Было ровно пять утра, когда Хорнблауэр вошел в свой кабинет — летом светало рано, и можно было поработать в прохладе, пока не наступил полуденный зной. Джерард и Спендлав, его флаг-адъютант и секретарь, уже ждали — худо бы им пришлось, явись они позже адмирала. Оба вытянулись по струнке, но не щелкнули каблуками (за три года они уяснили, что главнокомандующего это раздражает) и выпалили: «Доброе утро, милорд!», «Доброе утро, милорд!» — словно два ствола охотничьего ружья.

Хорнблауэр в ответ буркнул что-то невразумительное; он еще не выпил утреннего кофе, иначе бы ответил приветливее.

Он сел за стол. Спендлав встал за плечом с кипой бумаг, Джерард приступил к утреннему рапорту:

— Погода ясная, милорд. Максимальный прилив сегодня в одиннадцать тридцать. За ночь никто не прибыл, утром с сигнальных станций ничего не видели. Никаких известий о пакетботе, милорд, и никаких известий о «Тритоне».

— Исчерпывающе негативный рапорт, — заметил Хорнблауэр.

Одна половина последней фразы полностью уравновешивала другую. «Тритон» должен был доставить его преемника, а Хорнблауэру не хотелось оставлять пост главнокомандующего. Вест-индский пакетбот вез его жену, которую он не видел последние три года и ждал с нетерпением. Она ехала сюда, чтобы совершить обратный путь вместе.

— Пакетбот ожидается со дня на день, милорд, — заметил Джерард успокаивающе.

— Ваше дело — сообщать мне то, чего я не знаю, мистер Джерард, — рявкнул Хорнблауэр. Бесило, что его утешают, как ребенка, а еще больше — что подчиненные считают его обычным человеком, способным волноваться о жене. Он глянул через плечо на секретаря. — Что там у вас, Спендлав?

Секретарь торопливо переложил листки. Адмиральский кофе должны были вот-вот принести, а некую бумагу не следовало показывать хотя бы до середины первой чашки.

— Отчет дока за период, предшествующий текущему, милорд.

— Вы не можете говорить «за прошлый месяц»? — спросил Хорнблауэр, принимая у него документ.

— Есть, милорд, — ответил Спендлав, страстно надеясь, что кофе принесут скоро.

— Тут что-нибудь есть? — осведомился Хорнблауэр, проглядывая листы.

— Ничего, требующего вашего особого внимания, милорд.

— Тогда зачем вы мне это даете? Что дальше?

— Уорент-офицерские патенты: канонир на «Клоринде», милорд, и купор в доке.

— Ваш кофе, милорд, — объявил Джерард. В его голосе явственно слышалось облегчение.

— Лучше поздно, чем никогда, — буркнул Хорнблауэр. — И бога ради, не суетитесь вокруг меня. Я сам себе налью.

Спендлав и Джерард только что расчистили место на столе, чтобы туда поставили поднос. Спендлав торопливо отдернул руку от кофейника.

— Черт, слишком горячо, — проворчал Хорнблауэр после первого глотка. — Всегда его приносят слишком горячим.

С прошлой недели действовал новый распорядок: кофе приносили, как только адмирал входил в кабинет, а не подавали заранее, поскольку он жаловался, что кофейник успевает остыть. Впрочем, ни Спендлав, ни Джерард не сочли разумным об этом напоминать.

— Приказы я подпишу, — сказал Хорнблауэр, — хотя в случае купора и не стоило бы. Его бочки годятся только в качестве птичьих клеток.

Спендлав присыпал песком мокрые чернила на подписи адмирала и забрал приказы. Хорнблауэр выпил еще глоток.

— Вот ваш отказ от приглашения Крайтонов, милорд. Он в третьем лице и не требует подписи.

Чуть раньше Хорнблауэр бы вопросил, какого черта ему показывают эту бумагу, совершенно позабыв про собственный постоянный приказ-инструкцию: ни один документ за его именем не отсылать, пока он не посмотрит. Однако два глотка кофе уже сделали свое дело.

— Очень хорошо, — сказал он, проглядывая бумагу и вновь поднося чашку к губам.

Спендлав, внимательно следивший, как убывает уровень жидкости, решил, что время пришло, и выложил на стол очередную бумагу:

— Письмо от сэра Томаса, милорд.

Хорнблауэр негромко застонал. Капитан сэр Томас Фелл отличался мелочным нравом, и письма от него всегда означали хлопоты — причем бессмысленные. Впрочем, сейчас случай был иной. Хорнблауэр через плечо обернулся к Спендлаву:

— Что там случилось?

— Случай довольно курьезный, насколько я слышал, милорд, — ответил секретарь.

Это было так называемое «письменное изложение обстоятельств дела»: капитан просил отдать под трибунал оркестранта морской пехоты Хаднатта за «сознательное и упорное неподчинение приказу». Такое обвинение, признанное судом, означало смерть либо порку, в сравнении с которой смерть покажется благом. Спендлав прекрасно знал, что адмирал ненавидит казни и экзекуции.

— Обвинения выдвинуты тамбурмажором, — произнес Хорнблауэр себе под нос.

Он хорошо знал тамбурмажора Кобба — по крайней мере, настолько хорошо, насколько позволяли обстоятельства. Как адмиралу и главнокомандующему Хорнблауэру полагался собственный оркестр, и управлял этим оркестром уорент-офицер Кобб. Перед каждой официальной церемонией, на которой должна была звучать музыка, Кобб являлся к Хорнблауэру за приказами, и тот с внимательным видом выслушивал предложения, а затем так же серьезно все их принимал. Он ни разу не сознался публично, что не может отличить одну ноту от другой; иногда, правда, ему удавалось различать мелодии по степени визгливости. Сейчас ему сделалось не по себе от мысли, что потребуются более глубокие познания.

— Что означает «курьезный случай», Спендлав?

— Боюсь, тут задеты творческие принципы, милорд.

Хорнблауэр наливал вторую чашку кофе, и Спендлав подумал, что от этого, возможно, зависит жизнь или смерть Хаднатта. Хорнблауэр в то же самое время досадовал, что вынужден полагаться на сплетни. Адмирал в своем великолепном уединении никогда — или почти никогда — не знает, что происходит среди его младших подчиненных.

— Вот как? Пошлите за тамбурмажором. Я его выслушаю.

— Есть, милорд.

Хорнблауэр получил необходимый намек и не собирался унижать себя расспросами, разве что беседа с тамбурмажором не даст полной ясности.

— А пока дайте мне те отчеты, я посмотрю, пока он не пришел.

Тамбурмажор Кобб заставил себя ждать, а когда появился, стало ясно, на что ушло это время. Мундир и панталоны были свежеотглажены, перевязь — идеально расправлена, пуговицы сверкали, эфес шпаги блестел, как серебряный. Кобб был исполинского роста, с исполинскими усами, и ступал так, что пол гудел под ногами. Остановившись перед столом, он громко щелкнул каблуками и вскинул руку в салюте, модном сейчас среди морских пехотинцев.

— Доброе утро, мистер Кобб, — произнес Хорнблауэр мягко. Слово «мистер», как и шпага, указывало, что благодаря уорент-офицерскому патенту Кобб — джентльмен, хоть и выслужился из нижних чинов.

— Доброе утро, милорд. — Даже говорил мистер Кобб так же напыщенно, как отдавал честь.

— Изложите ваши обвинения против этого оркестранта… Хаднатта.

— Э-э, милорд. — Кобб покосился на двух молодых офицеров.

— Оставьте нас с мистером Коббом наедине, — сказал Хорнблауэр.

Как только Джерард и Спендлав вышли, Хорнблауэр превратился в саму любезность:

— Прошу садиться, мистер Кобб. Можете не торопясь рассказать мне, что произошло.

— Спасибо, милорд.

— Я слушаю.

— Этот мальчишка Хаднатт, он болван, каких свет не видывал, милорд. Мне жаль, милорд, что так вышло, но он сам себя наказал.

— Вот как? Говорите, он болван?

— Полный идиот, милорд. Я не говорю, что он плохой музыкант. Он музыкант от Бога, милорд. Так на корнете никто играть не может, это правда. Корнет — новый инструмент, он в наших оркестрах всего год. Дуешь, как в трубу, но есть и поршни, милорд. А уж как он божественно играл!

Прошлое время явственно указывало, что в глазах Кобба Хаднатт уже покойник или калека, которому больше на корнете не играть.

— Он молод?

— Девятнадцать лет.

— И что он сделал?

— Это был бунт, милорд, открытый бунт, хоть я и обвиняю его всего лишь в неподчинении приказу.

Бунт по уставу означает смерть, неподчинение приказу — «смерть или меньшее наказание».

— Как это произошло?

— Ну, значит, милорд, дело было так. Мы репетировали новый марш, доставленный прошлым пакетботом, «Донделло» называется. Только корнет и барабаны, милорд. И звучало как-то не так. Я велел Хаднатту сыграть снова. Я ведь слышал, что он делал. Там куча си-бемолей, милорд, а он играл чистые си. Я спросил: «Ты что играешь?» — а он говорит, иначе будет слишком слащаво. Так и сказал, милорд. А в листах так и написано. «Дольче» там написано, а «дольче» значит «сладко», милорд.

— Знаю, — соврал Хорнблауэр.

— Тогда я сказал: «Играй снова, и чтоб были си-бемоли». А он говорит: «Не буду». А я говорю: «То есть как не будешь?» А потом говорю: «Даю тебе последний шанс, — хотя по закону не должен был так говорить, милорд, — это приказ, учти» — и задаю такт, а он снова играет си чистые. Я спрашиваю: «Ты слышал, я отдал тебе приказ», а он отвечает: «Да». Ну что мне оставалось делать, милорд? Я вызвал часовых, и его отвели на гауптвахту. А мне пришлось выдвинуть обвинения.

— Это произошло в присутствии оркестра?

— Да, милорд. Шестнадцати человек.

