Корабль выглядел в точности как боевой — немудрено, ведь до того, как его продали с торгов, он был британским военным бригом. Сейчас его гражданскую принадлежность выдавал лишь вымпел королевской яхтенной эскадры вместо военно-морского. Хорнблауэр отложил подзорную трубу, через которую наблюдал, как судно входит в Кингстонскую гавань, и вернулся к письму от Барбары, пришедшему две недели назад, а написанному полутора месяцами раньше.

Мой самый любимый муж!

Барбара иногда злоупотребляла превосходной степенью. «Самый любимый», строго говоря, подразумевало, что у нее по меньшей мере три мужа (но зато Хорнблауэра она любит больше других).

Скоро к тебе прибудет гость, мистер Чарльз Рамсботтом, миллионер, намеренный совершить путешествие в Вест-Индию на старом военном бриге, который приобрел в качестве яхты и назвал «Абидосской невестой»[65]. Он появился в обществе совсем недавно, после того как унаследовал отцовское состояние: брэдфордское сукно и поставки мундиров для армии! Однако, невзирая на происхождение, он имел в свете большой успех, возможно, потому, что умен, холост, немного эксцентричен и, как я уже писала, миллионер. В последнее время я часто виделась с ним в очень хороших домах и рекомендую его тебе, любимейший, хотя бы потому, что он завоевал крохотный уголок в моем сердце очаровательной смесью почтительности и внимания, которую я нашла бы неотразимой, не будь я замужем за самым неотразимым мужчиной в мире. О нем весьма положительно отзываются как члены правящей партии, так и оппозиция, так что он может стать заметной фигурой в политике, если когда-нибудь решит ею заняться. Не сомневаюсь, что он привезет рекомендательные письма от людей куда более влиятельных, нежели твоя любящая жена…

Хорнблауэр перечитал письмо до конца, хотя о мистере Чарльзе Рамсботтоме там больше ничего не было, и вернулся к первому абзацу. Он впервые видел слово «миллионер», которое Барбара упомянула дважды, и оно сразу ему не понравилось. Невозможно вообразить, что у кого-то есть миллион фунтов, причем, надо понимать, не в акрах земли, а в фабриках, акциях и облигациях, а также на счету в банке. Существование миллионеров, вне зависимости от того, как принял их высший свет, было так же отвратительно, как и слово, порожденное новым явлением. А этот еще и проявлял внимание к Барбаре, что не добавляло к нему симпатий. Хорнблауэр вновь взял подзорную трубу и стал смотреть, как большой бриг готовится бросить якорь. Быстрота, с которой убрали паруса, свидетельствовала о многочисленности матросов. Как главнокомандующий эскадры, вынужденный отчитываться перед скаредным адмиралтейством за каждый пенс, Хорнблауэр знал, сколько это стоит. Мистер Рамсботтом тратит на свою игрушку деньги, которых хватило бы тысяче семей на хлеб, пиво и ветчину.

Бриг образцово привелся к ветру и бросил якорь. Будь это судно его эскадры, Хорнблауэр бы удовлетворенно хмыкнул, сейчас же он хмыкнул со смесью зависти и презрения и принялся ждать неизбежного визита.

Визитная карточка с надписью: «Мр. Чарльз Рамсботтом» — стала хоть мелким, но утешением — наконец-то Хорнблауэр встретил фамилию еще неблагозвучней собственной. Впрочем, ее обладатель произвел более приятное впечатление. Он был невысок, строен, лет двадцати на вид и — считать это достоинством или недостатком — чрезвычайно хорош собой: черноглазый брюнет с чертами, которые принято называть точеными, сильно загорелый после нескольких недель в море и ничуть не похожий на торгаша. Темно-зеленый фрак и парадные белые панталоны свидетельствовали об отменном вкусе.

— Моя жена писала мне о вас, мистер Рамсботтом, — сказал Хорнблауэр.

— Это очень любезно со стороны леди Хорнблауэр, но я не удивлен, ибо она воплощение доброты. Могу ли я вручить вам рекомендательные письма от лорда Ливерпуля и епископа Уилберфорса, милорд?

Значит, Барбара угадала, что Рамсботтом заручится поддержкой в обеих партиях: он привез письмо и от самого премьер-министра, и от видного члена оппозиции. Хорнблауэр проглядел оба. За официальными формулировками явственно проглядывала сердечность.

— Превосходно, мистер Рамсботтом. — Хорнблауэр постарался взять тон, который, по его мнению, приличествовал в разговоре с человеком, только что выложившим рекомендательное письмо от премьер-министра. — Чем могу быть вам полезен?

— Благодарю, милорд, но я пока ни в чем не нуждаюсь. Разумеется, мне надо будет пополнить запасы воды и провианта, но у меня очень толковый казначей. Я намерен продолжить путешествие по этим очаровательным островам.

— Конечно, — ответил Хорнблауэр тоном, которым говорят с сумасшедшими. Он не мог вообразить, зачем кому-то добровольно заходить в эти пиратские воды и уж тем более посещать места, где свирепствуют малярия и желтая лихорадка, а гражданские войны и революции убивают больше людей, чем даже болезни. — Удобно ли вы разместились на «Абидосской невесте»?

Восемнадцатипушечные бриги всегда славились своей теснотой и неповоротливостью.

— О да, спасибо, милорд. Я облегчил ее, изменив число орудий. Теперь там лишь двенадцать пушек — две длинные и десять каронад. Двадцатичетырехфунтовые вместо двадцатидвухфунтовых.

— То есть вы по-прежнему сможете отбиться от пиратов?

— Да, милорд. А с уменьшением веса и новым распределением парусов она, надеюсь, стала маневреннее и ходче.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, мистер Рамсботтом, — ответил Хорнблауэр, не лукавя.

Боевые бриги обычно забиты пушками и боеприпасами до предела возможностей конструкции и людей, так что даже незначительное уменьшение нагрузки даст заметный выигрыш и в мореходных качествах, и в комфорте.

— Мне было бы очень приятно, — продолжал мистер Рамсботтом, — если бы я уговорил вашу милость посетить меня на борту. То была бы огромная честь и для меня, и для команды. Не согласится ли ваша милость отобедать на «Абидосской невесте»?

— Мы обсудим это после того, как вы отобедаете у меня, — ответил Хорнблауэр, вспомнив, что людей, явившихся с вескими рекомендациями, положено приглашать на обед.

— Вы чрезвычайно любезны, милорд. Я, разумеется, должен буду при первой возможности посетить его превосходительство.

Улыбка, которой сопровождались эти слова, и впрямь была очень обаятельной: Рамсботтом показывал, что принимает светские условности. Всякий, прибывающий на Ямайку, обязан первым делом нанести визит вежливости губернатору. Однако Рамсботтом — не обычный гость. Как капитан корабля, он сначала засвидетельствовал почтение высшему флотскому командованию — то есть Хорнблауэру. Мелочь, подразумевала улыбка, но этикет есть этикет и требует скрупулезного внимания к мелочам.

К концу визита гость полностью развеял предубеждение Хорнблауэра. Он разумно говорил о кораблях, держался непринужденно и ничуть не походил на лорда Байрона, заразившего богачей страстью к яхтенному спорту. Хорнблауэр даже готов был простить Рамсботтому, что тот «завоевал крохотный уголок» в сердце Барбары, а в следующие несколько дней и вовсе проникся к молодому человеку самой теплой симпатией, особенно после того, как проиграл тому два фунта в вист, а затем отыграл десять, но лишь потому, что Рамсботтому раз за разом приходили очень плохие карты. Ямайское общество приняло миллионера восторженно; губернатор взирал на него с одобрением, а губернаторша, леди Хупер, рассыпалась в похвалах его манерам и обходительности.

— Я не ждал такого от сына брэдфордского суконщика, — признал Хупер.

— Вы обедаете на борту «Абидосской невесты», сэр? — спросил Хорнблауэр.

— Я получил приглашение, — ответил Хупер, большой любитель покушать, — но, учитывая, что это всего лишь яхта, на настоящий обед не рассчитываю.

Хорнблауэр прибыл на борт заранее — Рамсботтом пригласил его до приезда остальных гостей осмотреть судно. Его встретили по военно-морскому церемониалу: фалрепные у борта, заливистая трель боцманских дудок. Уже пожимая Рамсботтому руку, Хорнблауэр пристально оглядывал бриг: подтянутую команду в синих фуфайках и белых штанах, отдраенные палубы, тросы, свернутые в идеально ровные бухты, сверкающие пики и абордажные сабли у кормового фальшборта. Все было в точности как на королевском флоте.

— Позвольте представить вам моих офицеров, милорд? — спросил Рамсботтом.

Это были два немолодых лейтенанта. Хорнблауэр пожал им руки, думая про себя, что, если бы не десяток случаев, когда ему исключительно повезло, тоже был бы сейчас лейтенантом на половинном жалованье и, возможно, служил бы на яхте какого-нибудь богатея. Идя с Рамсботтомом в сторону бака, он узнал матроса, стоящего у пушки по стойке смирно.

— Ты был со мною на «Славе» в тысяча восьмисотом.

— Да, сэр, милорд, так и есть, сэр. — Матрос расплылся в смущенной улыбке и робко пожал протянутую адмиралом руку. — А Чарли Кэмп, сэр, милорд, вон он, был с вами в Балтике. А Билли Камингс, на баке, был у вас марсовым на «Лидии», когда вы огибали мыс Горн, сэр, милорд.

— Рад снова вас видеть, — сказал Хорнблауэр. Он не лукавил, хотя и радовался одновременно, что не понадобилось вспоминать имена.

Они пошли дальше.

— Я вижу, у вас команда из военных моряков, мистер Рамсботтом.

— Да, милорд. Они почти все из королевского флота.

Хорнблауэр подумал, что в нынешние годы мира и экономического упадка команду набрать несложно. Можно сказать, что Рамсботтом совершает благое дело, давая нетрудную работу людям, которые сражались за свою страну. Слушая четкие команды унтер-офицеров, Хорнблауэр невольно улыбнулся. Что ж, если мистеру Рамсботтому угодно играть в командира военного корабля, его прихоть можно назвать вполне безобидной.

— У вас превосходное судно и отлично вымуштрованная команда, мистер Рамсботтом.

— Приятно слышать это из уст вашей милости.

