Дитя! Когда смеркается вокруг,

твой обиход — лишь песнь былого блага,

когда в крови певца таится сага,

а голос — мост, где слышен отзвук шага,

и струны — продолженье чутких рук.

Поведает о том, что вне времен,

о возникающем из паутины

и образующем свои картины,

в небывшем жизнь, в несбыточном глубины,

и петь он будет, ими умудрен.

Ты отпрыск рода знатного, в котором,

за жизнь твою страшась издалека,

мужи и жены молчаливым хором

с портретов смотрят, как, смущен простором,

ты в белом зале взор встречаешь взором

и светится твоя рука.

А жемчуг с бирюзой тем драгоценней,

завещанные женами, чей взгляд

с картин или с лугов из царства теней,

и жемчуг с бирюзой тем драгоценней,

и кольца жен с девизами священней;

их запах, шелестя, шелка таят.

От них ты геммы получил в наследство,

чей блеск из окон предвещает взлеты,

у книг же, что твое листало детство,

в шелках их подвенечных переплеты,

но письмена — всего лишь только средство,

и с позолотой и без позолоты

в них твое имя и его оплоты.

Все, кажется, уже произошло.

Как будто не придешь ты никогда,

спешили в кубках омочить уста;

пусть им сулила радости мечта,

во всех скорбях им было тяжело,

и неспроста

заложник ты стыда.

О бледное дитя! Ты жизнь при этом.

Пришел к тебе певец и подал весть.

Ты больше леса, грезящего летом,

и солнечным ты преисполнен светом;

и серых дней напрасна месть,

и жизнь твоя с твоим большим секретом:

отягощенный предками, ты есть.

Былые времена легки, как вздохи;

жизнь среди них тебе не надоест;

к чудесному готовят их сполохи,

когда картины с ними — не подвохи;

в едином знаке разные эпохи,

и поднимает их твой четкий жест.

А смысл всего, что было до сих пор,

в том, чтобы тяжесть прошлого легчала,

и образовывалось бы начало

в нас тем же чудом: время и простор.

А женщины, как из слоновой кости

с подсветкою из роз, чьи краски зыбки,

как дальние монаршие улыбки,

так улыбались каменные гости,

когда сироты гнулись, точно трости,

и мальчики звучали, словно скрипки,

готовы к смерти ради пышных кос;

на службе у Мадонны девы гибки,

хоть рушится мир под откос,

и ноты подбирал не без ошибки

неведомый лютнист в пылу своем;

пронзен был теплый бархат острием.

Судьба предпосылала веру счастью,

прощались, плача, вечером к ненастью;

над шлемами, земле грозя напастью,

качалась битва кораблем.

И поднимались города волнами,

сходя на нет в падении тяжелом,

и с хищной птичьей силой временами

грозили копья городам и селам,

а для детей уподоблялись школам

сады, где украшались игры снами,

и для тебя насущной станет притчей

быт, бытие, событие, обычай,

чтоб мощно ты произрастал, пока

так прививаются к тебе века,

чтоб разрастался целый сад обличий.

О бледное дитя! Певец богат

твоей судьбой: таится песня в ней.

Переливаясь множеством огней,

так праздничный в пруду сияет сад.

Звезду и лес таит в себе поэт,

к вещам предрасположенный другим,

весь мир, который может быть воспет

лишь с трогательным образом твоим.