Сознательное неповиновение приказу. Перед свидетелями. И не важно, было их шесть, шестнадцать или шестьдесят. Суть в том, что все, кто находится под командованием Хорнблауэра, знают: дисциплина нарушена, военнослужащий ослушался приказа. Виновного надо повесить либо подвергнуть порке, после которой он если и выживет, то станет калекой. Это необходимо, иначе другие последуют его примеру. Хорнблауэр знал, что в его эскадре все спокойно, но знал и другое: недовольство может выплеснуться в любой момент. И все же… ослушание было несколько иное, чем если бы матрос, допустим, отказался в шторм проползти по рею. В таком случае Хорнблауэр, при всей своей ненависти к жестоким наказаниям, без колебаний отдал бы виновного под суд. А тут… «Творческие принципы», — сказал Спендлав. Хорнблауэр понятия не имел, чем си-бемоль отличается от си чистого, но смутно догадывался, что для кого-то это может быть важно. Наверное, такого рода приказ и впрямь оскорбляет тонкую душу музыканта.

— Полагаю, он был трезв? — внезапно спросил Хорнблауэр.

— Как вы и я, милорд.

Тут ему в голову пришла новая мысль.

— Не может ли быть, что в музыке была опечатка? — спросил он, мучительно заставляя себя думать о том, в чем ничего не смыслил.

— Что ж, милорд, такое случается. Но не мне решать, что опечатка, что нет. И хотя ноты он читает, я не знаю, учен ли он грамоте, а если и учен, может ли прочесть по-итальянски. А там было сказано «дольче», в официальной музыке, милорд.

В глазах Кобба это усугубляло вину, если ее можно было усугубить. Хаднатт не только ослушался приказа, но и выказал неуважение к письменной инструкции, высланной из Лондона уполномоченным лицом. Кобб — морской пехотинец в первую очередь и музыкант во вторую. Хаднатт, вероятно, прежде всего музыкант и лишь потом — морской пехотинец. Но, резко одернул себя Хорнблауэр, тем важнее осудить Хаднатта. Морской пехотинец должен быть морским пехотинцем — в первую, вторую и третью очередь. Если каждый из них начнет решать, кем ему быть, военная организация развалится, а его долг — сохранить военную организацию.

Хорнблауэр внимательно изучал лицо Кобба. Тот говорил правду, как ее понимает, не искажая фактов в угоду личной предвзятости или из-за давней вражды. Если даже его действия внушены завистью или природной жестокостью, он сам этого не осознает. Трибунал сочтет его надежным свидетелем. И пристальный взгляд адмирала он выдержал без смущения.

— Спасибо, мистер Кобб. Я рад, что вы так четко изложили факты. Пока этого довольно.

— Спасибо, милорд. — Кобб с поразительной смесью проворства и воинской подтянутости поднял из кресла свое грузное тело. Каблуки щелкнули, рука взметнулась в салюте; он четко развернулся и вышел, печатая шаг, словно по метроному.

Спендлав и Джерард, вернувшись в кабинет, застали Хорнблауэра смотрящим в одну точку, но тот мгновенно взял себя в руки. Нельзя показывать подчиненным, что заурядная административная история по-человечески тебя огорчила.

— Будьте любезны, мистер Спендлав, составьте ответ сэру Томасу и дайте мне на подпись. Только подтверждение, но добавьте, что трибунал не может быть созван прямо сейчас, поскольку на сегодня у меня нет нужного количества капитанов.

Кроме как в особых обстоятельствах, для трибунала требовалось по меньшей мере семь капитанов. Это означало, что время подумать еще есть.

— Оркестрант, как я понял, на гауптвахте, — продолжил Хорнблауэр. — Напомните мне заглянуть к нему, когда я сегодня пойду в док.

— Есть, милорд, — ответил Джерард, тщательно скрывая изумление, что адмирал намерен посетить морского пехотинца, арестованного за бунт.

Впрочем, Хорнблауэру не потребовалось делать большой крюк. Он медленно прошел через прекрасный сад Адмиралтейского дома. Главный садовник — одноногий матрос Эванс — торопливо распахнул калитку в пятнадцатифутовом частоколе, который защищал док от воров, а на этом отрезке еще и отделял от адмиралтейского сада. Эванс, держа шляпу в руке, притоптывал у калитки, его косичка подпрыгивала, а смуглое лицо сияло широкой улыбкой.

— Спасибо, Эванс, — сказал Хорнблауэр, проходя.

Гауптвахта стояла на отшибе, приземистое здание из бревен красного дерева, уложенных наискось, возможно, в несколько слоев, под кровлей из пальмовых листьев в ярд толщиной, — хотелось верить, что она, по крайней мере, сохраняет прохладу. Джерард побежал вперед (Хорнблауэр ухмыльнулся про себя, представив, как тому несладко бежать по такой жаре), чтобы найти дежурного офицера с ключом. Наконец замок открыли, и Хорнблауэр заглянул в темноту. Хаднатт при звуке поворачиваемого ключа вскочил и шагнул к свету. Стало видно, что он совсем мальчик: на небритых со вчерашнего дня щеках почти не было щетины. Из одежды на арестанте были одни подштанники, и дежурный офицер с досадой прищелкнул языком.

— Оденься немедленно! — рявкнул он, но Хорнблауэр его остановил:

— Не важно. У меня очень мало времени. Я хочу выслушать этого человека, почему он оказался под арестом. А вы отойдите, чтобы не слышать.

Адмиральский визит застал Хаднатта врасплох, но юноша, похоже, и всегда был немножко не от мира сего. Он моргал большими голубыми глазами и переминался от смущения, подергиваясь длинным худым телом.

— Что случилось? Расскажи мне, — сказал Хорнблауэр.

— Ну, сэр…

Историю пришлось вытягивать из него вопросами, но в конечном счете рассказ Кобба полностью подтвердился.

— Я не мог играть ту музыку, милорд, ни за что на свете.

Голубые глаза смотрели в какую-то неведомую даль за головой Хорнблауэра, возможно созерцая нечто, невидимое всем остальным.

— Очень глупо было ослушаться приказа.

— Да, сэр. Наверное, сэр.

Хаднатт говорил с сильным йоркширским акцентом, и в здешней тропической обстановке это звучало странно.

— Как случилось, что ты завербовался?

— Ради музыки, сэр.

Чтобы выудить историю целиком, потребовались еще вопросы. Полуголодный мальчик в йоркширской деревне. Кавалерийский полк, расквартированный там в последний год войны. Оркестр, ставший чудом для ребенка, который за свои десять лет слышал только бродячих дудочников. Всепоглощающая потребность в музыке, разбуженная этими звуками. Все деревенские ребятишки вертелись вокруг оркестрантов (рассказывая это, Хаднатт обезоруживающе улыбнулся), но он был самый настойчивый. Трубачи смеялись его детским замечаниям о музыке, но чем дальше — тем с большим сочувствием. Ему дали трубу, показали, как дудеть голосом, и были поражены результатом. После Ватерлоо полк вернулся, и мальчик еще два года продолжал обучение, хотя в эти голодные послевоенные времена ему следовало от зари до зари гонять птиц с полей и помогать по хозяйству.

Полк ушел, время оставалось голодным, мальчик немного подрос и взялся за плуг. Он по-прежнему мечтал о музыке, но труба стоила примерно половину годового заработка взрослого сельскохозяйственного рабочего. Затем наступил период безграничного счастья (вновь обезоруживающая улыбка): мальчик пристал к бродячей актерской труппе в качестве помощника на все руки и музыканта. Тогда-то он и научился читать ноты (хотя так и не освоил грамоту). Новая жизнь была такой же голодной, как и старая, охапка соломы в конюшне казалась роскошным ложем, ночью его кусали блохи, днем он шел за повозкой, стирая ноги в кровь. В конце концов юноша заболел, и актеры бросили его в Портсмуте. Здесь-то он и увидел вербовочный отряд, идущий по улице с оркестром. Как раз в это время в военной музыке начали использовать корнет-а-пистон. Так и случилось, что Хаднатта отправили в Вест-Индию, где тот попал в оркестр, возглавляемый тамбурмажором Коббом.

— Ясно, — сказал Хорнблауэр. И впрямь теперь он более или менее представлял картину.

Шесть месяцев в бродячем театре — плохая подготовка к службе в морской пехоте. Однако главной причиной беды стала любовь к музыке. Хорнблауэр вновь глянул на юношу, силясь придумать выход.

— Милорд! Милорд! — к нему торопливо шел Джерард. — Пакетбот сигналит! На мачте дозорной станции подняли флаг!

Пакетбот? Там на борту Барбара. Они не виделись три года, и последние три недели он ждал ее каждую минуту.

— Велите подать мой катер. Я сейчас приду.

Волнение от предстоящей встречи прогнало все мысли о Хаднатте. Хорнблауэр уже шагнул вслед за Джерардом, потом замер. Что можно сказать за две секунды человеку, ждущему трибунала? Что можно сказать, когда сам бурлишь от счастья, тому, кто сидит в клетке, словно зверь, словно бычок, обреченный на убой?

— До свидания, Хаднатт, — вот все, что он сумел выдавить.

Юноша остался стоять, и Хорнблауэр, выйдя наружу, услышал, как повернулся ключ.

Восемь весел разом вошли в синюю воду, катер заплясал на волнах, но, как ни налегали гребцы, Хорнблауэру все было недостаточно быстро. Вот и бриг: паруса обрасоплены так, чтобы поймать первые слабые порывы морского бриза. Белое пятнышко у фальшборта — Барбара машет платком. Катер подлетел к бригу, Хорнблауэр прыгнул на грот-руслень, и через мгновение она была в его объятиях. Они поцеловались, глянули друг на друга, поцеловались снова. Полуденное солнце заливало их жаркими лучами. Потом Барбара отступила на шаг и поправила ему галстук. Теперь он окончательно поверил, что они вместе, потому что она при встрече всегда первым делом поправляла ему галстук.

— Ты хорошо выглядишь, дорогой, — сказала она.

— Ты тоже!

После месяца в море ее щеки были золотистыми от загара. Барбара никогда не стремилась к модной бледности, отличающей знатную даму от гусятницы или молочницы. Они вновь счастливо рассмеялись, глядя друг другу в глаза, и еще раз поцеловались, затем Барбара отступила от мужа на шаг:

— Дорогой, это капитан Найветт. Он любезно заботился обо мне все плавание.

