я хочу поговорить с немецкими колонистами, — сказал я. — Может, получится по дороге?

Немецкие колонисты жили в нескольких селах и на хуторах. Держались обособленно. Ближайшее поселение называлось Руэнталь. Долина покоя.

— Каждый день новая выдумка. К чему вам туда?

Он стоял, не проходя в комнату, хмурился, постукивал носком сапога. Под глазами мешки, видно, эти дни тоже не спал толком. Усталость, понятно. Но какого черта эти выкрутасы? Сначала мы действовали заодно, и вдруг я стал чуть не врагом. Чем я так насолил за время своего пока очень короткого пребывания, что он хочет побыстрее сбыть «товарища из города» обратно? Впрочем, уверен, что уже написан и переписан начисто отчет для краевого начальства, утверждающий, что в Ряженом под начальством Турща тишь да гладь, сплошная «долина покоя».

— Так далеко это? — переспросил я, не отвечая на его выпад. Колонистов упоминали, говоря о вечере возвращения Рудиной. Но уверен, он и сам об этом помнил.

— По дороге можно, свернем. Но зря время потеряем. Установили причину смерти, зачем округу баламутить? — Турщ пошел на попятную.

— Раньше с ними бывали стычки? Конфликты.

— При царском режиме они эксплуатировали народ на уборке своих полей. Тогда бывало, стакнутся из-за выплат. Сейчас мы этого не допускаем. Работают сами. Шельмуют их больше потому, что живут замкнуто, иначе, чем здешние.

Наконец явился, смущенно оправдываясь, уже знакомый молодой парнишка-милиционер.

По пути к станицам, выше по реке, мы свернули в сторону от берега. Вода стояла в оврагах, но лошади шли справно. Шпиль кирхи был заметен издали. В Долине покоя строили по образцу европейских городков. Площадь. Дома длинные, одноэтажные, с огромными крышами, конюшнями и коровниками — все под одной крышей. Живущие общинами на Дону немцы в основном были заняты земледелием и скотоводством. Держали коров особой «красной породы». Во дворах накрытое сено и деревянные амбары. Перед крыльцом — цветник.

Турщ направился сразу к дому старосты, тот быстро собрал людей, обратился с короткой речью. И без этого уже наученные общением с властью колонисты, не колеблясь, открывали амбары, показывали дворы. Я как раз разглядывал лодки в сарае, когда раздался крик. Милиционер окликал меня, продираясь через звучащие фоном голоса женщин. Небольшая толпа — мужчины в плоских шляпах, женщины в светлых платках — стала расходиться, едва я подошел. Мужчины увели женщин по знаку старосты. Остался он сам да еще пара человек. В центре — высокий, стриженый, в длинном фартуке. С достоинством, хоть и немного трясущимися рукамии протянул мне листовку, напечатанную на дрянной бумаге.

— Вот, девушка отдала. Она отдала сама. Моей дочери.

Дочь стояла рядом. В городском платье, гладко причесана, загорелые щеки. Прямые ровные брови. Одернула завернувшийся край серого фартука, руки с пушком на виду.

— Девушка, которая отдала, — я описал Любу Рудину. — Она? Где вы ее видели?

Колонистка молчала, снова посмотрела на отца. Тот заметно волновался. Я сказал как можно мягче:

— Мы вас ни в чем не виним. Нам нужно узнать, где вы ее видели и когда. Только и всего.

— Мы возвращались из города. Встретили ее. Мой отец и я, мы ехали вместе, — она еще раз обернулась, отец шагнул ближе, — в кузове были еще вещи, почта. Она попросилась сесть в кабине, рядом с шофером. Жакет хороший, она красивая. Я запомнила. А мы сели в кузов, на мешки, взяли корм птице. Поехали, а потом сломалось колесо. Отец помогал с починкой, а мы с девушкой стояли, ждали. И вот она дала мне это, — подняла руку с листовкой. — Говорила, что в клубе будет диспут и есть книги.

— Что еще говорила? Может, должна была встретиться с кем-то?

— Она говорила мало. В дороге сильно трясло, и ей стало плохо. Она бледная была. Морщилась — вот так, — колонистка наморщила лоб. — И сказала, что ждать не будет, лучше пойдет пешком. Взяла сверток, чемодан оставила.

— И куда она пошла?

— Я мешки поправляла, не углядела, но показалось, в сторону балки.

— Вы уверены?

Девушка долго раздумывала.

— Нет, господин следователь, не смогу поклясться на книге, но мне показалось, что туда.

После находки листовки проверили дворы еще раз. Искали мелкие вещицы, которые могли принадлежать Рудиной. Наш милиционер даже полез ворошить вилами сено. С диким визгом из амбара выскочили поросята. Но больше ничего не нашли.

* * *

— Еще с полчаса, и будет станица. Галки! — милиционер приостановился, натягивая поводья.

Ехали мы от хутора Руэнталь, по моим прикидкам, уже больше часа. Овраги, мелькает море. Небо слишком широко — ни домов, ни людей, только небо и вода, и фазаны выбегают на дорогу из зарослей, трясут хвостом.

— Так нам ведь не туда нужно, мы в Митякинскую едем! — Я встрепенулся. Коняга вздумала потянуться в заросли, мотала головой.

— А! Приедем куда задумали. Галки — это я назвал по привычке. У их Галка — «г» у казака выходило с гачком — на кресте удушилась.

— Это что же значит?

Турщ равнодушно слушал, как парень травит байки.

— Дражним[43] их. Тут повелось клички станичничкам давать по разным случаям. От, Богаевская — «Лапшу в самоваре сварили». А одну станицу сом ославил — на паперти ощенятился. Дон пришел… — Я заметил, что местные говорят о реке как о человеке: Дон пришел, Дон ушел.

— …и стало быть, георгицкая вода зашла, в самую весну, на Георгия. Поднялась. Колокольню не колокольню, а паперть подпирало. Сом и заплыл. Куцая ишо станица есть, где кобель хвост сломил, — говорил милиционер.

Посматривая на Турща и видя, что начальство не запрещает трепаться, продолжил погромче.

— А то Голубицкая станица — капуста! Эх, — покрутил головой, подмигнул, намекая на соленость истории. — Казак, значит, с походу вез жене ботинки. Ох! блестят, как жар. На ходу рыпу не оберешься. Скрипять, чисто гутарят! По дороге остановился у хате, ну и…

Мигая уже двумя глазами, изложил продолжение: хозяйка хаты, каза`чка, очарованная ботинками, которые «вот те крест, на стол не стыдно выставить», согласилась на обмен. Ботинки на ласку. Сметливый казак, однако, пристроил в кровати кочан капусты.

— Значится, они того самого, проводят время сладко… а она-то все спрашивает: а ботиночки иде? А казак ей: да у тебе в головах! Нажмет казачка затылком подушку, а капуста под ней: ри-ипь!

— Не слишком-то честно, — сказал я.

— Ну, чего уж… а капуста ри-ип! — Посмеиваясь, он смаковал послевкусие анекдота.

Турщ крикнул нам, чтобы подстегнули коней. Вернуться из станиц лучше до темноты. Его опасения были понятны. Малым числом туда соваться рискованно, новая власть с казаками не сошлась, хотя на момент начала революции многие казаки сохраняли нейтралитет — устали от четвертый год идущей империалистической войны, да и власти осторожничали с казачеством.