— Проводим ревизию, — прокомментировал Турщ. — До революции в Ряженом работали земские учителя. Была школа, при ней библиотека. Учителя выступили против большевиков. Арестованы. Кое-что из книг сгорело. Оставшиеся проверяем, вычищаем вредную литературу. Пойдемте. Посмотрите, как устроено.

— Давайте в другой раз. Нужно ехать. — Я видел, что Турщ только зря забалтывает меня, и злился.

— Я условился с лодкой. Полчаса есть, — отозвался Турщ.

Бывшую гостиную делил надвое занавес из пестрого ситца. Из затейливой розетки на потолке болталась цепь без люстры. Полы поцарапаны, но чисто.

— Здесь театр, — продолжая говорить, Турщ дернул за ситец. — Сцена. Месяц назад у нас выступила Сквозная ударная бригада. Провели «Суд над коммунистом, венчавшимся в церкви», представили пантомиму «Гимн освобожденному труду».

Турщ бойко сыпал смесью сокращений и передовиц, я улавливал «острый характер, плакаты, политпросвет».

— Подростков нам удалось привлечь. А вот в целом населением клуб плохо посещается. Зачастую наблюдаем полное отсутствие увязки.

Посмотрев на часы и поддержав Турща репликой о том, что отсутствие увязки — это полное безобразие, я напомнил о лодке. А по пути к выходу вдруг столкнулся с Псековым. Дмитрий Львович, входя в комнату, хмуро пояснил, что ведет счета коммуны.

Уходя, я задержался, заглянул на склад, в бывшие комнаты прислуги. У стены, под наброшенным мешком, нашлась пара банок с белой краской.

* * *

Турщ дожидался меня на крыльце:

— Теперь у нас запланирован месячник борьбы с религиозными суевериями.

Наша задача — разрушить темноту и фанатизм.

Черт, а я уж было решил, что агитпросвет окончен. Спускаясь с крыльца, поинтересовался:

— Рудина, кстати сказать, активно вела работу по разрушению суеверий?

— Этого сейчас вся обстановка повелительно требует. Вот взять того же попа. Он провоцирует истории о явлениях, которые мы будем изживать.

— Отец Магдарий.

— Он. — Турщ помахал, разгоняя папиросный дым. В нем явно прослеживалась смесь жеманных манер и прямо земельной мужественности. Да, зеркальце у Рудиной — подарок в его вкусе.

— Спокойного времени нет. Вот еще напасть, сейчас мне нужно быть в станичном ревкоме. Разбирательство. Местные хотят выжить партию энтузиастов-краеведов. Обвиняют в том, что те якобы тревожат змея.

— Слышал у Рогинского. Любопытное суеверие.

— Да нет, эти краеведы в самом деле зачем-то к нему полезли. Копают прямо по-над хребтом. Хотя я предупреждал этого не делать! Однако это, так скажем, потустороннее. — Мы шли к пристани. Турщ продолжил: — В Ряженом и в округе творятся другие дела. Вполне телесные. Главная цель, я уже говорил, боремся с контрабандой. Рядом морской порт на Азовском море.

Порт Таганрога по-прежнему принимал турецкие и другие суда. А так как новая, Советская страна производила мало предметов «буржуазной роскоши», появился «дефицит» — контрабанда процветала. Спиртное, табак, кофе привозили на заграничных судах. Само собой, нелегально. Контрабандный товар не досматривался, пошлину платить не нужно.

— При досмотре парохода «Декрет» нашли в перекинутом за борт кранце сахарный песок. Задержали турецкоподданных, оштрафовали — да и отпустили! А вот кто у них подельники на берегу?! Это вопрос. Понятно, строится просто: к судну подходит лодка, контрабанду снимают и доставляют на берег. Однако не можем поймать на горячем.

Турщ добавил, что вывозят за границу тем же способом украшения, иконы, а бывает, и оружие. Продают матросам рыбу.

У пристани нас ожидал знакомый милиционер, он пожаловался, что ночь не спал — сторожил Австрияка и отца Магдария. Хорошо, что Турщ с нами не поехал — удалось отвязаться.

* * *

На островке, по пути к церкви, я заглянул на кладбище. Шел, рассматривая надгробия, читая эпитафии. Поселения и города в этой местности моложе, чем в бывшей империи. Однако уже зацепились корнями. Фамилии все повторялись. Ограды, рыдающие ангелы, следы воды на изъеденных ветром и влагой мраморных крыльях. Наконец я нашел то, что искал. Могила Любови Рудиной выделялась светлым деревом креста, на нем были затейливо выведены цифры. За спиной послышались шаги, меня окликнул священник. Круглая шляпа, простое русское лицо, вьющаяся светлая бородка — природа его огладила, пожадничала дать прямых линий.

— Толком не познакомились — отец Магдарий Сериков. — Руки в земле, он вытер их платком, протянул ладонь. — Убираем по весне каждый год, повсюду выпалываем.