— Рад приветствовать вас на борту, милорд. — Найветт был невысокий седой крепыш. — Впрочем, полагаю, сегодня вы у нас ненадолго.

— Мы оба будем вашими пассажирами в обратном рейсе, — сказала Барбара.

— Если подоспеет моя смена, — уточнил Хорнблауэр. — «Тритон» еще не прибыл.

— Мы выйдем в море только через две недели, милорд, — ответил Найветт, — и, надеюсь, будем иметь удовольствие принять вас и ее милость на борт.

— Я тоже искренне надеюсь, — сказал Хорнблауэр. — А пока мы должны вас оставить. Прошу вас отобедать в Адмиралтейском доме, как только найдете время. Ты сможешь спуститься в катер, дорогая?

— Конечно.

— Джерард, оставайтесь на борту и проследите за багажом ее милости.

— Есть, милорд.

— Я даже не успела толком с вами поздороваться, мистер Джерард, — сказала Барбара, и Хорнблауэр повел ее к грот-русленю.

В платье Барбары не было каркаса из китового уса; она, как опытная путешественница, предусмотрела все. Хорнблауэр спрыгнул на кормовую банку. Рулевой рявкнул на гребцов, и все разом отвели глаза, чтобы не увидеть того, чего им видеть не следует. Джерард и Найветт спустили Барбару за борт, и ветер на миг взметнул нижние юбки, прежде чем Хорнблауэр поймал ее в объятия.

— Весла на воду!

Шлюпка понеслась по синей воде к пристани Адмиралтейского дома. Барбара с Хорнблауэром сидели на корме, держась за руки.

— Чудесно, дорогой, — сказала Барбара, вступив на пирс. — Жизнь главнокомандующего проходит в замечательно приятных местах.

Приятных, подумал Хорнблауэр, если забыть про желтую лихорадку, пиратов, международные кризисы и непокорных морских пехотинцев, ждущих трибунала. Впрочем, сейчас было не время о них упоминать. Одноногий Эванс встретил их с Барбарой на пирсе, и Хорнблауэр видел, что тот — ее раб с первой минуты знакомства и до конца жизни.

— Обязательно покажите мне сад, как только выдастся свободное время, — сказала она.

— Да, ваша милость. Конечно, ваша милость.

Они неспешно обошли дом; Хорнблауэр показал ей комнаты и представил офицеров. Дело это было щекотливое: Адмиралтейский дом жил по правилам, которые установило адмиралтейство, и Барбара не могла заменить что-нибудь из мебели или внести свои поправки в распорядок. Она здесь гость, а поскольку ей наверняка захочется многое усовершенствовать, ее ждет обидное разочарование.

— Хорошо, что я пробуду тут совсем недолго, — сказала она, еле заметно подмигнув. — Насколько недолго?

— Покуда не прибудет Рэнсом на «Тритоне», — ответил Хорнблауэр. — Учитывая, сколько сплетен ты почерпнула у леди Эксмут и других, дорогая, тебе бы следовало это знать.

— Да, но я так и не смогла разобраться. Когда заканчивается твой срок пребывания на посту?

— Он закончился вчера, но я буду сохранять командование до тех пор, пока официально не передам его Рэнсому. «Тритон» задерживается.

— А когда прибудет Рэнсом, то что?

— Он примет у меня пост и, разумеется, переедет в этот дом. Его превосходительство пригласил нас пожить до отплытия в губернаторской резиденции.

— Понятно. А если Рэнсом опоздает настолько, что мы не успеем на пакетбот?

— Тогда нам придется ждать следующего. Надеюсь, этого не будет. Иначе придется пережить некоторые неудобства.

— Резиденция губернатора настолько ужасна?

— Там вполне можно жить, дорогая. Но я думаю о Рэнсоме. Любому главнокомандующему неприятно терпеть рядом предшественника.

— Который, разумеется, критикует его действия. А ты станешь так поступать?

— Иначе я не был бы человеком.

— И я знаю, сколько в тебе человеческого, — сказала Барбара, протягивая к нему руки. В спальне, не на виду у офицеров и слуг, они смогли быть людьми несколько бесценных мгновений, прежде чем громкий стук возвестил о прибытии Джерарда и багажа. Вслед за Джерардом явился Спендлав с запиской для Барбары.

— Приветственное письмо от ее превосходительства, дорогой, — объяснила та, прочитав листок. — Нас зовут отобедать в семейном кругу.

— Вполне ожидаемо, — ответил Хорнблауэр и, убедившись, что Спендлав вышел, добавил: — Этого-то я и боялся.

Барбара заговорщицки улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Время еще придет, — сказала она.

О стольком надо было поговорить, столькими новостями обменяться: все, написанное за эти три года в длинных-предлинных письмах, надо было пересказать в новых подробностях, а, кроме того, Барбара пять недель пробыла в море, отрезанная от всяких известий. На второй день, когда они обедали вдвоем, Хорнблауэр упомянул Хаднатта и коротко объяснил дело.

— Ты отдашь его под суд? — спросила Барбара.

— Вероятно. Когда смогу собрать трибунал.

— И каков будет вердикт?

— Виновен, разумеется.

— Я хотела сказать не «вердикт». Я имела в виду приговор. Что ему присудят?

Упомянув при Барбаре эту историю, Хорнблауэр дал ей право задавать подобные вопросы и даже высказывать мнения.

Он процитировал из «Свода законов военного времени», регулирующего его официальную жизнь на протяжении последних двадцати лет:

— «Лица, повинные в этом преступлении и признанные таковыми трибуналом, подлежат смерти либо меньшему наказанию, каковое трибунал найдет сообразным характеру и степени их вины».

— Ты же не всерьез? — Серые глаза Барбары расширились. — Смерти? Но ты сказал «либо меньшему наказанию». Что это?

— Прогон через строй эскадры. Пятьсот плетей.

— Пятьсот плетей? За си чистое вместо си-бемоль?

Именно этого и ждешь услышать от женщины.

— Дорогая, обвинение звучит иначе. Его обвиняют в сознательном неподчинении приказу.

— Но это такой пустяк!

— Дорогая, отказ подчиниться офицеру — не пустяк.

— Неужели ты запорешь человека до смерти только потому, что он отказался играть си-бемоль? Какой чудовищный метод сводить счеты!

— Речь не о сведении счетов, дорогая. Наказывают затем, чтобы другие не поддались соблазну ослушаться приказа.

Однако Барбара по-женски стояла на своем, несмотря на все доводы холодной логики.

— Если ты его повесишь — или, как я понимаю, выпорешь, — он уже не сыграет ни одного си-бемоля. Какая в этом польза?

— Польза для службы, дорогая…

Хорнблауэр защищал позицию, изъяны которой сам отлично сознавал, однако нападки Барбары заставили его с горячностью вступиться за любимую службу.

— Когда об этом услышат в Англии… — начала Барбара, и тут ей в голову пришла новая мысль. — Он ведь может подать апелляцию?

— В Англии мог бы. Но я главнокомандующий в иноземных водах, и мои решения не оспариваются.

Барбара, отрезвленная, глянула через стол на человека, который внезапно превратился из ее нежного и чуткого мужа в диктатора, властного над жизнью и смертью. Она понимала, что не может, не должна злоупотреблять положением жены, чтобы на него повлиять. Надо уступить — и не ради блага службы, а ради их семейного счастья.

— И скоро будет трибунал? — спросила она уже другим тоном.

— Как только я смогу найти судей. Задержка в дисциплинарных делах лишает их смысла. Если матрос взбунтовался в понедельник, его надо осудить во вторник и повесить в среду. Однако сейчас нет нужного числа капитанов. Когда прибудет Рэнсом, с капитаном «Тритона» нужное количество наберется, но я уже передам пост. А если раньше вернется «Флора», которую я отправил к побережью Мексиканского залива, то решать буду я.

— Понятно, — сказала Барбара, не отрывая взгляда от его лица. Еще до того, как Хорнблауэр заговорил, она поняла, что эти слова как-то смягчат его прежнюю суровость.

— Естественно, я еще не принял решения, дорогая. Есть и другие возможности, которые я рассматриваю.

— Да? — еле выдохнула она.

— Утверждение приговора будет моим последним действием на посту главнокомандующего. Это дает предлог… основание. Я могу помиловать осужденного в благодарность за отличное поведение эскадры.

— Понятно, дорогой. А если Рэнсом на «Тритоне» прибудет раньше?

— Тогда я ничего не смогу сделать. Разве что…

— Да?

— Я могу посоветовать Рэнсому, чтобы тот начал свое командование с акта милосердия.

— А он согласится?

— Я очень плохо знаю Рэнсома, дорогая. Просто не могу тебе ответить.

Барбара открыла было рот, собираясь спросить: «Будет для него си-бемоль важнее человеческой жизни?» — но вовремя себя одернула и произнесла то, что хотела сказать не меньше:

— Я люблю тебя, милый.

И вновь их взгляды встретились. Любовь на мгновение заслонила от Хорнблауэра все. Он прекрасно знал, что его слова про дисциплину и пример Барбару не убедили; женщина, вынужденная против воли признать доводы оппонента, остается при своем мнении (мужчинам это тоже свойственно, но в чуть меньшей мере). Однако Барбара этого не сказала. Она сказала нечто другое — как всегда, более подходящее случаю. И ни интонацией, ни легчайшим движением бровей не намекнула, что он начисто лишен музыкального слуха. Женщина менее благородная непременно пустила бы в ход этот аргумент. Она знала о его музыкальной глухоте, и он знал, что она знает, и она знала, что он знает, и так до бесконечности, но ему ни разу не пришлось сознаться в своем изъяне. И он ее любил.

На следующий день Хорнблауэр напомнил себе, что у главнокомандующего, даже если он ждет смены и к нему приехала жена, остается много обязанностей. Барбара проводила его до границы сада — еще одна маленькая семейная радость. По неудачному совпадению Эванс открыл калитку в то самое время, когда по другую сторону Хаднатта вывели на прогулку. Он ходил взад-вперед в строю морских пехотинцев под командованием капрала. Часовые были в парадных мундирах, с примкнутыми штыками; арестант, как и положено, с непокрытой головой.