— Вы сами не служили?

— Нет, милорд.

Хорнблауэр до сих пор изумлялся, встречая взрослых мужчин, даже отцов семейства, которые по возрасту не успели принять участие в войне, опустошавшей мир, сколько помнило себя его поколение. Глядя на них, он чувствовал себя столетним старцем.

— А вот и другие гости. Прошу вашу милость меня извинить.

На борт поднялись два плантатора — Хаф и Доггерт, а с ними главный судья острова. Вместе с губернатором получалось шесть участников обеда: три официальных лица и трое не состоящих на государственной службе. Четверо гостей собрались на шканцах в тени навеса, натянутого на грота-гике, и стали смотреть, как Рамсботтом встречает его превосходительство.

— Думаете, обед потянет на парадный? — спросил Доггерт.

— Казначей Рамсботтома приобрел вчера две тонны льда, — сообщил Хаф.

— Не меньше шести пенсов за фунт, — заметил Доггерт.

На Ямайке процветала торговля льдом, который добывали в Новой Англии и быстроходными шхунами доставляли сюда. Зимой его рубили и складывали в глубокие погреба, а на острова везли упакованным в стружку. Хорнблауэр заинтересовался. Еще больше он заинтересовался матросом на шкафуте, без устали крутившим ручку. Работа была, судя по виду, не тяжелая, но однообразная. Хорнблауэр решительно не мог сообразить, для чего служит эта ручка. Гости поклонились его превосходительству и, когда тот предложил сесть, устроились в удобных креслах. Тут же подошел стюард с хересом на подносе.

— Превосходно, черт побери! — воскликнул губернатор, опасливо пригубив напиток. — Не то что этот ваш олоросо или липкие сладкие хересы!

В устах обычного человека восклицание прозвучало бы беспардонно, но лицо, облеченное высокой властью, да еще, по слухам, родственное по крови нынешней правящей династии, может не считаться с условностями. Однако херес и впрямь был очень хорош: сухой, светлый, с восхитительным букетом, охлажденный точно в меру. Тут новый звук заставил Хорнблауэра обернуться. У основания грот-мачты заиграл небольшой струнный оркестр, составленный из инструментов, названия которых (за исключением скрипки) он не считал нужным держать в памяти. Если бы не мерзкая музыка, не было бы ничего приятнее, чем сидеть под навесом на палубе образцового корабля, подставив лицо начинающемуся морскому бризу, и потягивать превосходный херес. Губернатор сделал легкое движение рукой, и ему тут же подали еще бокал.

— У вас отличный оркестр, мистер Рамсботтом, — сказал губернатор. Все знали, что в королевской семье любовь к музыке передается по наследству.

— Ваше превосходительство чрезвычайно добры.

Пока гостей еще раз обносили хересом, Рамсботтом выслушал подошедшего стюарда и объявил:

— Ваше превосходительство, милорд, джентльмены, обед подан.

Они спустились по трапу. В кормовой части судна все переборки были убраны, так что получилась просторная, хотя и низкая каюта. Каронады по обоим бортам придавали роскошной обстановке оттенок воинственности, слегка приглушенный тем, что все помещение было убрано цветами. Посередине стоял большой белый стол под ослепительно-белой скатертью. Через патрубки в люках проникало свежее дыхание пассата, и под двойной защитой навеса и верхней палубы здесь царила восхитительная прохлада. Хорнблауэр приметил два странных агрегата, наподобие колес, установленных в люках. Они непрерывно вращались, и он сообразил наконец, зачем матрос на шкафуте вертел ручку: она приводила в движение эти колеса, которые благодаря какому-то хитрому механизму гнали в каюту воздух, действуя как лопасти ветряной мельницы, с тем отличием, что мельница приводится в движение ветром, а эти колеса сами его порождали.

Хозяин вежливо указал гостям их места, те сели и стали ждать обеда. Для начала внесли два больших блюда, установленных в еще более огромные, наполненные колотым льдом. Во внутренних блюдах было что-то серое, зернистое.

— Икра! — Его превосходительство, оправившись от первого изумления, положил себе на тарелку щедрую порцию.

— Надеюсь, она придется вам по вкусу, сэр, — ответил Рамсботтом. — И я рекомендую попробовать ее с водкой. Водка та самая, которую подают при дворе русского императора.

Разговор об икре и водке занял все время до следующей перемены. Хорнблауэр последний раз пробовал это сочетание во время обороны Риги, что позволило ему внести свою лепту в обсуждение.

Подали следующее блюдо.

— Это кушанье вам привычно, — заметил Рамсботтом, — но мне нет надобности просить за него извинений. Насколько я понимаю, это один из карибских деликатесов.

На блюдах была летучая рыба.

— Когда она приготовлена так, извинений просить не за что, — заявил его превосходительство. — Ваш шеф-повар — настоящий волшебник.

В соусе, поданном к рыбе, угадывался лишь легчайший намек на горчицу.

— Рейнвейн или шампанское? — произнес возле уха тихий голос. Хорнблауэр уже слышал, как губернатор на тот же вопрос ответил: «Для начала рейнвейн». Шампанское было сухим и неописуемо вкусным. Величайшие гурманы древности, Нерон, Вителлий или Лукулл, даже вообразить не могли, что такое летучая рыба с шампанским.

— Скоро вам предстоит совсем другая жизнь, Хорнблауэр, — заметил его превосходительство.

— Истинная правда, сэр.

Рамсботтом, сидевший между ними, изобразил вежливый интерес:

— Ваша милость выходит в море?

— На следующей неделе, — ответил Хорнблауэр. — Я вывожу свою эскадру на маневры до того, как начнется сезон ураганов.

— О да, понимаю, это необходимо, чтобы сохранить боеспособность, — согласился Рамсботтом. — И долго продлятся маневры?

— Недели две или чуть больше. Надо напомнить матросам, что такое тяжелый труд, солонина и вода из бочки.

— И себе тоже, — хмыкнул губернатор.

— И мне тоже, — скорбно признал Хорнблауэр.

— И вы берете на учения всю эскадру? — спросил Рамсботтом.

— Да. Я ни для кого не делаю исключений.

— Замечательное правило, милорд.

После летучей рыбы подали муллигатони — густой индийский суп с пряностями, весьма подходящий к карибским вкусам.

— Отлично! — был краткий вердикт губернатора после первой ложки. Снова подали шампанское, разговор становился все оживленнее и оживленнее. Рамсботтом умело его поддерживал.

— Какие новости с материка? — спросил он губернатора. — Этот тамошний Боливар — как его успехи?

— Он пока не сдается. Однако испанцы шлют подкрепления всякий раз, как позволяют их собственные внутренние неурядицы. Сейчас губернатор Каракаса как раз ожидает прибытия новых войск. А вы знаете, что еще несколько лет назад Боливар укрывался на этом самом острове?

— Вот как, сэр?

Гражданская война на материке живо занимала всех присутствующих за столом. Насилие и кровопролитие, слепой героизм и беззаветное самопожертвование, верность королю и желание независимости — все это переплелось сейчас в Венесуэле. Война и болезни опустошали плодородные земли и некогда цветущие города.

— Как скажется на положении испанцев мятеж в Маракайбо, Хорнблауэр? — спросил губернатор.

— Для них это незначительная потеря, сэр. Пока Ла-Гуайра в их руках, морские коммуникации остаются открытыми. Дороги настолько плохи, что Ла-Гуайра всегда была для них главным окном во внешний мир, — это всего лишь открытый рейд, но там отличная якорная стоянка.

— А Маракайбо взбунтовался? — спросил Рамсботтом.

— Новость пришла сегодня утром, — сказал губернатор. — Крупный успех Боливара после стольких поражений. Его войско, надо думать, было близко к отчаянию.

— Его войско, сэр? — повторил судья. — Да половина его людей — британские пехотинцы.

Хорнблауэр знал, что это правда. Костяк Боливаровой армии составляли английские ветераны. Льянерос — пастухи с венесуэльских равнин — блестящие кавалеристы, но для долгой кампании одной кавалерии мало.

— Даже английская пехота может пасть духом после стольких поражений, — мрачно произнес губернатор. — Испанцы контролируют все побережье — спросите адмирала.

— Так и есть, — согласился Хорнблауэр. — Это сковывает действия Боливаровых приватиров.

— Надеюсь, вы не сунетесь в эту заваруху, мистер Рамсботтом, — сказал губернатор.

— Там с вами быстро разделаются, — добавил судья. — Доны не допустят независимости. Вас схватят, и вы будете годы гнить в испанской тюрьме, прежде чем мы вытащим вас из когтей короля Фердинанда. Если вы не зачахнете раньше или вас не вздернут как пирата.

— Я не собираюсь приближаться к материку, — ответил Рамсботтом, — по крайней мере, покуда война. Жаль, конечно. Венесуэла — родина моей матери, и я хотел бы там побывать.

— Ваша мать из Венесуэлы, мистер Рамсботтом? — спросил губернатор.

— Да, сэр. Она тамошняя уроженка. В Венесуэле я звался бы Карлос Рамсботтом-и-Сантона.

— Занятно, — произнес губернатор.

Еще нелепее, чем Горацио Хорнблауэр. Любопытное свидетельство всемирного размаха английской торговли, что владелец брэдфордской суконной мануфактуры женился на даме из Венесуэлы. По крайней мере, это объясняло смуглую красоту Рамсботтома.

— Я дождусь, когда там так или иначе установится мир, — беспечно продолжал молодой человек. — Мест, которые стоит посетить, и без того много. А теперь, сэр, позвольте обратить ваше внимание вот на это.

Слуги только что внесли жареных кур и свиной окорок, а также блюдо, на которое указал Рамсботтом. То, что лежало на нем, было скрыто под яйцами пашот.

— Ассорти? — недоверчиво спросил губернатор. По тону было ясно, что на этом этапе обеда он предпочел бы что-нибудь более основательное.

— Пожалуйста, попробуйте, сэр, — сказал Рамсботтом почти умоляюще.

Губернатор положил себе на тарелку немного неизвестного кушанья и осторожно попробовал.

— Неплохо, — сказал он. — Что это?

— Рагу из консервированной говядины, — ответил Рамсботтом. — Уговорю ли я остальных джентльменов тоже попробовать? Милорд?