Мы пожали друг другу руки. Я еще раз извинился, что пришлось прервать погребение.

Отец Магдарий покачался на носках, потом кивнул:

— Хотите, покажу наш храм?

Он пошел по дорожке, на ходу говоря:

— Погост у нас старый. Как начали тут селиться, так и погребаем. Там вот, — он показал на заросший диким виноградом приземистый домик, — лепрозорий был. Больные с проказой содержались, из казаков и так.

Стены лепрозория съедала трава. За ними виднелась церковь. Отец Магдарий рассказывал об устройстве прихода, звонарнях и колокольне. Мы обошли храм кругом. На задках, над костром, — навешанное ведерко в пятнах воска.

— Делаем свечи, — пояснил Магдарий.

При входе он остановился, перекрестился на купола. Потянул медную ручку двери. В сереньком полумраке луч света ударил по глазам святого на темном дереве, уткнулся в желтые бумажные цветы у алтаря. Под куполом захлопотали, забились голуби. Пыль, мелкие перья полетели вниз. Остановившись, я рассматривал роспись деревянных хоров. Страшный суд. Пламя, пожирающее безучастных грешников. Красно-черный кольчатый змей, искушающий Еву, смотрел на нее как на свое отражение. В чертах змея и Евы мне почудилось что-то знакомое.

Отец Магдарий щепотью поправил свечи перед образом.

— Вот, икона святого Георгия, победителя змея, обновилась[39]. Ваш ангел-хранитель. Вы же Георгий?

— Егор, — ответил. — Но крестили Георгием.

Дерево темное, а краски действительно светлее, ярче. На фигурах застывшие потеки.

— Скандал, конечно, для большевиков необыкновенный. — Священник мотнул головой, всплеснул руками. — Сын секретаря ячейки, узрев сие, хотел из комсомола выйти.

— По нам же, — продолжал он, — щеточкой прошлись. Комиссия работала неделю.

Мне было ясно, о какой комиссии говорит Магдарий. Кампания за разоблачение религии и святых чудес в газетах призывала произвести полную ликвидацию мощей, «избегая при этом всякой нерешительности и двусмысленности». В Ростове комсомольцы и коммунисты собирали подписи за взрыв храма на площади перед бывшим государственным банком.

— Комиссия вскрыла ковчежец с мощами, — говорил священник. — Пробовал я противостоять. Но повсюду изымают церковные ценности. Вот и нам все драгоценные оклады пришлось, конечно, отдать.

В свечном неверном свете с доски икон осуждающе смотрели святые.

— Да что я, роптать грех, сказано же, не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут. — Священник вздохнул и перекрестился. — А вот что колокольный звон запретили, это уже обида. Ведь это небесный призыв выражает. А в праздник как человеку без колоколов?

Я промолчал.

— Однако же новые мощи они собрали. — Он снова дернул плечом.

«Новыми мощами» в советской прессе называли построенный в Москве после резкого выступления Троцкого мавзолей.

— Собрали и уложили. В капище, чуть ли не в пирамиде. Не по-христиански это. Вы вот веруете?

Магдарий спрашивал доброжелательно. И, задавая вопрос, смотрел спокойно, прямо. Говорить о таких вещах я не умел и не любил, разговор выходил неловким, но и обижать его не стоило. Очевидно было, что он много знает о здешних делах и человек неглупый.

— Tres physici — duo athei, среди трех врачей двое всегда атеисты, — ответил я уклончиво.

Священник покивал — понимаю.

— Я вас не о вере хотел расспросить, а, напротив, о суевериях, — сказал я. — К кому и прийти, если не к вам. Девушка погибла, с телом поступили демонстративно. Нужно разобраться.

— Помогу чем смогу, но вряд ли многим. Видел ее не раз в поселке, но здесь она не бывала.

— Вы же присутствовали, когда привезли тело.

— Да, отслужили шестой час, стало быть, полдень, — отец Магдарий говорил медленно, чуть нараспев. — Ну вот дверь нараспашку и…

Священник был хорошим рассказчиком, и я живо представил, как распахнулась дверь, человек навалился на нее всем телом. Руки же его были заняты, на руках — девушка, запеленатая в красное. Старуха, церковная приживалка, шарахнулась, уронила ком свечного воска…

— Кинулся ко мне, — говорил все так же нараспев Магдарий, словно читая псалтирь. — Шептал, что она мертвая, а вода кругом красная. А потом как закричит: «…и упала в реку большая звезда, имя той звезде «полынь», и многие из людей умерли от вод…» Кричал, можно сказать, в аффектации. Мы его вывели на двор, как могли угомонили. А здесь как раз окаянная комиссия эта… Вызвали товарища Турща, сделали снимки. С ними был постоянно фотограф, он и сделал.

Мы помолчали.

— А что вы скажете о местном суеверии, о змее? — Я коротко пересказал бормотание Терпилихи, пытаясь придать истории хоть сколько-то весу. — Может тут быть какая-то изнанка?