— Эскорт, стой! — рявкнул капрал при виде главнокомандующего. — Ружья на караул!

Хорнблауэр ответил на приветствие и повернулся к жене.

— Эскорт, на плечо-о! — проорал капрал так, будто часовые — в дальней стороне дока, а не в двух футах от него.

— Это и есть тот оркестрант, Хаднатт? — спросила Барбара.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— Эскорт! Направо! Шагом марш! — скомандовал капрал.

Строй двинулся дальше. Барбара смотрела вслед отряду. Она не стала пялиться на человека, ждущего трибунала, но разглядывала Хаднатта теперь, когда он был к ней спиной и не знал о ее любопытстве. Ладный мундир не до конца скрывал его юношескую долговязость; соломенные волосы блестели на солнце.

— Он совсем еще мальчик, — сказала Барбара.

Еще один несущественный факт, если она думала поспорить с мужем о его долге. Приказы надо исполнять, семнадцать тебе лет или семьдесят.

— Ты права, дорогая, — ответил Хорнблауэр.

Затем он поцеловал подставленную Барбарой щеку, не зная точно, может ли адмирал в парадном мундире целовать жену в присутствии подчиненных (впрочем, у Барбары явно сомнений не было), а она осталась с Эвансом у калитки, поглядывая на прелестный сад по одну сторону частокола и оживленный док — по другую.

Приезд жены, кроме счастья, принес и дополнительные обязанности. В следующие два-три дня пришлось сделать множество визитов: ямайское общество торопилось воспользоваться недолгим пребыванием адмиральской супруги — одной из знатнейших дам Англии. Хорнблауэру, горько сожалевшему о скором уходе с поста, это немного напоминало балы, на которых французские аристократы веселились в ожидании ареста и гильотины, однако Барбаре все нравилось, может быть, потому, что она провела пять скучных недель в море и скоро должна была вновь отправиться в столь же долгое плавание.

— Ты много танцевала с молодым Боннером, дорогая, — заметил он ей, когда они вернулись домой после приема у губернатора.

— Он прекрасно танцует, — ответила Барбара.

— Он довольно темная личность. Ничего, конечно, не доказано, но подозрений много: контрабанда, работорговля и тому подобное.

— Его приглашает губернатор.

— Как я говорил, ничего не доказано. Но мне в моем официальном качестве приходилось интересоваться деятельностью его рыбачьих судов. Возможно, ты обнаружишь, что танцевала с преступником.

— Преступники занятнее военных секретарей, — улыбнулась Барбара.

Хорнблауэра изумляло, сколько у нее сил. Наутро после утомительного приема она отправлялась кататься верхом. По счастью, от молодых людей, готовых охранять леди Хорнблауэр на прогулке, отбою не было; сам он лошадей не любил, да и в любом случае не нашел бы времени за более важными делами. Ему даже забавно было наблюдать то нескрываемое восхищение, с которым к ней относились все — от губернатора до садовника Эванса.

Барбара как раз была на утренней верховой прогулке, когда в Адмиралтейский дом явился посыльный.

— Сообщение от капитана, милорд. «Тритон» сигналит. Он идет с попутным ветром.

Хорнблауэр мгновение смотрел в одну точку. Он весь последний месяц ждал этого известия с минуты на минуту и все равно оказался не вполне готов.

— Очень хорошо. Мои приветствия капитану, и я сейчас спущусь.

Итак, три года на посту главнокомандующего позади. Рэнсом заступит на его место, возможно, прямо сегодня, самое позднее — завтра, а он перейдет на половинное жалованье и отправится домой. Непоследовательная череда мыслей проносилась в его голове: маленький Ричард скоро уедет в Итон. Морозная зима в Смолбридже. Надо проверить последние отчеты. Только на пути к пристани Хорнблауэр вспомнил, что дело Хаднатта теперь не его забота.

«Тритон» не нес адмиральского флага, поскольку Рэнсом еще официально не принял командования; салют, которым его встретили, лишь подтверждал, что фрегат присоединился к Вест-Индской эскадре. Рэнсом оказался плотным здоровяком с модными сейчас бакенбардами, больше седыми, чем черными. Орден Бани третьей степени выглядел незначительным рядом с Хорнблауэровым Большим крестом. Вероятно, Рэнсом мог рассчитывать на рыцарство, если успешно завершит свой срок на посту главнокомандующего. Он представил своего капитана, Коулмена, с которым Хорнблауэр был хорошо знаком прежде, и внимательно выслушал рассказ о текущей организации эскадры и планах на будущее.

— Я приму командование завтра, — объявил Рэнсом.

— Тогда будет время подготовить полный церемониал, — сказал Хорнблауэр. — В таком случае, сэр, не согласитесь ли вы провести ночь в резиденции губернатора? Насколько я знаю, там вас ждут, если вы сочтете это удобным.

— Незачем переезжать дважды. Я проведу эту ночь на борту.

— Разумеется, завтра Адмиралтейский дом будет готов вас принять. Не окажете ли вы нам честь, отобедав у нас сегодня? Быть может, я смогу что-нибудь рассказать о сегодняшнем положении дел.

Рэнсом глянул на Хорнблауэра с явным подозрением, что предшественник попытается навязать ему свою политику. Однако предложение, очевидно, было разумным.

— С превеликим удовольствием. Благодарю вас, милорд.

Хорнблауэр постарался тактично развеять опасения:

— Пакетбот, на котором мы с женой отбудем в Англию, сейчас готовится к рейсу. Он выйдет в море через несколько дней, сэр.

— Очень хорошо, милорд, — ответил Рэнсом.

— В таком случае я еще раз поздравляю вас с прибытием и откланиваюсь. Удобно ли вам будет пообедать в четыре часа, или назначить другое время?

— Четыре часа меня более чем устроят.

Король умер, да здравствует король, подумал Хорнблауэр. Завтра его сменят, он станет обычным офицером на половинном жалованье. Все великолепие его должности перейдет к Рэнсому. Мысль эта немного раздражала, а вот что раздражало куда сильнее — воспоминание о том, как он рассыпался перед Рэнсомом в любезностях. Право слово, тот мог бы отвечать поучтивее! Рассказывая Барбаре о встрече, Хорнблауэр почти не скрывал своих чувств и резко умолк, когда она с легкой улыбкой приподняла бровь:

— Ты очаровательно наивен, дражайший. Неужели тебе не приходит в голову никаких объяснений?

— Боюсь, что нет.

Барбара подошла ближе и заглянула ему в лицо:

— Немудрено, что я тебя люблю. Как ты не понимаешь, что трудно сменить на посту Хорнблауэра? За эти три года ты добился невероятных успехов. Ты задал стандарт, до которого заурядному Рэнсому не дотянуть. Он завидует — и не умеет этого скрыть.

— Нет, не могу поверить, — сказал Хорнблауэр.

— Вот поэтому я тебя и люблю, что не можешь поверить. Я бы повторила это еще сто раз, но я должна идти наряжаться в лучшее платье, чтобы завоевать сердце адмирала Рэнсома.

Рэнсом был дороден и представителен. В присутствии Барбары он держался менее сухо, хотя трудно сказать, что сыграло главную роль: ее обаяние или ее вес в политических кругах. Хорнблауэр подозревал, что второе. Он подливал гостю вино и между делом ронял замечания касательно обстановки в Вест-Индии; Рэнсом с жадностью ловил каждую фразу, мысленно улыбаясь, что хозяин по неосторожности выбалтывает ценные сведения. И тем не менее обед проходил не слишком успешно. В атмосфере чувствовалась некоторая скованность.

Ближе к концу обеда он поймал на себе взгляд Барбары — быстрый, такой, что Рэнсом его заметить не мог, а Хорнблауэр заметил. Барбара напоминала кое о чем для себя важном.

— Ах да, тут еще предстоит трибунал, — сказал он, выждав, когда разговор примет подходящий оборот, затем небрежным тоном изложил обстоятельства.

Все это время Барбара пристально наблюдала за Рэнсомом; неизвестно, заметил ли тот, но Хорнблауэр заметил.

— Неоднократное и сознательное неподчинение законному приказу, — повторил Рэнсом слова Хорнблауэра. — Его могли бы обвинить в мятеже.

— Могли бы, — согласился Хорнблауэр. — Но случай довольно курьезный. Я рад, что решение принимать вам, а не мне.

— На мой взгляд, свидетельства вполне неопровержимые.

— На мой — тоже. — Хорнблауэр заставил себя улыбнуться. Он телепатически ощущал напряженный интерес Барбары. — Однако обстоятельства весьма необычны.

Каменное выражение Рэнсома подсказало, что надо остановиться, но, поскольку здесь была Барбара, Хорнблауэр продолжил без всякой надежды:

— Если бы трибунал состоялся в период моего командования, я мог бы — хотя, конечно, еще не принял окончательного решения — смягчить приговор, дабы отметить этим отличное поведение эскадры.

— Вот как? — спросил Рэнсом тоном величайшего безразличия. И тем не менее Хорнблауэр предпринял последний шаг:

— Мне подумалось, что для вас это был бы удобный случай начать с акта милосердия.

— Это я буду решать сам.

— Разумеется, — согласился Хорнблауэр.

— И я не вижу причин совершать такой шаг, который даст повод ждать от меня поблажек. Я не могу с самого начала вызвать разброд в эскадре.

— Разумеется, — повторил Хорнблауэр. Он понимал, что новые доводы ничего не дадут и лучше уж отступиться учтиво. — Вы в данном вопросе — единственный, а следовательно, лучший судья.

— Я оставлю вас за вином, джентльмены, — внезапно сказала Барбара. Хорнблауэр, подняв глаза, успел заметить, как ее застывшее выражение сменяется такой знакомой улыбкой. — Я прощаюсь с вами, адмирал, и обещаю сделать все — насколько позволяет флотский регламент, — чтобы завтра дом достался вам в наилучшем виде. Надеюсь, вам здесь будет удобно.

Мужчины встали.

— Благодарю вас, — сказал Рэнсом.

— Доброй ночи, дорогой, — проговорила Барбара, обращаясь к Хорнблауэру. Тот чувствовал, что улыбка ее — не настоящая и что расстроена она всерьез.

Барбара вышла, и Хорнблауэр придвинул гостю портвейн. Тот явно не торопился уходить. Решительно дав понять, что не потерпит советов, и утвердив свой авторитет, Рэнсом теперь не прочь был выслушать любые полезные сведения, а также прикончить одну бутылку портвейна и начать другую.

В спальню Хорнблауэр вошел уже глубокой ночью — на цыпочках, без свечи, чтобы не потревожить Барбару. Он глянул в темноте на вторую кровать (флотский распорядок не предполагал двуспальных кроватей) и ничего не увидел за москитной сеткой. Это его порадовало. Хорошо, что Барбара спит, иначе бы она непременно заговорила о Хаднатте.

На следующее утро тоже было не до разговоров. Проснувшись, Хорнблауэр сразу отправился в гардеробную, где надел лучший парадный мундир со звездой, а оттуда — на церемонию передачи командования. Как офицер, сдающий полномочия, он первым поднялся на шканцы «Клоринды» и встал у правого борта. За ним выстроился его штаб. Капитан Томас Фелл встретил Хорнблауэра и тут же занялся другими прибывающими офицерами. Оркестр морской пехоты — без Хаднатта — на полуюте играл отрывки из маршей, боцманские дудки безостановочно приветствовали все новых гостей, солнце сияло, как будто это самый обычный день. Затем наступила драматическая пауза. После нее оркестр заиграл вновь, грянули барабаны, запели трубы, и Рэнсом, сопровождаемый офицерами, поднялся на борт и прошел на левую сторону шканцев. Фелл остановился перед Хорнблауэром и отдал честь:

— Команда построена, милорд.

— Спасибо, сэр Томас.

Спендлав вложил в руку Хорнблауэру бумагу, и тот шагнул вперед:

— Приказ членов Адмиралтейского совета, действующих по поручению лорда верховного адмирала, мне, Горацио, лорду Хорнблауэру, рыцарю Большого креста досточтимого ордена Бани, контр-адмиралу Красной эскадры…

Ему и впрямь потребовалось серьезное усилие, чтобы голос не дрожал, чтобы читать суровым будничным тоном.

Наконец он сложил бумагу и отдал последний приказ:

— Сэр Томас, пожалуйста, спустите мой флаг.

— Есть, милорд.

Под первый из тринадцати пушечных выстрелов красный вымпел медленно пополз с бизань-мачты. Долгий-долгий спуск — шестьдесят секунд на тринадцать выстрелов, — а когда он закончился, Хорнблауэр стал беднее на сорок девять фунтов, три шиллинга и шесть пенсов в месяц. Рэнсом, с бумагой в руке, вышел вперед и зачитал приказы членов Адмиралтейского совета ему, Генри Рэнсому, кавалеру ордена Бани третьей степени, контр-адмиралу Синей эскадры.

— Поднимите мой флаг, сэр Томас.

— Есть, сэр.

Покуда синий вымпел полз вверх, на корабле стояла полная тишина; но как только он заплескал на вершине мачты, грянул салют и заиграл оркестр. С последним выстрелом Рэнсом официально стал главнокомандующим кораблями и судами его величества в вест-индских водах. Еще фанфары, и Хорнблауэр, шагнув вперед, отдал честь новому главнокомандующему.

— Прошу дозволения оставить корабль, сэр.

— Дозволяю.

Барабанная дробь, трубы, боцманские дудки, и Хорнблауэр спустился в шлюпку. Быть может, он поддался сентиментальности, быть может, жалел себя, но, так или иначе, его быстро отвлекли.

— Милорд, — сказал Спендлав.

— Да?

— Тот арестант, Хаднатт, музыкант морской пехоты…

— Что с ним?

— Он сбежал. Сегодня ночью.

Это означало, что участь Хаднатта решена. Ничто не может его спасти. Ямайка — остров, к тому же не очень большой. За сведения о любом беглом преступнике назначена награда в десять фунтов, а на Ямайке, даже больше чем в Англии, десять фунтов — состояние. Годовое жалованье подмастерья; сумма, которую раб не увидит за всю жизнь. Дезертир — европеец в мундире — сразу привлечет внимание, а награда гарантирует, что на него донесут, как уже не раз случалось в прошлые годы. Хаднатта схватят, а к прежним обвинениям прибавятся новые. Побег. Дезертирство. Ущерб казенному имуществу. Ущерб военной форме. Вероятно, его повесят. Либо прогонят через строй эскадры, что означает смерть под плетьми. Хаднатт — покойник, и о его музыкальном таланте можно забыть.

Погруженный в эти мрачные мысли, Хорнблауэр выбрался из шлюпки на пирс, где ждала губернаторская карета (его прежний экипаж отошел к Рэнсому вместе с постом главнокомандующего), и так же молча тронулся в сторону губернаторской резиденции. Однако не успели они проехать и мили, как им навстречу попалась веселая кавалькада. Первым делом Хорнблауэр увидел Барбару — он узнал бы ее в любой толпе, даже не сиди она на белой лошади. Барбара ехала между его превосходительством и леди Хупер, все трое оживленно беседовали. За ними следовали адъютанты и гражданские, а замыкал колонну помощник начальника военной полиции с двумя солдатами.

— Ха! Хорнблауэр! — воскликнул губернатор, натягивая поводья. — Гляжу, ваша церемония закончилась быстрее, чем я ждал.

— Доброе утро, сэр, — ответил Хорнблауэр. — Ваш слуга, мэм.

Затем он улыбнулся Барбаре, как улыбался всегда, насколько бы ни был подавлен. Под охотничьей вуалью ее улыбка была едва различима.

— Присоединяйтесь к нашей охоте. Кто-нибудь из моих адъютантов уступит вам лошадь, — сказал губернатор и тут же, вглядевшись, добавил: — Хотя нет, вы в шелковых чулках. Можете ехать за нами в экипаже, словно вы дама в деликатном положении! Словно французская королева, черт побери! Эй, кучер, поворачивай!

— На кого вы охотитесь, сэр? — спросил Хорнблауэр немного ошарашенно.

— Да на вашего дезертира! Думаю, будет потеха, — ответил Хупер.

Значит, они охотятся на человека, самую серьезную дичь. Однако Хаднатт, рассеянный мечтатель Хаднатт — слишком легкая добыча. Среди всадников было двое цветных слуг, каждый со сворой бладхаундов — бурых и черных, — огромных, свирепых ищеек. Хорнблауэр не хотел иметь ничего общего с этой охотой. Ему казалось, что он видит кошмарный сон и не может проснуться. И Барбара рядом с другими охотниками… ужасно. У ворот дока, перед частоколом, кортеж остановился.

— Вот гауптвахта, — сказал помощник начальника военной полиции, указывая. — Вы видите дыру в крыше, сэр.

Часть пальмовых листьев была разобрана. Очевидно, гауптвахту и не стремились сделать особо прочной, — чтобы из нее сбежать, требовалось еще и перелезть через пятнадцатифутовый частокол, и даже того, кто совершит этот подвиг, ждала скорая поимка.

— Вперед! — скомандовал помощник начальника военной полиции.

Он, солдаты и слуги с ищейками рысью въехали в док и спешились. Собак впустили в здание гауптвахты, где они, надо думать, обнюхали постель арестанта. Через некоторое время собаки появились вновь и начали обнюхивать землю подле лачуги с той стороны, где в крыше была дыра. Почти сразу они взяли след и рванули так, что псари еле успели снова вскочить на лошадей. Однако след уперся в частокол. Собаки бросались на него, капая от волнения слюной.

— Обведите их кругом! — крикнул губернатор, затем повернулся к Хорнблауэру. — Ваш дезертир — морской пехотинец, верно? Да на этот частокол не каждый матрос вскарабкается!

Видимо, Хаднатт перелез через частокол в состоянии аффекта — мечтатели иногда в чем-то сродни сумасшедшим.

Ищеек провели в ворота, они мгновенно вновь взяли след и понеслись по дороге.

— За мной! — крикнул губернатор, пришпоривая лошадь.

Итак, Хаднатт перебрался через пятнадцатифутовый частокол; он явный безумец. Кавалькада ускакала вперед. Кучер гнал лошадей по неровной дороге, карета прыгала на ухабах, так что Хорнблауэра бросало на сидящего рядом Джерарда, а иногда и на Спендлава впереди. Они мчали к полям и Блу-маунтинс вдали. Всадники перешли на рысь, кучер последовал их примеру, трясти стало чуть меньше.

— Запах, видимо, еще свежий, милорд. — Джерард, подавшись вперед, во все глаза смотрел на ищеек, рвущихся с поводков.

— Хотя по дороге уже прошло или проехало много народа, — заметил Спендлав.

— Они сворачивают! — воскликнул Джерард.

Экипаж обогнул поворот дороги, и стало видно, что всадники свернули на широкий проселок между полями сахарного тростника. Кучер смело двинулся за ними, но мили через две тряской езды осадил лошадей.

— Приехали, Хорнблауэр, — сказал губернатор. — Дальше брод через реку Хоуп.

Кавалькада остановилась на отдых у самой кромки воды. Барбара помахала мужу рукой.

— По ту сторону следа нет, — пояснил губернатор и крикнул людям с собаками: — Ищите вдоль реки, вверх и вниз по течению! По обоим берегам!

Помощник начальника военной полиции отсалютовал, принимая приказ к исполнению.

— Ваш арестант знал, что его будут искать с собаками, — заметил губернатор. — Но где-нибудь дальше он из реки вылез, и там гончие снова возьмут след.

Барбара подъехала к экипажу и приподняла вуаль.

— Доброе утро, дорогой, — сказала она.

— Доброе утро, — ответил Хорнблауэр.

Трудно было бы сказать что-нибудь иное, даже если бы их мысли не угнетали события последнего часа-двух. И Барбара явно устала от долгой скачки: лицо ее заострилось, улыбка была вымученной. Хорнблауэр подумал, что для нее охота — такая же мука, как для него. И она наверняка утомилась еще раньше; скорее всего, по-женски не смогла оставить переезд на усмотрение флота, который такие задачи выполнял тысячи раз, постаралась за всем приглядеть сама и, конечно, выбилась из сил.

— Садись в карету, дорогая, — сказал он. — Джерард возьмет твою лошадь.

— Мистер Джерард в шелковых чулках точно как и ты, дорогой, — ответила Барбара, улыбаясь, несмотря на усталость. — И в любом случае я слишком уважаю его достоинство, чтобы позволить ему ехать в дамском седле.

— Мой грум поведет вашу лошадь, леди Хорнблауэр, — вмешался губернатор. — Сдается мне, охота складывается не слишком удачно.

Хорнблауэр выбрался из экипажа, помог Барбаре соскользнуть с дамского седла и усадил ее на заднее сиденье. Спендлав и Джерард, выскочившие следом за ним, мгновение смущенно медлили, затем сели спиной к лошадям.

— Ищейки уже должны были бы взять след, — сказал губернатор. Сейчас четыре бладхаунда бегали вдоль берега, довольно далеко от брода. — Не мог он взобраться на дерево?

Хорнблауэр знал, что человек бывает хитрее лисы, но никак не ждал, что таким окажется Хаднатт.

— Нигде и намека на след, ваше превосходительство, — сообщил помощник начальника военной полиции, подъезжая рысью.

— Ну что ж, едем домой. Охота не задалась. Если позволите, леди Хорнблауэр, мы двинемся впереди.

— Увидимся в доме, дорогая леди Хорнблауэр, — подхватила леди Хупер.

Карета повернула и запрыгала по дороге вслед за всадниками.

— Боюсь, дорогая, у тебя было утомительное утро, — сказал Хорнблауэр. В присутствии флаг-адъютанта и секретаря он должен был соблюдать некоторую официальность.

— Ничуть, дорогой, спасибо, — ответила Барбара, поворачиваясь к нему. — Надеюсь, церемония прошла успешно?

— Волне, спасибо. Рэнсом…

Хорнблауэр на ходу заменил готовую сорваться фразу на более приемлемую. То, что он мог бы сказать Барбаре с глазу на глаз, не следовало говорить в присутствии штабных офицеров.

Карета тряслась по дороге, из-за жары разговор тек с трудом. Прошло довольно много времени, прежде чем они въехали в ворота губернаторской резиденции (Хорнблауэр отсалютовал в ответ на приветствие часовых) и остановились перед парадным входом. Их ждали адъютанты, дворецкий и горничные, однако Барбара уже с утра всем озаботилась, так что в огромной спальне и гардеробной вещи Хорнблауэра были размещены рядом с ее вещами.

— Наконец-то одни, — улыбнулась она. — Теперь можно мечтать о Смолбридже.

Так и было. Начинался долгий переходный период. Хорнблауэр, как всякий моряк, хорошо знал эти дни или недели между одной жизнью и другой. Он уже не главнокомандующий, и теперь еще долго терпеть, прежде чем он хотя бы станет хозяином дома. Сейчас в первую очередь требовалось помыться; рубашка под суконным мундиром насквозь промокла от пота и липла к ребрам. Вероятно, ему уже никогда не мыться под помпой на морском ветру. С другой стороны, теперь можно больше не надевать мундир — по крайней мере, пока они на Ямайке.

На исходе этого дня Барбара обратилась к нему с просьбой:

— Дорогой, ты не мог бы дать мне денег?

— Конечно, — ответил Хорнблауэр, ощущая неловкость, над которой большинство мужчин просто бы посмеялось. У Барбары до замужества было большое состояние, которым теперь распоряжался он; и когда ей приходилось просить деньги, ему делалось стыдно. Нелепое чувство, разумеется. Женщины не распоряжаются деньгами, если не считать мелких сумм на хозяйство. Они не могут выписать чек или совершить сделку — что правильно, учитывая, насколько женщины глупы. Исключая, быть может, Барбару. Дело мужа — следить за финансами и выделять жене разумную долю средств.

— Сколько тебе нужно, дорогая?

— Двести фунтов.

Двести фунтов! Двести фунтов? Это меняло дело. Двести фунтов — состояние. Зачем Барбаре двести фунтов здесь, на Ямайке? На всем острове не сыщется платья или пары перчаток, которые ей захотелось бы купить. Разве что какие-нибудь памятные вещицы. Самый роскошный черепаховый гарнитур стоит пять фунтов. Двести фунтов? Перед отъездом она захочет сделать подарки горничным, но это пять шиллингов, самое большее полгинеи каждой.

— Двести фунтов? — переспросил он вслух.

— Да, дорогой, пожалуйста.

— Разумеется, чаевые дворецкому и лакеям заплачу я, — сказал Хорнблауэр, все еще силясь понять, зачем ей такая ошеломляющая сумма.

— Конечно, дорогой, но мне нужны деньги на некоторые другие цели.

— Но это очень много.

— Думаю, мы можем себе столько позволить. Пожалуйста, дорогой…

— Конечно-конечно, — торопливо ответил Хорнблауэр.

Он не мог допустить, чтобы Барбара его умоляла. Все, что у него есть, — ее. Ему всегда нравилось угадывать ее желания, предупреждать любые просьбы, чтобы их не пришлось произносить вслух. Чудовищно, что Барбара, утонченная Барбара вынуждена унижать себя и просить о чем-то его, недостойного.

— Я напишу поручение Саммерсу. Он корреспондент Куттса в Кингстоне.

— Спасибо, дорогой, — сказала Барбара.

И все же, вручая ей чек, Хорнблауэр не удержался и добавил: «Ты ведь будешь осторожна, дорогая? Двести фунтов, ассигнациями или золотом…» — но тут же сбился на невнятное бормотание. Он не хотел ничего выпытывать. Не хотел распространять на Барбару ту отеческую власть, какую дают мужу закон и обычай. И тут ему пришло в голову возможное объяснение. Леди Хупер — опытная картежница. Возможно, Барбара много ей проиграла. Что ж, в таком случае тревожиться не о чем. Барбара хладнокровна и прекрасно играет. Она все вернет. В любом случае она не из тех, для кого карты — болезненная страсть. По пути домой надо будет немного потренировать ее в пикет. У Барбары всего один недостаток: если ее рука вторая, она сносит не очень внимательно. Можно будет ненавязчиво дать ей несколько советов. И как приятно было сознавать, что Барбара не смогла сознаться в проигрыше мужу, известному блистательной игрой. Мысль, что она все-таки не лишена человеческих слабостей, придавала дополнительный вкус глубочайшему уважению, которое он к ней питал, как горчица придает дополнительный вкус ростбифу. Хорнблауэр знал, что не бывает любви без уважения, но и легкая доля иронии почти так же необходима.

— Ты лучший человек в мире, — сказала Барбара, и Хорнблауэр осознал, что последние несколько секунд она не отрываясь смотрела ему в лицо.

— И самый счастливый, когда слышу от тебя такие слова, — ответил он с искренностью, в которой никто бы не усомнился. И тут они разом вспомнили, что находятся в чужом доме. Это немного отрезвило обоих.

— Но мы будем самыми осуждаемыми людьми на Ямайке, если заставим их превосходительства дожидаться обеда.

Они всего лишь гости, докучные нахлебники у тех, кто по-прежнему живет официальной жизнью, думал Хорнблауэр за обеденным столом, где почетное место занимал новый главнокомандующий. Он вспомнил византийского полководца, слепого и опозоренного, просящего милостыню на рыночной площади, и чуть было не сказал: «Подайте обол Велизарию», когда губернатор повернулся, чтобы включить его в разговор.

— Вашего морского пехотинца так и не поймали.

— Он уже не мой, сэр, — рассмеялся Хорнблауэр. — Теперь это морской пехотинец адмирала Рэнсома.

— Насколько я понимаю, сомнений, что он будет пойман, нет, — сказал Рэнсом.

— За время моего пребывания на посту еще ни один дезертир не скрылся, — объявил Хупер.

— Весьма обнадеживающе, — был ответ Рэнсома.

Хорнблауэр покосился на Барбару. Она продолжала есть с видом полной невозмутимости, хотя напоминание ее наверняка огорчило, ведь она приняла участь Хаднатта так близко к сердцу. В том, что ей важно, женщина склонна считать, что неизбежное не должно быть неизбежным. Хорнблауэр в который раз восхитился ее самообладанием.

Леди Хупер сменила тему, разговор сделался общим и оживленным. Беспечное чувство, что он ни за что не отвечает, положительно нравилось Хорнблауэру все больше и больше. У него нет никаких забот; скоро — как только пакетбот будет готов к отплытию — он отправится в Англию. Его ждет мирная жизнь в Смолбридже, а этим людям предстоит биться над неблагодарными задачами в тропической духоте. Он совершенно свободен и, если Барбара счастлива, может вообще ни о чем не думать. А Барбара выглядела вполне счастливой и весело болтала с соседями по правую и по левую руку.

Приятно было и то, что пили умеренно, поскольку вскоре должен был начаться прием в честь главнокомандующего для тех членов ямайского общества, которых не удостоили приглашением на обед. Хорнблауэр глядел на жизнь новыми глазами и находил в ней неожиданные прелести.

После обеда, когда мужчины и дамы вновь сошлись в гостиной и дворецкий начал объявлять новых гостей, он успел обменяться с Барбарой несколькими словами и убедиться, что она не слишком устала. Она радостно улыбалась, ее глаза сияли. Ему пришлось отойти, чтобы пожать руку мистеру Хафу, только что вошедшему вместе с женой. Гости вливались в комнату; блеснувшие в общем потоке сине-бело-золотые мундиры возвестили о прибытии Коулмена, капитана «Тритона», и двух его лейтенантов. Рэнсом лично представил его Барбаре, и Хорнблауэр невольно слышал весь разговор.

— Капитан Коулмен — мой старинный друг, — сказала Барбара. — Вы ведь звались в те времена Перфекто Коулмен, не так ли, капитан?

— А вы были леди Барбара Лейтон, мэм, — ответил Коулмен.

Вполне невинные слова, но хрупкое счастье Хорнблауэра разлетелось вдребезги. Ярко освещенная гостиная потемнела, гул салонной беседы слился в ураганный рев, и в нем пронзительным свистом боцманской дудки прозвучало:

— Капитан Коулмен был флаг-лейтенантом моего первого мужа.

