Лежал он. Лик его был вознесен

подушками, непоправимо бледен;

с тех пор, как он познаньем снова беден,

поскольку здешний мир бесследен

в привычной безучастности времен.

Кто знал его, покуда был он жив,

тот не заметил, что давно совпали

с его лицом застенчивые дали

озер, лесов, лугов, полей и нив.

Его лицо всемирною долиной

могло бы нам представиться тогда,

а маска после смерти не горда,

нежна и схожа с терпкой сердцевиной

гниющего на воздухе плода.