По крайней мере, это было нечто новое — Хорнблауэр ничего похожего прежде не ел. И уж точно не походило на солонину — его пищу в последние двадцать лет.

— Очень вкусно, — сказал он. — Как ее консервируют?

По жесту Рамсботтома стюард поставил на стол квадратную жестяную коробку. Хорнблауэр взвесил ее на руке — тяжелая.

— Стекло годится точно так же, — заметил Рамсботтом, — но менее удобно в плаванье.

Стюард большим ножом вскрыл коробку, отогнул верх и продемонстрировал содержимое.

— Луженая жесть, — продолжал Рамсботтом, — запечатанная при высокой температуре. Осмелюсь предположить, что этот метод существенно изменит рацион моряков. Мясо можно вынуть и есть холодным, а можно порубить и обжарить, как то, что перед вами.

— А яйца пашот? — спросил губернатор.

— Это гениальное озарение моего повара, сэр.

Разговор о новом изобретении и превосходное бургундское, поданное к этой перемене, отвлекли гостей от бедствий Венесуэлы и даже от матери Рамсботтома. Беседа сделалась общей и несколько бессвязной. Хорнблауэр выпил ровно столько, сколько хотел, и по всегдашней нелюбви к излишествам старался больше не пить. Он заметил, что Рамсботтом тоже остается трезвым, говорит спокойно и тихо, в то время как остальные гости багровеют все заметнее и каюта гудит от тостов и даже пения. По всему чувствовалось, что хозяину прием утомителен, как и самому Хорнблауэру. Наконец его превосходительство встал, держась за стол.

— Чертовски хороший обед, — объявил он. — И вы чертовски хороший хозяин, Рамсботтом. Побольше бы таких.

— Я очень рад, что вы посетили мой корабль, милорд, — сказал Рамсботтом после того, как они с Хорнблауэром обменялись рукопожатиями. — Сожалею, что вынужден воспользоваться этим случаем распрощаться с вашей милостью.

— Вы скоро отплываете?

— Дня через два, милорд. Надеюсь, маневры вашей эскадры пройдут успешно.

— Благодарю. Куда вы направитесь дальше?

— Я думал вернуться Наветренным проливом, милорд, и, возможно, посетить Багамы.

— Будьте внимательны — там сложные воды. Желаю вам удачи и приятного путешествия. Я напишу жене о вашем визите.

— Пожалуйста, передайте леди Хорнблауэр мои наилучшие пожелания и глубокое уважение, милорд.

Рамсботтом был безупречно учтив до последнего дня — разослал карточки «pour prendre congé»[66] накануне отъезда, о котором матери незамужних девиц весьма сожалели. Хорнблауэр пронаблюдал, как «Абидосская невеста» с рассветом двинулась на восток, к мысу Моран, и тут же забыл о ней в суете подготовки к маневрам.

Всякий раз при виде «кораблей и судов его британского величества в Вест-Индии» Хорнблауэр не мог сдержать ироничной усмешки. В военное время здесь был бы целый флот. Сегодня Хорнблауэр располагал тремя фрегатами и менее чем двумя десятками бригов и шхун. Однако его это не останавливало. В его планах фрегаты становились трехпалубниками, бриги — семидесятичетырехпушечными линейными кораблями, шхуны — фрегатами. У него были авангард, арьергард и центр; он вел колонну, готовую атаковать неприятеля; и если какое-нибудь судно нарушало строй, его капитан тут же получал резкий упрек в цепочке флажков, взлетевших по сигнальному фалу флагмана. Адмирал приказывал: «К бою!» — перестраивал корабли в колонну и тут же давал команду разом сменить галс, чтобы обойти линейный строй невидимого врага. В кромешной ночи он зажигал синие огни, означающие: «Вижу противника!» — так что два десятка капитанов и тысяча матросов вскакивали с коек, чтобы принять бой с несуществующей эскадрой.

Без предупреждения он поднимал сигнал, по которому командование кораблями переходило к самым младшим лейтенантам, и тут же начинал сложнейший маневр, так что с временных капитанов от волнения сходило семь потов, — однако этим младшим лейтенантам, возможно, предстояло вести линейные корабли в сражение, которое решит судьбу Англии; требовалось закалить их нервы, чтобы они не подвели в критическую минуту. В разгар учений он поднимал сигнал: «На флагмане пожар! Спустить все шлюпки!» Отправлял десанты штурмовать несуществующие батареи в мирных необитаемых бухточках и тут же устраивал им проверку, инспектируя все до последнего кремня в последнем пистолете и отвергая любые оправдания с суровостью, заставлявшей его подчиненных стискивать зубы от отчаяния. Он поручал капитанам планировать и осуществлять шлюпочные операции, а после язвительно разбирал их ошибки. Он устраивал поединки между кораблями, когда те неслись навстречу друг другу, готовясь дать решающий бортовой залп; в штиль командам приходилось наперегонки буксировать корабли шлюпками. Он доводил людей до полного изнеможения и, когда те валились с ног от усталости, придумывал им новые задания, чтобы показать: у них есть силы для еще одного рывка, и трудно сказать, как чаще поминали «старину Хорни» — восхищенно или с проклятиями.

В Кингстон он вернулся с заметно окрепшей эскадрой, но не успела «Клоринда» войти в гавань, как к ней на веслах подошла шлюпка с губернаторским адъютантом на борту. Тот доставил адмиралу записку.

— Сэр Томас, не будете ли вы так любезны спустить мой баркас? — спросил Хорнблауэр.

Судя по всему, требовалось спешить, поскольку записка из губернаторской резиденции гласила следующее:

Милорд!

Я рассчитываю при первой возможности получить от Вас объяснения касательно ситуации с Венесуэлой. Сим Вам предписывается и приказывается явиться ко мне незамедлительно.

Хорнблауэр, разумеется, не знал, что происходило в Венесуэле последние две недели. Он не пытался и гадать, пока экипаж нес его к губернаторской резиденции, а если бы и пытался, все равно не угадал бы истину.

— Как это понимать, Хорнблауэр? — были первые слова губернатора. — По чьему приказу вы блокировали побережье Венесуэлы? Отчего не известили меня?

— Ничего подобного я не делал! — возмущенно ответил Хорнблауэр.

— Но… Черт побери, вот доказательства. Испанцы, голландцы и еще половина Европы здесь протестует против ваших действий.

— Уверяю вас, сэр, я не предпринимал никаких действий вблизи венесуэльского побережья. Я был более чем в пяти сотнях миль от него.

— А это тогда что? — вопросил губернатор. — Читайте!

Он держал бумаги в одной руке, а другой хлопал по ним так яростно, что Хорнблауэру стоило усилий их у него забрать. Он уже и так был неприятно изумлен, а прочтя документы, изумился еще больше. Их было два: официальная депеша на французском от голландского губернатора Кюрасао и лист побольше, четкими печатными буквами. Его Хорнблауэр прочел первым.

Во исполнение полученных через членов Адмиралтейского совета распоряжений досточтимого виконта Каслри, государственного секретаря правительства Его Британского Величества, предписывающих установить блокаду побережья Его Католического Величества владения Венесуэлы и островов, входящих в состав владений Его Величества короля Нидерландов, сиречь Кюрасао, Арубы и Бонэйра

Я, Горацио, лорд Хорнблауэр, рыцарь Большого креста досточтимого ордена Бани, контр-адмирал Белой эскадры, командующий кораблями и судами Его Величества в вест-индийских водах

Сим объявляю, что побережье континента Южная Америка от Картахены до Драконьей Пасти, а равно вышеупомянутые острова Кюрасао, Аруба и Бонэйр

Сейчас находятся в блокаде, и всякое судно, везет ли оно орудия и боеприпасы или нет, при попытке войти в любой порт или на рейд вышеуказанной территории

Либо находящееся вблизи побережья с намерением войти в порт или на рейд

Будет арестовано и передано в Верховный адмиралтейский суд Его Британского Величества

Без всякой компенсации владельцам, фрахтовщикам, капитану и команде.

Подписано моею собственной рукой июня первого дня 1821 года

Дочитав первый документ, Хорнблауэр взглянул на второй. Это было гневное письмо голландского губернатора Кюрасао с требованиями объясниться, принести извинения и немедленно снять блокаду, а также выплатить солидную компенсацию за ущерб. Хорнблауэр ошеломленно вытаращился на Хупера.

— Документ составлен по всей форме, — сказал он, указывая на прокламацию, — но я его не подписывал. Это не моя подпись.

— Тогда… — Губернатор захлебнулся словами. — Я думал, вы действуете по тайному приказу из Лондона!

— Конечно нет, сэр! — Хорнблауэр долгую минуту смотрел на Хупера, прежде чем его осенило. — Рамсботтом!

— Что-что?

— Он выдал себя за меня или за кого-то из моих офицеров. Здесь ли голландский представитель, доставивший письмо?

— Ждет в соседней комнате. Там же испанец от Морильо[67], добравшийся на рыбачьем суденышке через Ла-Гуайру.

Испанец и голландец кипели возмущением, которое еще усилилось при виде адмирала, которого они считали виновником своих бед. Голландец бойко говорил по-английски, и к нему Хорнблауэр обратился в первую очередь.

— Кто доставил прокламацию? — спросил он.

— Один из ваших офицеров. На одном из ваших судов.

— Какое судно?

— Военный бриг «Бесстрашный».

— У меня такого нет. Как нет его в реестре военно-морского флота. Кто передал прокламацию?

— Капитан.

— Как он выглядел?

— Офицер. Капитан-лейтенант, с одним эполетом.

— В мундире?

— В полном мундире.

— Молодой? Старый?

— Очень молодой.

— Невысокий? Стройный? Красавчик?

— Да.

Хорнблауэр и Хупер обменялись взглядами.

— А этот бриг, «Бесстрашный». Примерно сто семьдесят тонн, бушприт почти горизонтальный, грот-мачта сильно сдвинута к корме?

— Да.

— Сомнений нет, — сказал Хорнблауэр Хуперу, затем вновь обратился к голландцу: — Сожалею, но вас провели. Этот человек — самозванец. Прокламация — фальшивка.

Голландец затопал ногами от возмущения. Несколько мгновений он не мог подобрать слов на незнакомом языке и наконец выпалил название, которое повторил несколько раз:

— «Гельмонд»! «Гельмонд»!