У нее был первый муж; она звалась леди Барбара Лейтон. Хорнблауэр почти сумел это забыть. Контр-адмирал сэр Перси Лейтон отдал жизнь за отечество — умер от ран, полученных в заливе Росас, больше тринадцати лет тому назад. Однако Барбара была женою Лейтона — вдовою Лейтона, — до того как стала женою Хорнблауэра. Он почти не думал об этом, но всякий раз, как думал, его по-прежнему душила ревность, безумие которой он сам сознавал. Любое напоминание о тех временах не просто пробуждало ее, но и с мучительной ясностью воскрешало отчаяние, зависть, черное презрение к себе — все, что он испытывал в те дни. Тогда он был бесконечно несчастлив, и это чувство полностью вернулось сейчас. Прославленный адмирал, завершающий блистательный срок на посту главнокомандующего, превратился в отвергнутого любовника, презираемого даже самим собой. Он вновь вкусил горечь безграничного и неутолимого желания, помноженного на ревность.

Хаф ждал ответа на какое-то свое замечание. Хорнблауэр выдавил общую фразу, быть может уместную, быть может — нет. Хаф отошел, и Хорнблауэр поймал себя на том, что по-прежнему смотрит на Барбару. Она улыбнулась, и он вынужден был ответить тем же, зная, что улыбка кривая, горькая, пугающая, словно оскал мертвеца. На ее лице мелькнула тревога, и мысль, что она мгновенно угадывает его настроения, еще усугубила муку. Она — бессердечная женщина, упомянувшая своего первого мужа. Ей невдомек, что он ревнует, она ничего не знает о его бешенстве. Хорнблауэр чувствовал, что вступил в трясину неопределенности, которая затягивает его с головой.

Вошел капитан Найветт, седой, краснолицый, в синем суконном костюме с простыми медными пуговицами. Хорнблауэр насилу вспомнил, что это капитан вест-индского пакетбота.

— Мы отплываем через неделю, милорд, — сказал Найветт. — Объявление касательно почты будет сделано завтра.

— Превосходно, — ответил Хорнблауэр.

— А я вижу, — Найветт кивнул в сторону адмирала Рэнсома, — что мне предстоит удовольствие видеть вас и ее милость на борту.

— Да-да, конечно, — ответил Хорнблауэр.

— Вы будете моими единственными пассажирами.

— Превосходно, — повторил Хорнблауэр.

— Хочется верить, что ваша милость найдет «Красотку Джейн» удобной и хорошо оснащенной.

— Будем надеяться.

— Ее милость, разумеется, знает жилую рубку, в которой вам предстоит разместиться. Я спрошу ее милость, не желает ли она сделать какие-нибудь улучшения для вашего удобства, милорд.

— Очень хорошо.

Найветт, встретив такой холодный прием, отошел в сторону, и только тут Хорнблауэр сообразил, как это выглядело в его глазах: заносчивый пэр сквозь зубы отвечает простому шкиперу. Он постарался взять себя в руки. Барбара весело болтала с молодым Боннером, сомнительным негоциантом и владельцем рыбачьих суденышек, от которого он советовал ей держаться подальше. Это еще усилило бы его мучения, будь такое возможно.

И вновь Хорнблауэр постарался овладеть собой. Зная, что лицо у него застывшее, неживое, он, как мог, изобразил любезное выражение и двинулся через толпу.

— Удастся ли нам залучить вас к себе, лорд Хорнблауэр? — спросила пожилая дама, стоящая у ломберного стола в нише.

Он знал ее как отличного игрока в вист и вынудил себя ответить:

— Конечно, с превеликим удовольствием.

Теперь ему было чем занять мысли; поначалу он не мог сосредоточиться, тем более что к гулу разговоров добавилось пиликанье оркестра, но вскоре привычка вместе с необходимостью держать в голове тридцать две карты взяла верх. Усилием воли Хорнблауэр превратил себя в думающую машину; он играл холодно и правильно, а потом, когда роббер был уже почти проигран, внезапно увлекся. В следующей партии возник случай проявить гениальность, внести в механическую игру человеческое качество, гибкость ума, непредсказуемое уменье, которое и составляет разницу между заурядным и первоклассным игроком. К четвертому ходу он примерно знал расклад. Один конкретный заход позволял ему взять все взятки и выиграть роббер; традиционный путь давал двенадцать взяток, и окончательный исход роббера решился бы только в следующей партии. Стоило попробовать — сейчас или никогда. Без колебаний он пошел червовой дамой под туза партнерши, взял следующую взятку и полностью перехватил ситуацию: собрал козыри и верные взятки, с удовлетворением отметив, что противники снесли сперва валета, а затем и короля червей, после чего, к их отчаянию, выложил три последние червы.

— Большой шлем, — изумленно выговорила пожилая дама, его партнерша. — Я не понимаю… я не понимаю, как… мы все-таки выиграли роббер!

Красивая партия; мысль о ней согревала. Ее можно будет вспоминать в будущем, отходя ко сну. Когда гости начали расходиться, он сумел встретить взгляд Барбары более естественным выражением, и та с облегченным вздохом подумала, что приступ дурного настроения, беспричинно накативший на ее мужа, позади.

И хорошо, что так, поскольку следующие дни выдались трудными. Хорнблауэру решительно нечего было делать, пока «Красотка Джейн» готовилась к выходу в море; он мог лишь наблюдать со стороны, как Рэнсом приступает к его бывшим обязанностям. Франция вторглась в Испанию, чтобы восстановить на престоле короля Фердинанда VII, и это означало обострение испанского вопроса. Оставался также мексиканский вопрос, не говоря уже о венесуэльском. Хорнблауэра тревожило, что́ Рэнсом, не наделает ли он глупостей? С другой стороны, немного утешало, что Хаднатта до сих пор не поймали; Хорнблауэр опасался, что, если юношу арестуют и осудят до отплытия «Красотки Джейн», Барбара станет просить за него Рэнсома или даже губернатора. Впрочем, она, по-видимому, забыла про музыканта, чего Хорнблауэр не мог сказать о себе. История сидела в голове как заноза, и он бесился от своего бессилия что-либо изменить. Трудно было отнестись к делу философски и сказать себе, что ни один человек, даже Хорнблауэр, не может остановить бездушную машину флотского правосудия. А Хаднатт проявил способности, которых Хорнблауэр в нем поначалу не заподозрил: он успешно скрывался уже неделю, если только уже не погиб, что было бы для него лучшим исходом.

Капитан Найветт лично явился сообщить, что «Красотка Джейн» почти готова к выходу в море.

— Мы заканчиваем погрузку, милорд, — сказал он. — Кампешевое дерево уже в трюме, койра на пристани. Если ваша милость и ее милость прибудут на борт сегодня вечером, мы сможем отплыть завтра с береговым бризом.

— Спасибо, капитан, премного вам обязан. — Хорнблауэр сдержался, чтобы не рассыпаться в любезностях, пытаясь компенсировать холодность на приеме.

«Красотка Джейн» была гладкопалубной, и только в центральной части располагалась маленькая, но основательная рубка для пассажиров. Здесь Барбара провела пять недель плавания из Англии. Сейчас они вошли сюда вместе под гул последних приготовлений к отплытию.

— Я смотрела на эту вторую койку, дорогой, — сказала Барбара, — и говорила себе, что скоро в ней будет спать мой муж. Однако поверить в такое счастье не могла.

Их отвлек шум снаружи.

— Этот ящик куда, мэм? — спросил губернаторский слуга, который под присмотром Джерарда доставил на борт их багаж.

— Этот? Я спросила капитана. Его надо поставить на нижней палубе юта.

— Хорошо, мэм.

— Деликатесы в жестяных коробках, — объяснила Барбара Хорнблауэру. — Я привезла их из Англии тебе на обратный путь.

— Ты сокровище! — ответил Хорнблауэр.

Ящик такого размера занимал бы в рубке чересчур много места, а на нижней палубе до него несложно будет добраться.

— Что такое койра? — спросила Барбара, глядя, как в люк спускают последние тюки.

— Волокно кокоса, — объяснил Хорнблауэр.

— И чего ради его везут в Англию? — изумилась Барбара.

— Там из него ткут на особых станках и делают кокосовые маты.

— А кампешевое дерево?

— Из него получают алую краску.

— Ты просто неиссякаемый кладезь познаний, дорогой, — сказала Барбара, — как и всего остального в моей жизни.

— Прибыли их превосходительства, милорд, — сообщил Джерард.

Последнее расставание в сгущающихся сумерках. Печальные минуты. Множество рукопожатий, поцелуи между Барбарой и леди Хупер, одни и те же прощальные слова, повторяемые вновь и вновь. Прощайте, друзья и знакомые, прощай, Ямайка и Вест-Индская эскадра. Прощай, старая жизнь; другая, новая, наступит еще не скоро. Хорнблауэр проводил взглядом последнюю фигуру, растаявшую в темноте на пристани, и повернулся к Барбаре — только она во всех этих переменах оставалась верной и неизменной.

Трудно винить его за то, что с первым светом он вышел на палубу, чувствуя странную неловкость от необходимости держаться в сторонке и никому не мешать. Найветт отводил «Красотку Джейн» от пирса, чтобы поймать пока еще слабый береговой бриз. По счастью, он был достаточно толстокож и ничуть не смущался, что должен вести судно на глазах у прославленного адмирала. Ветер наполнил паруса; «Красотка Джейн» заскользила вперед. Они приспустили флаг перед фортом Августа, затем положили руль на борт, чтобы оставить риф Пьяницы и Южный риф по левому борту, прежде чем начать долгий путь на восток. А Хорнблауэр успокоился и стал думать о том, как приятно будет завтракать на борту вместе с женой.

