Негаданный был к ним заброшен вестник;

в разгаре самом свадебного пира

как будто к блюдам примешалось нечто.

Пирующие не узнали бога,

окутанного божеством, как путник,

плащом окутан в дождь, и был он с виду

подобен остальным, тот или этот

из проходящих; но какой-то гость

заметил вдруг, что юный домодержец

не возлежит, а над столом приподнят,

и весь он зеркало, в котором ужас,

присутствием неведомо зловещим

с ним неожиданно заговоривший.

И словно прояснилось в мутной смеси.

Тишь грянула, как только глухо рухнул

гам пиршественный; захлебнулась морось,

едва зашамкав, и запахло дурно:

остался смрад от сдавленного смеха.

Все поняли, кто этот статный бог,

и что за беспощадное посланье

являет он, почти сообразили.

Но то, что произнес он, превышало

любое пониманье, ибо должен

Адмет был умереть — и в тот же час.

И скорлупу немыслимого страха

пробил он, руки к богу простирая,

пытаясь неизбежное отсрочить.

На несколько хотя бы лет, пусть на год,

покуда длится юность, пусть на месяц,

на два-три дня, хоть на́ ночь, только на ночь,

на эту вот единственную ночь.

Бог непреклонен. И раздался вопль,

и смолкнуть обреченному невмочь.

Так надрывалась мать, рожая сына.

И старая шагнула к сыну мать,

и кое-как отец приплелся дряхлый;

и, дряхлые, стояли оба молча,

тогда как сын кричал, но проглотил он

свой крик и, посмотрев на них, взмолился:

старец,

отец, на что тебе глоток последний,

которым только поперхнуться можно?

Сам выплюни его! И так стара

ты, матерь,

уже родившая, чего стоишь ты?

И он вцепился в них, как будто выбрал

скот жертвенный, но тут же передумал,

их отпустил, от старых отшатнулся

и, просияв, позвал: «Креон, Креон»,

единственному имени вверяясь.

Таилось у него в чертах иное:

в безмолвном, безымянном ожиданьи

к возлюбленному, к другу молодому

свет хлынул над застольной толчеей.

Не откупиться, видно, стариками

(читалось в нем). Куда они годятся?

А ты… Кто как не ты? Ты так прекрасен.

Друг спрятался за спинами других.

Увидел тут Адмет: идет она.

«Какая маленькая», — он подумал.

Легка, печальна в свадебном наряде.

Другие улицу образовали,

и шла она, шла, шла к нему в объятья

(в раскрывшиеся жалобно объятья).

Он ждет, но говорит она не с ним,

нет, с богом говорит, который слышит,

и слышит каждый то, что богу слышно:

Никто не может быть вместо него,

а я могу. Я здесь одна готова,

я кончена. Осталось что еще

мне в этой жизни? Умереть — и только.

Пославшая тебя за ним неужто

не говорила, что готово ложе

в подземном царстве? А со мной прощанье,

прощанье на прощанье.

Все смертные, как я, навек уходят.

Я ухожу, чтобы тому, кто муж мой,

ничто внизу лежать не помешало,

и смерть его отсрочена моей.

Как ветер переменчивый на море,

бог отвернулся от ее супруга,

к ней подступил, как подступал он к мертвым,

а на него махнул рукой небрежно,

как будто жизнь продлил ему стократно.

Тот, как во сне, тянулся к ним обоим,

вслед ринулся, чуть не упав при этом,

а бог спокойно с нею шел средь женщин

заплаканных. И вдруг увидел он,

что на него она с улыбкой смотрит,

сияющей, как, может быть, надежда,

почти обет, предчувствие возврата

из глубочайшей смерти в жизнь, к нему,

произрастанье —

на колени пал он,

глаза себе перстами зажимая,

чтоб лишь ее улыбку видеть впредь.