— Что за «Гельмонд», сэр? — спросил Хорнблауэр.

— Одно из наших судов. Ваш корабль — «Бесстрашный» — его захватил.

— Ценное судно?

— У него на борту были пушки для испанской армии. Две батареи полевой артиллерии: орудия, лафеты, боеприпасы… всё!

— Пиратство! — воскликнул Хупер.

— Похоже на то, — ответил Хорнблауэр.

Испанский офицер, понимавший из разговора меньше половины, всем своим видом выражал нетерпение. Хорнблауэр, с усилием вспоминая подзабытый испанский, принялся косноязычно объяснять, что произошло. Испанец отвечал бурно — настолько бурно, что Хорнблауэр один раз даже попросил его говорить медленнее. Рамсботтом вошел в Ла-Гуайру со своей драгоценной прокламацией. При одном лишь намеке, что британский флот блокировал побережье, все капитаны повернули прочь, за одним единственным исключением. «Гельмонда» ждали как последнюю надежду. Боливар шел на Каракас; близилась битва, которая решит судьбу испанского господства в Венесуэле. Морильо нуждался в артиллерии. Мало того, что ее не доставили. Из услышанного почти непреложно следовало, что две полевые батареи сейчас в руках Боливара. Испанец в отчаянии заломил руки.

Хорнблауэр коротко перевел его слова Хуперу. Тот сочувственно покачал головой:

— Пушки — у Боливара, это как пить дать. Господа, я весьма сожалею о происшедшем. Однако я должен заявить, что правительство его величества не несет за это никакой ответственности. Если ваши представители власти не предприняли никаких шагов к тому, чтобы разоблачить самозванца…

Это вызвало новый взрыв. Британское правительство должно было принять меры, чтобы самозванцы не носили его мундир и не выдавали себя за его офицеров. Потребовался весь тяжеловесный такт Хупера, чтобы успокоить взбешенных иностранцев.

— Господа, если вы позволите мне посовещаться с адмиралом, мы, возможно, найдем решение, которое удовлетворит всех.

Наедине с губернатором Хорнблауэр еле-еле подавил улыбку — в критические минуты его всегда разбирал смех. Было что-то забавное в мысли, что треуголка и эполеты могут переломить ход войны; о грозной репутации британского флота свидетельствовал тот факт, что для этого хватило одного крохотного суденышка.

— Рамсботтом и его венесуэльская матушка, черти бы их драли! — воскликнул губернатор. — Это не просто пиратство. Это государственная измена. Нам придется его повесить.

— Мм, — протянул Хорнблауэр. — Вероятно, у него каперский патент от Боливара.

— Но переодеться британским офицером? Подделать официальный документ?

— Военная хитрость. В тысяча восемьсот двенадцатом американский офицер точно так же ввел в заблуждение португальские власти Бразилии.

— О вас я тоже слышал нечто подобное, — ухмыльнулся Хупер.

— Без сомнения, сэр. Противник, верящий в то, что ему говорят, — глупец.

— Но мы не противник.

— Да. Мы и не пострадали. Испанцам и голландцам некого винить, кроме самих себя.

— Этот Рамсботтом — подданный его величества.

— Верно, сэр. Однако, если у него патент от Боливара, он в качестве офицера революционной армии может совершать действия, недопустимые для частного лица.

— Вы хотите сказать, пусть и дальше держит свою блокаду? Чушь!

— Разумеется, нет, сэр. Я при первой возможности арестую его и отправлю бриг в Англию для разбирательства. Однако дружественная держава обратилась к вам как к представителю его величества с вопросом, устанавливали ли вы блокаду. Надо сделать все, что в вашей власти, чтобы правда стала известна как можно скорее.

— В кои-то веки вы заговорили как разумный человек. Надо немедля послать депеши в Кюрасао и Каракас. Это будет ваша обязанность. Вам лучше отправиться лично.

— Да, сэр. Я отплыву с береговым бризом. Будут у вас еще инструкции для меня, сэр?

— Нет. То, что творится в открытом море, — ваша забота, не моя. Вы отвечаете перед кабинетом через Адмиралтейство. Честно сказать, я вам не завидую.

— Думаю, что переживу, сэр. Я отплыву в Ла-Гуайру, а на Кюрасао отправлю другое судно. Быть может, ваше превосходительство напишет официальные ответы на адресованные вам запросы, чтобы они были готовы к моему отплытию?

— Сейчас прямо и начну, — сказал губернатор и, не удержавшись, выплеснул обуревавшие его чувства: — Черт побери этого Рамсботтома с его икрой и консервированным мясом!

— Он насадил на крючок мелкую рыбешку, чтобы поймать крупную, ваше превосходительство, — ответил Хорнблауэр.

Так получилось, что матросы «Клоринды», вместо ночного гулянья в кингстонских кабаках, до утра грузили воду и провиант в таком темпе, что у них не оставалось времени и сил проклинать адмирала, оставившего их без долгожданного отдыха. С первыми лучами солнца корабль вышел из бухты. Тем временем береговой бриз задул в полную мощь, и «Клоринда» под адмиральским флагом на бизань-мачте устремилась в бейдевинд на юго-восток, в тысячемильное плавание к Ла-Гуайре. На ее борту был бригадир дон Мануэль Руис, представитель Морильо, которого Хорнблауэр предложил отвезти обратно. Испанцу не терпелось скорее оказаться на месте и снять установленную Рамсботтомом блокаду. Ни о чем другом он думать не мог: очевидно, дела у правительственных войск были совсем плохи. Дивные тропические закаты означали для него одно: еще день прошел, а блокада так и не снята. То, как «Клоринда» неслась в крутой бейдевинд, рассекая длинные валы и взметая фонтаны брызг, не пробуждало в нем и капли восторга: он бы предпочел лететь с попутным ветром. Каждый полдень, когда положение корабля накалывали на карту, Руис смотрел на нее долго и тоскливо, прикидывая на глаз, сколько еще осталось. Он редко путешествовал по морю и потому не выработал привычку смиряться перед силами природы, неподвластными человеческой воле. Два дня дул встречный ветер, и Руис уже готов был обвинить Хорнблауэра в сговоре с врагом; напрасно тот пытался объяснить, что сейчас «Клоринда» идет на правом галсе к востоку, выигрывая расстояние на случай новых причуд пассата. Испанца бесила осторожность Фелла, убавившего паруса вблизи островов, а на следующий день он даже взобрался до середины фок-вант, чтобы увидеть вдали горы Венесуэлы, — но даже и тогда не узнал их в синей полосе на горизонте.

«Клоринда» еще не встала на якорь, когда от берега отвалила шлюпка. Она доставила офицера, и между ним и Руисом произошел взволнованный разговор.

— Генерал в Карабобо, — сказал Руис Хорнблауэру. — Ожидается сражение. Боливар идет на Пуэрто-Кабельо, генерал готовится дать ему бой.

— Где Рамсботтом с его кораблем? — спросил Хорнблауэр.

Руис взглянул на посланца:

— Под Пуэрто-Кабельо.

Менее чем в ста милях к западу отсюда, на рейде, где удобнее всего выгрузить орудия. Это стратегическая точка, — находясь там, Рамсботтом может перехватить всякое судно, идущее от Кюрасао к Ла-Гуайре.

— Тогда я иду в Пуэрто-Кабельо, — сказал Хорнблауэр. — Вы можете отправиться со мной, дон Мануэль. Ветер попутный, и морем вы доберетесь быстрее, чем на лошади.

Руис мгновение колебался; про лошадей он знал все, а к морским путешествиям относился с недоверием. Однако преимущество было настолько очевидным, что он согласился.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр. — Сэр Томас, я попрошу вас поднять якорь. Возьмите курс на Пуэрто-Кабельо.

Теперь «Клоринда» шла в бакштаг — самым быстрым своим курсовым углом, — подгоняемая свежим пассатом. Поставили все паруса, включая лисели. Лошадь в полный галоп мчит быстрее, но лошадь не могла бы, как «Клоринда», сохранять такую скорость час за часом, и ни одна лошадь не проскачет во весь опор по горным тропам приморских Анд. Однако Руису даже этого было мало. Он смотрел в подзорную трубу на далекий берег, пока от усталости не перестал что-либо различать; тогда он принялся расхаживать взад и вперед. Солнце уже поднялось в зенит, по лбу и щекам испанца катился пот. Когда команда принялась убирать паруса, он глянул на Хорнблауэра с подозрением.

— Мы приближаемся к берегу, бригадир, — объяснил Хорнблауэр.

Корабль подходил к рейду, и лотовые непрерывно выкрикивали глубину. Внезапно Руис повернулся к Хорнблауэру и застыл, прислушиваясь к другому, более далекому звуку.

— Пушки! — выговорил он.

Хорнблауэр напряг слух. Он уловил далекий, едва различимый рокот. Затем вновь наступила тишина, нарушаемая только плеском воды под носом корабля и суетой подготовки к бросанию якоря.

— Скомандуйте «тишина» на мгновение, сэр Томас.

Лотовые умолкли, матросы на палубе замерли, хотя ветер по-прежнему свистел в снастях и вода плескала за бортом. Очень далекий глухой взрыв. Потом еще, на сей раз дважды.

— Спасибо, сэр Томас. Можете продолжать.

— Пушки! — повторил Руис, глядя на Хорнблауэра. — Там идет сражение.

Где-то на окраине Пуэрто-Кабельо республиканцы сошлись в бою с роялистами. Так чьи пушки они сейчас слышали? Может быть, те самые, с «Гельмонда». Канонада доказывала, что идет серьезная битва, не просто мелкая стычка. Сейчас на берегу решается судьба Венесуэлы. Руис бил кулаком по ладони.

— Сэр Томас, будьте любезны, спустите для бригадира шлюпку.

Когда гичка отвалила от борта, Хорнблауэр взглянул на солнце, припоминая карту побережья и продумывая следующий шаг. Как всегда на флоте, за долгим томительным затишьем наступало время, когда действовать надо быстро. К тому времени как гичка вернулась, он уже готов был отдать приказ.

— Сэр Томас, я побеспокою вас просьбой вновь поставить паруса. Пока светло, мы можем поискать Рамсботтома дальше к западу.

Желательно было узнать исход сражения, но еще желательнее было как можно скорее арестовать Рамсботтома. На отрезке между Ла-Гуайрой и Пуэрто-Кабельо они его не видели; он должен быть где-то близко. Садящееся солнце било в глаза впередсмотрящим; «Клоринда» шла вдоль побережья провинции Карабобо. Чуть западнее оно круто поворачивало к северу, образуя мыс Сан-Хуан. Странно, что Рамсботтом рискнул подойти так близко к подветренному берегу, — если только он не покинул эти края совсем, поняв, что его авантюре пришел конец.

— Эй, на палубе! — донеслось с фор-марса-салинга. — Справа по курсу что-то показалось, прямо против солнца. Похоже на корабль, сэр. Да, мачты с реями! Без парусов.

Невозможно было поверить, что Рамсботтом бросил якорь здесь, так близко от подветренного берега. Однако на войне порой случается невозможное. Лисели на «Клоринде» убрали уже давно, теперь по приказу Фелла матросы взбежали по вантам и убрали остальные паруса, кроме марселей и кливеров. Солнце садилось в облака, окрашивая их пурпуром.

— Эй, на палубе! Два судна, сэр. На якоре. Один из них — бриг, сэр.

Бриг! Значит, практически наверняка Рамсботтом. Теперь, когда солнце спряталось за облаками, Хорнблауэр смог направить подзорную трубу в указанном направлении. Да, вот они, четким силуэтом на фоне багряных облаков — мачты и реи двух стоящих на якоре судов. Сэр Томас глянул на адмирала, ожидая приказа.

— Пожалуйста, подойдите так близко, как сочтете разумным, сэр Томас. Абордажному отряду готовиться к захвату.

— Вооружить людей, милорд?

— Как сочтете нужным. Он не посмеет оказать нам сопротивление.

Пушки на бриге были не выдвинуты, абордажные сети не натянуты. Да и в любом случае бриг на незащищенной якорной стоянке бессилен против фрегата.

— Если позволите, я брошу якорь, милорд.

— Да, конечно.

Сомнений, что перед ними «Абидосская невеста», уже не оставалось. А второе судно? Вероятнее всего, «Гельмонд». После мятежа в Маракайбо вся эта часть побережья перешла в руки инсургентов. Здесь полевые орудия можно было на плотах перевезти в песчаную бухточку, которую Хорнблауэр различал впереди, чтобы затем доставить повстанцам, идущим в наступление на Пуэрто-Кабельо. По всему выходило, что Рамсботтом, выполнив свою задачу, сейчас попытается объявить себя невиновным — возможно, прикрываясь каперским патентом от Боливара.

— Я отправлюсь с абордажным отрядом, сэр Томас, — сказал Хорнблауэр.

Фелл глянул на него удивленно. Адмиралам не положено высаживаться из шлюпок на неприятельские суда. Мало ли что может случиться с пожилым офицером при абордаже — вдруг он по неловкости выпадет за борт и утонет, а капитану потом отвечать. Хорнблауэр догадывался, о чем думает Фелл, но не собирался ждать известий на шканцах «Клоринды», если в его силах выяснить все на несколько минут раньше.

— Я принесу ваши пистолеты и шпагу, милорд, — сказал Джерард.

— Глупости! — ответил Хорнблауэр. — Гляньте сами!

Он рассматривал в подзорную трубу стоящие на якоре суда. От обоих отвалили лодки и теперь спешно гребли к берегу. Очевидно, Рамсботтом предпочел сбежать.

— Вперед! — крикнул Хорнблауэр.

Он подбежал к борту, ухватился за лопари шлюпочных талей и соскользнул вниз, оставляя на тросах кожу с мягких адмиральских ладоней.

— Отваливай! — закричал он, как только Джерард неловко спрыгнул рядом с ним.

Шлюпка повернула, взмыла на волне, ухнула вниз и понеслась вперед, подгоняемая мощными ударами весел. А вот лодка, отошедшая от «Абидосской невесты», двигалась куда медленнее. Ее гребцы не проявляли той флотской выучки, которой можно было ожидать от команды Рамсботтома. Весла двигались не в такт; то и дело лодка поворачивала, когда кто-нибудь «ловил леща». Шлюпка нагнала ее в мгновение ока. На веслах сидели совсем не те ладные молодцы, которых Хорнблауэр видел на «Абидосской невесте», а смуглые оборванцы. Не было в лодке и самого Рамсботтома. Командирское место на корме занимал черноусый господин в некоем подобии мундира. Его лицо озаряли багровые отблески заката.

— Кто вы? — спросил Хорнблауэр, затем повторил вопрос по-испански.

Гребцы, поняв, что им не уйти, положили весла, лодка вздымалась и опускалась на волнах.

— Первого пехотного полка армии Великой Колумбии лейтенант Перес.

Великой Колумбией называл свою будущую республику Боливар.

— Где мистер Рамсботтом?

— Последнюю неделю адмирал находился на берегу.

— Адмирал?

— Дон Карлос Рамсботтом-и-Сантона, адмирал военно-морского флота Великой Колумбии.

Адмирал, ни более ни менее.

— Что вы делали на борту этого судна?

— Приглядывал за ним до прибытия вашего превосходительства.

— Так на борту никого нет?

— Никого.

Лодки вновь взмыли на волне. Все происходящее было далеко за рамками логики. Хорнблауэр был готов арестовать Рамсботтома, но совсем другое дело — взять под стражу армейского лейтенанта в территориальных водах.

— Где команда брига?

— На берегу с адмиралом. С армией.

Надо понимать, сражается на стороне Боливара. И вероятнее всего, артиллеристы обслуживают краденые пушки.

— Очень хорошо. Вы свободны.

Довольно будет конфисковать «Абидосскую невесту»; незачем хватать офицера Боливаровой армии только за то, что он выполнял приказы вышестоящих.

— Подведите шлюпку к бригу!

Палуба «Абидосской невесты», озаренная последними лучами закатного солнца, являла совсем не то унылое зрелище, какое Хорнблауэр ожидал увидеть. Видимо, команда оставила бриг в полном порядке, а южноамериканцы, сменившие ее на борту, ничего не тронули — хотя под палубами картина, вероятно, была иная. Но что случилось бы, налети здесь, вблизи подветренного берега, внезапный шквал, не хотелось даже и думать. Очевидно, Рамсботтома не занимала дальнейшая судьба его суденышка.

— Эй! Эй!

С соседнего корабля их окликали в рупор. Хорнблауэр тоже взял рупор из стропки у штурвала и ответил:

— Я адмирал лорд Хорнблауэр на службе его британского величества. Я поднимусь к вам на борт.

Было уже почти темно, когда он выбрался на палубу «Гельмонда», освещенную двумя фонарями. Шкипер — кряжистый мужчина средних лет — приветствовал его на хорошем английском с заметным акцентом — надо понимать, голландским.

— Долго же вас пришлось ждать, сэр! — бесцеремонно начал он. Не так положено обращаться к офицеру британского флота, а уж тем более к пэру и адмиралу.

— Я попрошу вас соблюдать вежливость! — рявкнул Хорнблауэр, выходя из себя.

Два взбешенных человека смотрели друг на друга в неверном свете фонарей. Наконец голландец сообразил, что здесь, в уединенной бухте, британец может поступить, как ему заблагорассудится, а значит, лучше его не злить.

— Пожалуйста, спуститесь в каюту, сэр, — сказал он. — Может быть, стакан шнапса?..

Каюта оказалась уютной и хорошо обставленной. Голландец пригласил Хорнблауэра сесть и налил ему стакан.

— Я был счастлив увидеть ваши марсели. Эти десять дней были ужасны. Мое судно… мой груз… берег.

Сбивчивая речь явственно передавала чувства человека, которого повстанцы захватили в плен и под дулом пистолета вынудили встать на якорь вблизи подветренного берега.

— Что произошло? — спросил Хорнблауэр.

— Этот треклятый бриг дал по нам предупредительный выстрел. Вблизи Бонэйра. Я вынужден был лечь в дрейф. На борт поднялся вооруженный отряд. Я думал, это ваши люди. Они отвели «Гельмонд» сюда. Когда появилась армия, я понял, что бриг не ваш, не британский.

— У вас забрали груз?

— Да. Двенадцать девятифунтовых полевых орудий с лафетами, зарядными ящиками и лошадиной сбруей. Один фургон для боеприпасов. Одна телега с инструментами. Две тысячи зарядов. Одна тонна пороха в бочонках. Все. — Голландец явно шпарил наизусть по накладной.

— Как это все доставили на берег?

— На плотах. Британцы работали как черти. И среди них были настоящие моряки.

Невольная хвала профессионала, который способен оценить профессионализм даже в противнике. Вероятно, построили понтоны из бочонков; по крайней мере, Хорнблауэр сказал себе, что сам действовал бы таким образом. Вероятно, инсургенты помогли с тяжелой физической работой, но это не умаляло результата.

— И вся команда отправилась с пушками?

— Вся. Для двенадцати орудий — только-только.

Тоже верно. Команда «Абидосской невесты» насчитывала примерно семьдесят пять человек — для двух батарей в бою даже мало.

— А на борту оставили солдат-венесуэльцев?

— Да. Вы сами видели, как они сбежали. Меня не отпустили — заставили стоять на якоре у подветренного берега.

Вполне понятно: повстанцы не хотели, чтобы голландец разнес весть о том, что блокада — обман.

— Эти… эти бандиты ничего не смыслят в кораблях, — продолжал свои сетования шкипер. — «Бесстрашный» несколько дней назад начал тащить якорь. Я отправил своих людей…

— Вам повезло, что ваше судно не сожгли, — перебил Хорнблауэр. — И не забрали совсем. Что вы не в тюрьме на берегу.

— Может, и так, но…

— Так или иначе, вы на свободе, сударь, — сказал Хорнблауэр, вставая. — И можете отплыть с береговым бризом. Завтра вечером вы бросите якорь в Виллемштадте.

— Но мой груз, сэр? Меня задержали. Я был в опасности. Флаг моей страны…

— Владельцы вашего судна могут принять меры, какие сочтут нужными. Насколько я понимаю, мистер Рамсботтом очень богат. Можно подать на него иск о возмещении убытков.

— Но… но… — Голландец не находил слов, чтобы выразить свое негодование и захватом судна и тем, как равнодушно Хорнблауэр к нему отнесся.

— Ваше правительство, разумеется, может заявить протест. Либо правительству Великой Колумбии, либо королю Фердинанду. — Произнося эту нелепицу, Хорнблауэр сохранял каменное лицо. — Поздравляю вас, сударь, вы избегли очень серьезной опасности. Желаю вам благополучного возвращения.

Он освободил «Гельмонд» и завладел «Абидосской невестой». Уже кое-что, сказал Хорнблауэр себе, возвращаясь в шлюпке на «Клоринду». В юридических подробностях пусть разбирается правительство, если пожелает. Что скажут о его действиях Адмиралтейство и кабинет министров, он не брался даже гадать, хотя от одной этой мысли ему сделалось слегка не по себе. Впрочем, адмирал не может выказывать опасения ни перед кем, а уж тем более перед туповатым капитаном вроде Томаса Фелла.

— Я буду признателен, сэр Томас, если вы отправите призовую команду на бриг, — сказал он, поднявшись на палубу «Клоринды». — Пожалуйста, проинструктируйте офицера, который ее возглавит, чтобы он держался вместе с нами. Мы отплывем к Пуэрто-Кабельо, как только вам будет удобно.

Фелл, при всей своей тупости, был отличным моряком. Хорнблауэр знал, что может целиком положиться на него в предстоящем непростом деле: ночью провести корабль вдоль опасного побережья. Береговой бриз, пусть порывистый и непредсказуемый, позволял выиграть у пассата бесценные мили, и терять эту возможность не следовало. Хорнблауэр спустился в душную каюту, разделся и лег. День выдался напряженный, утомительный физически. Хорнблауэр лежал, чувствуя, как по ребрам щекочущими струйками стекает пот, и уговаривал себя оставить все мысли до завтра. Британская общественность сочувствовала борьбе за свободу по всему миру, а многие англичане даже принимали в ней деятельное участие. Ричард Черч уже много лет возглавлял греческое восстание против турок, Кокрейн в эту самую минуту сражался за южноамериканскую независимость в Тихом океане. Да что далеко ходить, напомнил себе Хорнблауэр: в армии Боливара тысячи английских солдат. Многие частные лица жертвуют состояния делу свободы, как Рамсботтом пожертвовал свое.

Однако никто не знает, как расценит здешние события кабинет министров. Национальная политика часто идет вразрез с национальным общественным мнением. Про лордов адмиралтейства твердо можно сказать одно: они совершенно непредсказуемы. То же относится и к его величеству королю Георгу IV; Хорнблауэр подозревал, что «первый джентльмен Европы» давно отбросил свой и до того не слишком искренний либерализм. Возможно, главнокомандующего в Вест-Индии ждет суровое взыскание, если не отставка.

Хорнблауэр дошел наконец до успокоительной уверенности в том, что будущее неопределенно и никакие его действия в ближайшие часы ни на что повлиять не могут. С такой мыслью вполне можно было уснуть, и он уже начал задремывать, когда что-то защекотало ему бок. Он потянулся стереть струйку пота, однако это оказался не пот. Рука наткнулась на таракана, ползущего по коже, и Хорнблауэр с омерзением вскочил. Карибские острова кишат тараканами, но не каждый может с ними свыкнуться. Он прошел в темноте и открыл дверь в кормовую каюту, впустив свет подвешенной наверху лампы. Не меньше десятка омерзительных тварей бегало под ногами.

— Милорд? — Верный Джерард, услышав адмиральские шаги, сразу вскочил с койки.

— Ложитесь обратно, — сказал Хорнблауэр.

Он надел шелковую ночную рубаху со сложными сборками на груди и отправился на палубу. Луна уже взошла. «Клоринда» тихо скользила в галфвинд со свежим береговым бризом. Тараканы прогнали всю тревогу о будущем. Хорнблауэр стоял, облокотясь на фальшборт и в полном умиротворении любовался красотами тропической ночи. На рассвете наступил штиль, но часом позже налетел неожиданный ветер, так что «Клоринда» и «Абидосская невеста» в миле за ее кормой смогли продолжить путь к Пуэрто-Кабельо; город уже различался в подзорную трубу. Из порта выходили рыбачьи суденышки — на веслах, потому что ветер был встречный. Они выглядели немного необычно; по мере того как «Клоринда» приближалась, Хорнблауэр в подзорную трубу разглядел, что они перегружены людьми. Весла работали без остановки, и тяжелые суденышки, огибая полуостров, одно за другим выходили в открытое море и брали курс на Ла-Гуайру.

— Думаю, генерал Морильо проиграл битву, — сказал Хорнблауэр.

— Вот как, милорд? — почтительно переспросил Фелл.

— И многие в Пуэрто-Кабельо спешат покинуть город до того, как сюда вступит Либерадор[68], — добавил Хорнблауэр.

Он слышал, что война за независимость ведется с испанской жестокостью и что даже репутация Боливара омрачена казнями и резней. То, что происходило сейчас, вполне подтверждало эти слухи. Итак, Боливар на подступах к городу. Он выиграл битву при Карабобо; победа в открытом поле так близко от Каракаса означает крах правительственных войск. Карабобо станет Йорктауном южноамериканской войны за независимость[69]. Вероятно, Рамсботтом счел потерю «Абидосской невесты» незначительной платой за освобождение целого континента.

Впрочем, требовалось удостовериться в своей догадке. Кабинет министров захочет как можно скорее узнать из первых рук, что происходит в Венесуэле.

— Сэр Томас, — сказал Хорнблауэр, — я отправлюсь на берег.

— Вы возьмете с собой вооруженный отряд, милорд?

— Как пожелаете, — ответил Хорнблауэр. Десять матросов с ружьями едва ли спасут его от революционной армии, но спорить не хотелось.

К тому времени когда он под палящим солнцем ступил на пристань, гавань уже опустела: не осталось ни одного рыбачьего суденышка, ни одного живого человека на виду. Хорнблауэр двинулся вперед. Джерард шел рядом, вооруженные матросы замыкали тыл. Длинные извилистые улицы были не совсем покинуты; кое-где из окон выглядывали старики, женщины или дети. Внезапно справа послышался ружейный треск — эхо выстрелов глухо раскатилось во влажном тяжелом воздухе. Затем показалась колонна больных и раненых. Полуголые люди брели, спотыкаясь и падая. Некоторые вставали, некоторым удавалось отползти с дороги, некоторые так и оставались лежать, и другие через них перешагивали. Израненные, босые, в бреду от лихорадки или согнувшиеся пополам от боли в животе, они плелись вперед, а перестрелка тем временем звучала все ближе. За последним раненым показались солдаты арьергарда — в их лохмотьях с трудом можно было угадать сине-желтые мундиры испанских правительственных войск. Хорнблауэр про себя отметил, что роялистская армия еще в состоянии выставить дисциплинированный арьергард, а значит, это не паническое бегство, однако отряд был плачевно мал — человек, может быть, двести — и двигался врассыпную. Солдаты скусывали патроны, забивали пыжи, выплевывали в дуло пулю и по одному, по двое оставались ждать в укрытии, чтобы лучше прицелиться в наступающего противника. Среди них было человек десять офицеров с блестящими на солнце обнаженными шпагами. Старший из офицеров, верховой, при виде Хорнблауэра и его матросов в изумлении натянул поводья.

— Кто вы? — крикнул он.

— Англичане, — ответил Хорнблауэр.

Однако больше они ни словом обменяться не успели: перестрелка усилилась, более того, из боковой улочки вылетели кавалеристы с пиками наперевес, и арьергард, окончательно рассыпавшись, бросился бегом, пока его не отрезали. На глазах у Хорнблауэра пика вошла между лопатками бегущего солдата. Тот упал ничком и проехал по земле с ярд, прежде чем всадник вырвал острие из бьющегося в агонии тела. Авангард повстанцев пронесся над убитым: черные, белые, мулаты, заряжающие и стреляющие на бегу. В какое-то мгновение воздух наполнился пулями.

— Милорд! — умоляюще проговорил Джерард.

— Ничего, все уже закончилось, — ответил Хорнблауэр.

Перестрелка теперь звучала дальше по дороге. Ни отступающие, ни преследователи не обратили внимания на английских моряков, если не считать единственного вопроса со стороны испанского офицера. Впрочем, вслед за авангардом показалась марширующая строем пехотная колонна. И вновь верховой офицер, приметив эполеты, треуголки и золотой позумент, подскакал к ним, чтобы задать тот же вопрос. Хорнблауэр ответил так же, как в первый раз.

— Инглезес? — повторил верховой офицер. — Англичане? Погодите… вы же британский адмирал!

— Командующий британской эскадрой в вест-индских водах, — сказал Хорнблауэр.

— Рад встрече, милорд. Уильям Джонс, прежде капитан Двадцать третьего пехотного полка, ныне майор, командующий батальоном в армии Великой Колумбии.

— Приятно познакомиться, майор.

— Извините, но я должен вернуться к своим обязанностям, — сказал Джонс, разворачивая лошадь.

— Да здравствует Англия! — выкрикнул кто-то в марширующих рядах.

Крик подхватили. Не меньше половины этих оборванцев составляли англичане, идущие в одних рядах с неграми и южноамериканцами. Следом показалась кавалерия, полк за полком; поток людей и коней заполнил улицу, словно река в половодье. Уланы и легкая кавалерия; у многих к передней луке были приторочены лассо. И кони, и седоки едва не падали от усталости. Очевидно, они проделали долгий путь и теперь из последних сил преследовали бегущего врага. Хорнблауэр старался прикинуть численность колонн. Его миновала примерно тысяча человек, когда в монотонном конском топоте послышался новый звук — неравномерные грохот и лязг. Следом появились лошади, тянущие лафеты с тяжелыми полевыми орудиями. Лошадей вели грязные, заросшие бородой люди — в их лохмотьях угадывались остатки синих фуфаек и белых штанов. То была команда «Абидосской невесты». Один из них поднял голову и узнал отряд у дороги.

— Старина Хорни! — выкрикнул он; от усталости голос его казался стариковским.

В верховом офицере, сопровождавшем пушки, Хорнблауэр узнал одного из лейтенантов Рамсботтома. Тот сидел на лошади, как моряк, и при виде адмирала отдал честь. Проехало одно орудие, затем второе. Пушки Карабобо, завоевавшие независимость континента.