Признаюсь, насчет обряда я сомневался. Жест с саваном из транспаранта казался чересчур нарочитым. Скорее демонстрация злобы, идеологического несогласия, чем ритуал. Но здесь, в Ряженом, где все начинающиеся было формироваться выводы ускользали, словно змея в воду, зыбкое виделось возможным.

— Старые верования приживчивы. Опять же, приход красных вод…

— Вы тоже считаете это знамением, не природным явлением?

— Природа суть Бог, а значит, любое явление может быть знамением.

В богословских спорах я против отца Магдария был легковесом, поэтому промолчал.

— Знаете, — Магдарий снова задумался, глядя на лукавого аспида с лицом Евы. — Змей изображаем в облике человеческом, чтобы мы могли увидеть и узнать наши грехи. Грешат ведь люди. А сетуют на Бога.

Магдарий достал платок и вытер лицо:

— Ведь вы человека ищете? Его и ищите. Не зверя.

— А какого человека искать?

— Не знаю. Но Якоб, тот, что ее нашел и принес, он ни при чем. Видите, — священник снова кивнул на хоры, где змей кружил вокруг белокожей Евы. — Его работа. Подмалевывает, подновляет фрески. Душа у него тонкая. Рвется. Вы уж будьте деликатнее.

Якоб Мозер, или Австрияк, был из числа взятых в плен в Первую мировую. Многие из них остались после войны на Дону, не хватало рабочих рук, аккуратные и честные пригодились. Некоторые женились на казачках.

— Почему вы так уверены, что он ни при чем? Мог убить или поспособствовать, а потом осознал, что натворил, вот и сорвался.

— Я уже говорил товарищу Турщу, что Якоб весь день накануне и ночь был здесь. Это скажу вам не я один. С нами были несколько прихожан — они помогают в разлив. Убрали кладбище, укрепили пристань, потом повечеряли да и легли. Лодки наперечет, и все были здесь.

Священник добавил, что Якоба я найду у пристани.

Пристань — просто настил на сваях, листы нагретого весенним солнцем железа. Рядом на берегу, подоткнув подолы, возились женщины. Собирали раковины для производства пуговиц — за мешок ракушек государство платит пятьдесят рублей. На мостках подростки, парни и девушки. На мешках рядом — раковины в песке и водорослях. Вьется мошкара. Сырой запах.

Я подошел ближе и увидел, что подростки кидают в змей в рогозе камушки.

— Этот год много гадюк.

— Это потому, что антихрист.

— Э! брось, я в ячейке за такие слова… Сторонись, харя!

Согнутая спина, обтянутая выцветшей, вылинявшей черной рубашкой, — тот, кого назвали харей. Разбирает в лодке сети. Несколько камешков полетело в его сторону. Он обернулся. Слыша об Австрияке, я был готов увидеть какое-то увечье, но его лицо, точнее то, чем оно было, поразило. Вся нижняя часть содрана и вывернута, вздернута к носу. Торчат зубы.

Он крикнул детям и махнул на них рукой. Подростки отступили, но не ушли. Тот, что кидал камешки, спросил меня:

— Ты же милиценер с города?

— Да.

— А я вот что видел! В щель смотрел и видел, как харя этот Любку за руку повел, круг чертил и ставил ее в этот круг, а она совсем голая! — Это слово парень внезапно выкрикнул.

* * *

Парни, кто посмелее, подошли ко мне ближе. Девочки остались в сторонке.

— Не слушайте, что бает попович. Он все лазает, подсматривает, ему наблазнится![40]

— Видел! Ведьмачит! — выкрикнул тот, кого назвали поповичем.

— Ты правда это видел? — Я подошел к парнишке. Не раз убеждался, что дети и подростки неплохие свидетели — всюду лезут и видят то, что не замечают взрослые. — Только не лги. Советская милиция обязывает оказывать содействие и давать правдивые показания. Как на духу.

Замолчали. Один помладше соскочил с мостков и припустил в сторону женщин на берегу. Я надеялся, что их потряс официальный тон моей речи, но, скорее они просто не поняли.

— Это что же значит?

— Все очень просто — закон запрещает врать и выдумывать.

— Какой же закон?

— Самый главный.

Пользуясь тем, что удалось озадачить мальчишек, я достал из кармана монетки, поднял одну из раковин.

— Сыграем?

С помощью игры Кима[41] я часто тренировал память. Принцип предельно прост: водящий показывает остальным несколько предметов, потом накрывает их ладонью. Убирает один и снова показывает. Надо восстановить, что было до того, как один из предметов убрали.

— Зачем это? — спросил мальчишка.

— Вот, проверим бдительность твою. Сможешь ли ты в милиционеры пойти?

Как я и ожидал, подростки заинтересовались. Угадывали предметы на ладони с хохотом. Между делом я показал и монетку-амулет, что нашел у Рудиной. Но никто не проявил особого интереса. Разговорились. Тот, кто говорил про ячейку, угадав снова верно, хохотнул, уселся. Говорил, задрав голову: