Ты наблюдал, как схватывались в драке

два мальчика, в одно сцеплялись нечто,

и по земле тогда каталась ярость,

как пчелами облепленный медведь;

ты видел мимов, громоздивших позы,

и лошадей, которые свалились,

взорвавшийся свой потеряли взор,

и челюстями череп выдавался.

Но этого нельзя не позабыть,

когда перед тобой сосуд, где розы,

незабываемое бытие,

и в то же время крайняя наклонность

к небытию, призыв и неприступность,

вот это наше: крайность и для нас.

Произрастание беззвучной жизни,

из пустоты стремленье распуститься,

для распустившейся уже суженье,

почти без очертаний, лишь сохранность,

и редкостная нежность в сокровенном,

лишь самоосвещенье на краю,

когда не это, что мы можем знать?

Не это ли: рожденье чувства там,

где к лепесткам льнут лепестки другие?

А это: лепесток — всего лишь веко,

раскрывшееся, под которым веки,

пусть сомкнутые зреньем потаенным,

чтоб видеть разве только сон десятый,

суть в этом: предстоит пробиться свету

сквозь лепестки, как темноте небесной,

пускай над небом небо, даже если

небес не меньше тысячи, тем ярче

их вспышки в душном хаосе тычинок.

Телодвиженья роз, так мал у них,

у этих жестов, угол отклоненья,

что были бы невидимы, когда бы

не излучались и они в пространство.

Взгляни ты на блаженство белой розы!

Из раковины лиственной сияет

она, как ненаглядная Венера.

Ты видишь, как еще одна краснеет

и клонится к подруге безучастной,

а та предпочитает отстраниться,

как облеклась холодная собой

и как другие обнажиться рады,

избавиться от гнета, от всего,

что стать могло плащом, крылом и маской,

один покров срывая за другим,

как наготу любимому вверяют.

Какие только не бывают розы!

Неужто желтая — не оболочка

плода, который раньше всех набух

оранжево-багряным липким соком?

А эта роза, розовая слишком,

на воздухе открытом безымянна;

горчит она, лиловым отливая.

Вот среди них батистовая вся,

таящая под платьицем рубашку,

чтобы совлечь ей дышащую нежность

и в сумраке лесистом искупаться.

А вот опаловая, как фарфор,

изящнее китайской хрупкой чашки,

в которой пестрых бабочек не счесть, —

а та лишь самое себя таит.

И в каждой лишь она сама таится,

когда в самой себе не мир ли внешний,

и ветры, и дожди упорных вёсен,

вина, смятенье, фатум под фатою,

земля-смуглянка в сумраке заката

до облаков, где облики, где блики

и тяготение влекущих звезд, —

всего лишь горсть, лишь гостья в сокровенном.

Беспечные зато открыты розы.