Хорнблауэр сообразил, что еще не видел Рамсботтома, который должен был ехать во главе артиллерийской колонны. В следующий миг он разглядел рядом со второй пушкой носилки — кусок холста на шестах между двумя лошадьми, одной впереди и другой сзади. На холстине, под навесом для тени, опершись на подушки, лежал человек — щуплый, чернобородый. Лошадей вели в поводу матросы. Носилки раскачивались в такт лошадиному шагу, и чернобородый раскачивался вместе с ними. Однако он заметил отряд у дороги, с усилием сел и приказал погонщикам свернуть к Хорнблауэру.

— Доброе утро, милорд, — выговорил он пронзительно, почти истерически.

Хорнблауэр вынужден был хорошенько вглядеться. Лихорадочные глаза, смертельная бледность, из-за которой густой загар казался искусственной пленкой, черная борода — немудрено, что он не узнал его с первого взгляда.

— Рамсботтом!

— Он самый, но немного иной, — с хриплым смехом ответил Рамсботтом.

— Вы ранены? — спросил Хорнблауэр и только в это мгновение заметил, что левая рука у молодого человека замотана грязными тряпками. До сих пор Хорнблауэр так пристально всматривался в его лицо, что не увидел повязки.

— Я принес свою жертву на алтарь свободы, — проговорил Рамсботтом с тем же смехом — не то истерическим, не то лихорадочным.

— Что случилось?

— Моя левая рука осталась на поле Карабобо, — хохотнул Рамсботтом. — Сомневаюсь, что ее похоронили по-христиански.

— Господи!

— Видели мои пушки? Мои красавицы-пушки? Они вышвырнули донов из Карабобо.

— Но вы… Какое было лечение?

— Ампутация в полевом госпитале и прижигание кипящей смолой. Вас когда-нибудь прижигали кипящей смолой, милорд?

— Мой фрегат на рейде. Там есть врач…

— Нет… о нет. Я должен ехать с моими пушками. Я должен очистить Либерадору дорогу на Каракас.

Тот же смех. Нет, Рамсботтом не бредил, совсем наоборот. Он всеми силами удерживал ясность ума, чтобы не поддаться лихорадочному помрачению и сказать все, что хотел сказать. И смеялся не потому, что иначе разрыдается, а чтобы не заговорить пафосно.

— Вам нельзя…

— Сэр! Сэр! Милорд!

Хорнблауэр повернулся кругом. Мичман с фрегата, чуть не приплясывая от волнения, отдал ему честь.

— Что такое?

— Сообщение от капитана, милорд. Приближаются два корабля. Испанский фрегат и, похоже, голландский, милорд. Идут прямо на нас.

Хуже не придумаешь. Он должен поднять свой флаг на «Клоринде», чтобы встретить незнакомцев, но как же не вовремя подоспело это известие! Хорнблауэр повернулся к Рамсботтому, затем снова к мичману. Обычная быстрота мыслей ему изменила.

— Очень хорошо, — резко ответил он наконец. — Сообщите капитану, что я прибуду немедленно.

— Есть, милорд.

Он вновь посмотрел на Рамсботтома:

— Я должен идти. Мне надо…

— Милорд, — начал Рамсботтом. Прежняя лихорадочная живость его оставила. Он откинулся на подушки и минуты две собирался с силами, прежде чем проговорил заплетающимся языком: — Вы захватили «Невесту»?

— Да.

С этим надо покончить; ему нужно на корабль.

— Моя несравненная «Невеста». Милорд, в лазарете есть еще бочонок икры. Прошу вас, угощайтесь, милорд.

Снова лающий смех. Все так же смеясь, Рамсботтом закрыл глаза и уже не слышал торопливых слов прощания. Хорнблауэру казалось, что этот смех несется ему вслед, пока он шагал к пирсу и садился в шлюпку.

— Отваливай! Шире грести!

Вот и «Клоринда» на якоре, рядом с нею «Абидосская невеста». А вот и марсели двух приближающихся фрегатов. Хорнблауэр взобрался на борт и торопливо отсалютовал встречающим. Он на ходу оценивал тактическую ситуацию, изгиб берега, положение «Абидосской невесты», скорость фрегатов.

— Поднять мой флаг, — коротко приказал он и, опомнившись, продолжил с обычной тщательной вежливостью: — Сэр Томас, я будут признателен, если вы возьмете якорный канат на шпринги, по одному из кормовых портов с обеих сторон.

— Шпринги, милорд? Есть, милорд.

Если через кормовые порты пропустить тросы, закрепленные на якорном канате, то можно, выбирая шпилем один или другой, развернуть корабль и дать бортовой залп в любом желаемом направлении. Этот маневр в числе многих Хорнблауэр отработал с командой на учениях. От матросов требовалась тяжелая, слаженная работа. Прозвучали команды; унтер- и уорент-офицеры во главе своих отрядов вытащили тросы из ящиков и потянули их на корму.

— Сэр Томас, будьте добры, прикажите бригу подойти ближе к нам.

— Есть, милорд.

Теперь стало ясно, что время в запасе есть. В подзорную трубу он видел, как оба фрегата — они уже целиком показались над горизонтом — убавили паруса, и тут же их грот-марсели расширились. Корабли поворачивали. Они легли в дрейф. От голландского фрегата отвалила шлюпка и направилась к испанскому. Очевидно, капитаны решили посовещаться. Из-за разницы языков они не могли условиться о совместных действиях флажками или даже разговором через рупоры.

— На испанце коммодорский брейд-вымпел, сэр Томас. Вы готовы отсалютовать ему, как только они отсалютуют моему флагу?

— Так точно, милорд.

Совещание заняло вторую половину одной вахты и начало следующей. По оглушительному скрипу и щелканью шпиля Хорнблауэр понял, что команда проверяет шпринги. «Клоринда» немного повернула вправо, затем влево.

— Шпринги проверены и готовы, милорд.

— Спасибо, сэр Томас. А теперь не будете ли вы добры отправить матросов по местам и подготовить корабль к бою?

— К бою? Есть, милорд.

Предосторожность необходимая, но крайне досадная. Она означает, что его постель, книги, личные вещи смахнут в кучу, которую потом придется разбирать несколько дней. С другой стороны, если фрегаты идут сюда с намерением дать бой, а он окажется не готов, его репутация будет погублена безвозвратно. Освобождать пушки от найтовов и подносить картузы уже под огнем — значит заведомо проиграть сражение. Свист дудок, хриплые выкрики унтер-офицеров, топот ног, чеканный шаг морских пехотинцев, выходящих на шканцы, резкая команда офицера, строящего их в шеренгу, — все пробуждало старый полузабытый трепет.

— Корабль к бою готов, милорд.

— Спасибо, сэр Томас. Сохраняйте готовность, будьте добры.

Время оставалось даже на тот случай, если фрегаты атакуют, не вступая в переговоры. Выбирая шпринг, можно будет накрыть первый из кораблей продольным огнем — капитан пожалеет, что родился на свет. Теперь надо ждать. Команда, застывшая у пушек, ждала вместе с ним. В кадках дымились фитили, юнги с картузами стояли у порохового погреба, готовые по команде бежать к пушкам.

— Вот и они, милорд!

Марсели вновь сузились, мачты превратились в одну линию. Теперь бушприты фрегатов указывали точно на «Клоринду». Хорнблауэр неотрывно глядел в подзорную трубу: пушки не выдвинуты, но с такого расстояния нельзя сказать, подготовлены ли корабли к бою. Ближе и ближе. Вот они уже на дистанции дальнего полета ядра. Тут над правой скулой испанца распустился клуб дыма, и Хорнблауэр, как ни старался держать себя в руках, нервно сглотнул. Бриз рассеял дым, и тут же появился второй клуб; как раз в этот миг до слуха донесся грохот первого выстрела. Хорнблауэр ощутил мгновенное искушение предаться забаве устного счета — определить расстояние до фрегата исходя из скорости звука над водой и пятисекундного интервала между приветственными выстрелами, — однако не мог позволить себе такой роскоши.

— Можете вернуть салют брейд-вымпелу, сэр Томас.

— Есть, сэр.

Тринадцать выстрелов контр-адмиральскому флагу, одиннадцать — коммодорскому, всего двадцать четыре, сто двадцать секунд, ровно две минуты; корабли, идущие со скоростью четыре мили в час, будут к концу салюта на кабельтов ближе, то есть на расстоянии пушечного выстрела.

— Сэр Томас, я буду признателен, если вы выберете правый шпринг на несколько оборотов.

— Есть, сэр.

Вновь раздался оглушительный скрип, и «Клоринда» развернулась пушками к приближающимся кораблям, демонстрируя, что, если те замыслили что-нибудь бесчестное, их ждет жаркий прием. Такое предупреждение может уберечь от больших неприятностей в дальнейшем.

— Они убирают паруса, милорд!

Он и сам это видел, однако смолчал. Судя по быстроте, с которой убрали паруса, команда у обоих кораблей была многочисленная. Оба привелись к ветру. Хорнблауэр вроде бы даже различил грохот якорных канатов и уже хотел отметить наступивший решительный момент, резко сложив подзорную трубу, когда увидел, что с испанца спустили шлюпку.

— Скоро у нас будет гость, — заметил он.

Шлюпка словно летела по сверкающей воде. Гребцы работали веслами как безумные — вероятно, из вечного желания любых моряков продемонстрировать иностранцам, на что они способны.

— Эй, на шлюпке! — крикнул вахтенный офицер.

На окрик ответил испанский офицер в эполетах; Хорнблауэр не разобрал слов, но письмо, которым испанец замахал, говорило само за себя.

— Примите его на борту, пожалуйста, сэр Томас.

Испанец, поднимаясь на борт, внимательно оглядывался по сторонам; вот и хорошо, пусть увидит подготовленный к бою корабль и матросов на посту. Он сразу определил, кто тут адмирал и, отдав честь, вручил ему письмо.

Оно было адресовано su exellencia el Almirante sir Hornblower[70].

Хорнблауэр сломал печать и без особого труда прочел по-испански:

Бригадир дон Луис Арготе почтет за честь, если его превосходительство адмирал сэр Хорнблауэр уделит ему время для беседы. Бригадир будет равно счастлив посетить корабль его превосходительства и принять сэра Хорнблауэра на корабле Его Католического Величества.

