Когда сменилась ясным утром ночь,

робевшая от бури громогласной,

еще раз вырвался у моря крик,

и медленно вернулся в глубину

с небес, где брезжил день в своем начале,

когда вознесся крик и канул к рыбам,

глубь родила.

Забрезжил в пене волн-волос к восходу

стыд стад морских, и с краю плоть ее

в смятеньи, влажно-белая, всплыла

и распустилась, как зеленый лист,

свой нежный разворачивая свиток,

в морскую свежесть простирая тело,

вся вверившись нетронутому ветру.

Колени словно луны ясной ночью,

обласканные облаками бедер;

в скольженьи плавном узких икр-теней

ступни светящиеся напряглись;

глотающие горла, нет, суставы

подвижные.

Уста сосуда тело берегли.

Так нежный плод лежит в младенческих перстах.

В пупке, как в кубке, только сумрак был,

несвойственный сиянью этой жизни.

Чуть видная волна взбегала к паху,

чтобы потом, затрепетав, отхлынуть,

и слышался при этом тихий плеск.

И как лесок березовый в апреле,

без тени солнцем только что пригрет,

срамная отмель млела, не таясь.

Похожи были плечи на весы,

уравновешенные стройным телом,

которое струею водомета

из чаши возносилось, чтобы руки

и волосы струились тут же вниз.

Потом ее лицо приподнялось,

потупившееся в затменьи кратком,

небесную сияющую высь

почтив отвесным склоном ниже губ.

Как стебель, полный сока, и как луч,

вытягивалась шея с непривычки,

и так же руки к берегу тянулись,

уподобляясь шеям лебединым.

И, вызван ранью сумеречной тела,

повеял ветер или первый вздох,

и нежными ветвями вен-деревьев

чуть слышно зашумела кровь, струясь

с журчаньем над глубинами своими.

А ветер креп, и проникал уже

дыханьем сильным он в другие груди,

и переполнил их, как паруса,

недостижимой движимые далью,

и к берегу повлек девичье тело.

Так приплыла богиня.

А за ней

приветливо пролег подросток-берег,

и до полудня злаки и цветы

в тепле переплетались, как в объятьях

там, где она бежала или шла.

Но поднялось в тяжелый час полудня

вторично море; выброшен дельфин,

весь красный, был волной на то же место,

разъят, смят, мертвый.