В испанской флотской иерархии бригадир соответствовал британскому коммодору.

— Я напишу ответ, — сказал Хорнблауэр. — Сэр Томас, пожалуйста, примите этого джентльмена. Идемте со мной, Джерард.

Отыскать бумагу и чернила в каюте корабля, приготовленного к бою, оказалось раздражающе непросто; еще больше раздражала необходимость составлять ответ на испанском, поскольку на письме плохая грамматика и ошибки всегда заметнее, чем в устной речи. По счастью, в послании бригадира нашлись почти все нужные слова и сложные конструкции.

Контр-адмирал лорд Хорнблауэр будет счастлив принять бригадира дона Луиса Арготе на своем флагмане в любое время, какое бригадир сочтет для себя удобным.

Предстояло еще отыскать воск, свечу и печать; в таких делах нельзя пренебрегать формальностями.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр, глядя на второй оттиск (первый получился неудачным). — Берите шлюпку, отправляйтесь на «Абидосскую невесту» и проверьте, не осталось ли там хереса, который Рамсботтом подавал за обедом.

Вслед за бригадиром, которого встретили со всеми положенными почестями, на борт поднялся еще один человек в эполетах и треуголке. Хорнблауэр поклонился, отдал честь и представился.

— Я взял на себя смелость пригласить с собой господина ван дер Мезена, капитана королевского флота Нидерландов, — сказал бригадир.

— С великим удовольствием приветствую капитана ван дер Мезена на борту, — ответил Хорнблауэр. — Быть может, господа соблаговолят спуститься в каюту? Очень сожалею, что там сейчас не очень удобно, однако, как вы видите, я проводил учения.

В кормовой части фрегата быстро поставили ширму, стол и стулья внесли обратно. Бригадир опасливо пригубил вино и тут же, приятно изумившись, сделал второй глоток. Несколько минут ушло на обязательный светский разговор — общим языком у всех троих был только испанский, — прежде чем бригадир перешел к цели своего визита:

— У вас прекрасный корабль, милорд. Весьма сожалею, что вижу его в компании пирата.

— Вы об «Абидосской невесте», сеньор?

— Разумеется, милорд.

— Вы назвали ее пиратским судном, сеньор?

— А как иначе вы ее назовете, милорд?

— Я жду вашего мнения, сеньор.

— Ее действия нуждаются в объяснении, милорд. Было захвачено и ограблено голландское судно. Это можно интерпретировать как акт пиратства. С другой стороны, можно сказать, что ее капитан действовал на основании так называемого патента от венесуэльских мятежников. В первом случае капитан ван дер Мезен арестует бриг как пиратский. Во втором случае это капер, и я арестую его как врага моей страны.

— Ни того ни другого определения суд не вынес, а до тех пор, господа, бриг будет в моих руках.

Перчатка была брошена. Хорнблауэр с каменным лицом встретил взгляды иностранцев. Одно он знал точно: ни британское правительство, ни британская общественность не простят ему малодушную сдачу «Абидосской невесты».

— Милорд, я заверил капитана ван дер Мезена, что поддержу его в любых действиях, какие он решит предпринять, и получил от него такое же заверение.

Голландец подтвердил его слова кивком и невразумительной фразой. Итак, двое против одного. Боя с двумя фрегатами «Клоринде» не выдержать.

— В таком случае, господа, искренне надеюсь, что вы одобрите принятое мною решение.

Это была самая вежливая форма отказа, какую он смог придумать.

— Трудно поверить, милорд, что вы распространяете защиту флота его величества на пиратов или на приватиров в конфликте, в котором его величество сохраняет нейтралитет.

— Вероятно, вы заметили, сеньор, что над «Абидосской невестой» развевается флаг его величества. Как флотский офицер вы понимаете, что я не позволю его спустить.

Это был ультиматум. Если расчет неверен, через десять минут будут стрелять пушки и палуба «Клоринды» обагрится кровью. Возможно, через десять минут он будет мертв. Испанец глянул на голландца, затем вновь на Хорнблауэра:

— Мы бы не желали прибегать к силовым мерам.

— Очень рад это слышать, сеньор. Ваши слова укрепляют меня в моем решении. Мы можем расстаться лучшими друзьями.

— Но…

Бригадир вовсе не намеревался сказать, что уступает. Слова задумывались как угрожающие, и то, как англичанин их истолковал, на миг лишило испанца дара речи.

— Я счастлив, что мы пришли к соглашению, господа, — сказал Хорнблауэр. — Быть может, выпьем за наших государей еще бокал хереса, сеньор, — если мне позволено воспользоваться случаем и выразить признательность вашей стране за этот восхитительный напиток?

Делая вид, будто считает их отказ от требований само собой разумеющимся, он давал им возможность не потерять лицо. Горький миг поражения остался позади раньше, чем они поняли, что противник обошел их с фланга. И вновь гости обменялись растерянными взглядами. Хорнблауэр воспользовался паузой, чтобы наполнить бокалы.

— За его католическое величество, сеньор. За его величество короля Нидерландов.

Он высоко поднял бокал. От этого тоста они отказаться не могли, хотя бригадир открывал и закрывал рот, силясь подобрать слова для своих чувств. Вежливость требовала, чтобы испанец ответил. Хорнблауэр ждал с бокалом в руке.

— За его британское величество.

Они выпили одновременно.

— Замечательный визит, господа, — сказал Хорнблауэр. — Еще бокал? Нет? Неужели вы отбываете так скоро? Впрочем, полагаю, у вас много спешных обязанностей.

Покуда фалрепные в белых перчатках выстраивались у входного порта, боцманматы заливисто дудели в свистки, а вся команда, по-прежнему у пушек, застыла по стойке смирно, Хорнблауэр смог наконец оглядеться по сторонам. Прими беседа более резкий поворот, этим фалрепным, боцманматам и канонирам угрожала бы смерть. Они заслужили его благодарность, о чем, разумеется, никогда не узнают. Пожимая руку бригадиру, он прямо высказал свои дальнейшие намерения.

— Благополучного плавания, сеньор. Надеюсь, что буду иметь удовольствие видеть вас вновь. Я возьму курс на Кингстон, как только задует береговой бриз.

Черту под историей подвело письмо Барбары, пришедшее несколько месяцев спустя.

«Мой самый любимый муж», — писала Барбара, как всегда, и, как всегда, он улыбнулся, читая эти слова. Письмо было на нескольких листах; первый содержал много для Хорнблауэра интересного, но к изложению светских сплетен Барбара перешла только на втором.

Вчера на банкете лорд-канцлер сидел по левую руку от меня. Он много рассказывал про «Абидосскую невесту» и, соответственно, к большой для меня радости, про моего дорогого мужа. Испанское и голландское правительства через своих послов заявили в Министерство иностранных дел протест. Оно уведомило их, что депеши получены, и пообещало ответить, когда прояснятся юридические аспекты происшествия. А за всю историю адмиралтейских законов, сказал лорд-канцлер, не было случая запутаннее. Страховщики утверждают, что ущерб не подлежит компенсации, так как был причинен по небрежности со стороны застрахованного (надеюсь, мой самый любимый, что правильно запомнила эти термины), ибо капитан «Гельмонда» не предпринял шагов для установления bona fide [71] «Абидосской невесты», а также со стороны голландского правительства, поскольку захват произошел в голландских территориальных водах вблизи Бонэйра. Голландцы с жаром отвергают и то, что допустили небрежность, и то, что захват произошел в их территориальных водах. Более того, собственно задержание и ограбление произошло в испанских территориальных водах. Бесконечные сложности проистекают из того, что ты нашел «Абидосскую невесту» брошенной, — знаешь ли ты, дражайший, что с юридической точки зрения важно, касался якорь грунта или нет? Так или иначе, никаких судебных действий пока не предпринимается, поскольку никто не знает, суд какой юрисдикции вправе рассматривать дело (надеюсь, дражайший, ты оценишь, что твоя жена все выслушала и запомнила трудные выражения). Принимая в расчет то и другое и кладя по четыре месяца на каждую поездку в Вест-Индию, чтобы собрать свидетельства на месте, а также учитывая представление контрдоказательств, возражение истца на заявление ответчика и последнее возражение ответчика, лорд-канцлер полагает, что дело поступит в палату лордов через тридцать семь лет, и, как заметил он, посмеиваясь, к этому времени наш интерес к вопросу заметно угаснет.

И это еще не все новости, дражайший. Одна из них опечалила бы меня несказанно, если бы не уверенность, что мой муж-адмирал будет счастлив. Беседуя сегодня за чаем с леди Эксмут (я так и вижу, как твои обожаемые глаза расширяются от ужаса при мысли, что женщинам известны такие секреты), я узнала, что Адмиралтейство чрезвычайно довольно позицией, которую ты занял по отношению к испанскому и голландскому флотскому командованию, — мой самый обожаемый, я очень рада, хотя никогда в тебе не сомневалась. Уже принято решение продлить срок твоих полномочий еще на год — и моя радость от сознания, что ты будешь доволен таким признанием твоих заслуг, почти… вполне скрашивает горечь при мысли, что наша разлука затянется еще на год.

Дражайший, ни одна женщина не могла бы любить тебя так, ни одна женщина не любила никакого мужчину так, как я люблю тебя — самого верного, самого отважного, самого умного… мне следует остановиться, потому что надо изложить еще новости.

А именно: правительство, как теперь обнаружилось, всегда благосклонно относилось к попыткам испанских колоний завоевать независимость и крайне отрицательно — к решению Испанской короны подавить их силами войск, присылаемых из Европы. Намекают, что другие державы, обеспокоенные движением к свободе, подумывали о военной помощи Испании в Южной Америке[72]. Победа под Карабобо, где бедный мистер Рамсботтом и его пушки сыграли столь важную роль, практически исключила возможность такого вмешательства. Важный государственный секрет (до того важный, что за чаем его упоминают шепотом): британский кабинет министров намерен заявить, что не допустит военной интервенции в Южной Америке. Есть основания думать, что в этом вопросе наше правительство согласно с американским; президент Монро готов объявить сходную доктрину, о чем сейчас ведутся переговоры. Так что мой дражайший муж снова в центре мировых событий, как всегда был и остается в центре самых нежных чувств его любящей жены.