Он сам удивлялся, как легко и быстро вошел в роль пассажира. Поначалу он так боялся показаться назойливым, что не смел даже бросить взгляд на нактоуз и узнать курс. Они с Барбарой сидели в шезлонгах в тени рубки — шезлонги крепились стропами на случай сильного крена, — и Хорнблауэр рассеянно смотрел, как бороздят воду летучие рыбы, как волны проносят островок желтых саргассов, золотых на фоне синевы, или как проплывает черепаха, отважно забравшаяся так далеко от суши. Когда Найветт и его помощник в полдень брали высоту солнца, Хорнблауэр уверял себя, что ему совершенно не интересен результат, — да его и впрямь больше занимала регулярность обеденных часов. Он говорил Барбаре, что «Красотка Джейн» столько раз совершала этот рейс, что найдет дорогу и без подсказки людей; обленившемуся уму шутка казалась вполне смешной.

То был его первый отдых за три года неусыпных трудов. Теперь он погрузился в праздность, словно в теплую ванну, с той разницей, что не ждал такого блаженства от безделья и (главное) безответственности. Его ничуть не волновало, продержится ли ветер и смогут ли они обогнуть Пунта-де-Майси, а когда не смогли, он вовсе не огорчился и философски вытерпел долгое возвращение к Гаити. Хорнблауэр снисходительно улыбался общему ликованию, когда на другом галсе они наконец прошли Наветренный пролив и, можно считать, оставили позади Карибское море. Изменившееся направление пассата не давало пройти проливом Кайкос, так что пришлось взять курс на пролив Сильвер-Банк. Кайкос или Сильвер-Банк… да хоть Терк или Мушуар. Какая разница, доберутся они до Англии в августе или в сентябре.

Однако его инстинкты только дремали. В тот вечер, когда они наконец вышли в Атлантику, он впервые с начала плавания ощутил сосущее беспокойство. Воздух как будто давил, и было что-то необычное в волнах, на которых качалась «Красотка Джейн». Еще до утра будет шторм, подумал Хорнблауэр. Необычно для этого времени года в этих широтах, но ничего страшного. Он не стал пугать Барбару своими догадками, но за ночь несколько раз просыпался от сильной качки. Когда меняли вахты, он слышал, как всю команду погнали наверх убавлять паруса. Ему захотелось выйти на палубу и глянуть, что происходит. Стук снаружи разбудил Барбару.

— Что там? — сонно спросила она.

— Всего лишь штормовые ставни.

Кто-то закрепил на окнах штормовые крышки, — очевидно, Найветт ждет, что ветер усилится. Барбара уснула, Хорнблауэр тоже задремал, но через полчаса проснулся снова. Ветер дул по-прежнему, корабль сильно качало на волнах, корпус стонал и скрипел. Хорнблауэр лежал в темноте, не только слыша, но и чувствуя гудение стоячего такелажа, передающееся койке через палубу. Ему хотелось выйти и посмотреть, что там с погодой, но он боялся разбудить Барбару.

— Не спишь, дорогой? — раздался тихий голос с другой стороны рубки.

— Нет, — ответил он.

— Вроде бы на море волнение.

— Ничего страшного. Засыпай.

Теперь он точно не мог выйти, поскольку Барбара не спала, поэтому заставил себя лежать очень тихо. С закрытыми окнами в рубке стало не только совсем темно, но и удушающе жарко. «Красотка Джейн» переваливалась на волнах и кренилась так, что он боялся, как бы Барбара не упала с койки. Затем движения судна изменились, как и характер скрипов. Найветт положил «Красотку Джейн» в дрейф. Бортовая качка сменилась килевой; волны, видимо, были очень сильны. Больше всего на свете Хорнблауэр хотел выйти и увидеть все своими глазами. Он не знал, который час, — в темноте нельзя было взглянуть на часы. При мысли, что, возможно, уже рассвело, сил терпеть не осталось.

— Не спишь, дорогая? — спросил он.

— Нет, — ответила Барбара.

Она не добавила: «Кто бы уснул в таком грохоте?» — поскольку строго держалась принципа: благовоспитанный человек не жалуется на то, чего не может или не хочет изменить.

— Я бы вышел на палубу, дорогая, если ты не против, что я оставлю тебя одну.

— Пожалуйста, делай, что хочешь, дорогой, — сказала она, но выйти вместе не предложила.

Хорнблауэр нашарил в темноте башмаки и штаны, затем так же ощупью добрался до двери. По опыту он знал, чего ждать, и все равно ревущий шторм ошеломил его, несмотря на то что дверь располагалась в кормовой, подветренной части рубки. Он шагнул через комингс и кое-как закрыл дверь. Ветер был не только невероятно сильный, но и горячий, как из печи. Хорнблауэр балансировал на кренящейся палубе, готовясь выскочить из-за рубки и добежать до штурвала. Несколько шагов — и его с ног до головы обдало брызгами. У штурвала угадывались несколько фигур; одна из них — в белой рубашке — помахала рукой. Это был Найветт. Хорнблауэр глянул на пляшущую стрелку компаса; ему потребовалось усилие, чтобы вернуть прежние навыки и сделать верный вывод. Ветер дул с северо-запада. Бриг лежал в дрейфе под грот-марса-стакселем, от которого можно было разглядеть только нижний угол.

Найветт крикнул в самое ухо:

— Ураган!

— Похоже! — проорал Хорнблауэр в ответ. — И будет много хуже, прежде чем он уляжется.

В это время года тропических циклонов быть не должно, до их сезона больше двух месяцев, однако вчерашние предвестья и сегодняшний знойный норд-вест — все непреложно указывало, что это именно ураган. Оставалось только гадать, задел он их краем или они точно на его пути. «Красотка Джейн» содрогалась всем корпусом; белая, почти фосфоресцирующая вода прокатывала от носа до кормы, заливая Хорнблауэра по пояс. Он знал, что дальше и впрямь будет куда хуже. Неизвестно, выдержит ли «Красотка Джейн» непрерывные удары волн. К тому же их сносит под ветер, а значит — может выбросить на побережье Сан-Доминго, Пуэрто-Рико или какого-нибудь островка и разбить в щепки. Ветер оглушительно завывал, и внезапно палуба встала почти вертикально. Хорнблауэр повис, вцепившись в нактоуз. Волна, прокатив по наклонному борту, накрыла бриг, затем «Красотка Джейн» медленно выровнялась. Ни одно судно не продержится так долго. Грохот, а затем треск наверху заставил Хорнблауэра вскинуть голову. Сорванный ветром грот-марса-стаксель разлетелся на полосы, и они хлопали, как бичи. Лишь последний кусок паруса удерживал бриг правой раковиной к волнам.

Сквозь тяжелые тучи над головой сочился желтоватый свет наступающего дня. На грот-рее образовался пузырь и тут же разлетелся в клочки. Это повторялось по всей длине рея. Ветер запускал стальные пальцы в плотную скатку паруса, надувал его, раздирал на ленты и, сорвав, уносил их прочь. Трудно было поверить, что такое происходит на самом деле.

Трудно было поверить и в то, что волны бывают такими огромными. Один взгляд на них объяснял бешеные скачки судна. Та, что сейчас надвигалась на бриг, была не совсем с гору (Хорнблауэр сам подумал про себя «с гору» и теперь, оценивая высоту на глаз, вынужден был признать это гиперболой), но, по меньшей мере, с церковную колокольню. Исполинская масса воды приближалась не как лошадь, скачущая в галоп, а со скоростью быстро идущего человека. «Красотка Джейн», задрав бушприт, начала взбираться на склон, поначалу пологий, дальше все более крутой. Выше… выше… выше… она стояла уже почти вертикально, когда наконец вылетела на гребень. Ураган, от которого временно закрывала волна, обрушился на суденышко с удвоенным неистовством и положил его на борт в тот самый миг, когда гребень волны прошел под кормой. Вниз… вниз… вниз… почти на боку и почти отвесно, в яму между двумя валами, где ждали волны поменьше. Они прокатывали по палубе, заливая людей по пояс, по грудь, сбивая с ног, так что Хорнблауэр должен был цепляться, напрягая все мышцы, чтобы устоять перед их напором.

Корабельный плотник пытался что-то сообщить Найветту; кричать в этом реве было бессмысленно, но он поднял руку с растопыренной пятерней. Пять футов воды в трюме. И тут плотник повторил жест. Два раза по пять пальцев — десять футов воды в трюме. Невозможно поверить… но по тому, как тяжело переваливался бриг, было ясно, что он перегружен. И тут Хорнблауэр вспомнил, что́ у них в трюме: кампешевое дерево лишь немногим легче воды, а вот койра — самое плавучее, что можно придумать. Кокосовые орехи, упавшие в море (а это случается часто, поскольку пальмы обычно растут на берегу), дрейфуют много недель, чем и объясняется широкое распространение кокосовых пальм. Койра и удерживает «Красотку Джейн» на плаву, хотя та уже давно наполнилась водой. Она не утонет, а развалится на куски.

И все же, возможно, они проживут еще час или два. Возможно. Еще одна зеленая волна, перехлестнув через борт, сурово напомнила, что у них, вероятно, нет и этого часа. И в грохоте катящейся воды, цепляясь за нактоуз, Хорнблауэр услышал череду других звуков, более резких. Палуба содрогалась. Рубка! Ее срывало с креплений. Рано или поздно надстройку смоет, и… (воображение Хорнблауэра лихорадочно рисовало одну картину за другой) — до того, как разойдутся швы между досками, ее успеет залить. Барбара утонет раньше, чем рубку с ее телом унесет в море. Хорнблауэр много раз смотрел в лицо смерти, много раз хладнокровно оценивал шансы и ставил на карту свою жизнь. Однако сейчас на кону была жизнь Барбары. Такой душевной муки, как в эти секунды, он не испытывал никогда.

В рубке она погибнет наверняка; если вытащить ее на заливаемую волнами палубу и привязать к мачте, проживет чуть дольше — быть может, до тех пор, пока «Красотка Джейн» не развалится на куски. Сам он всегда доигрывал безнадежную игру до конца, теперь пришло время сделать то же для Барбары. От имени жены Хорнблауэр принял решение бороться до последней минуты. В одуряющем реве ветра он заставил себя мыслить логически, разработал план и в первое же относительное затишье совершил опасный рывок к основанию грот-мачты. Два куска грот-марса-фала — пришлось сдерживать панику, чтобы смотать их, не запутав. Еще два отчаянных рывка — обратно к штурвалу и оттуда к рубке. Хорнблауэр рванул дверь и шагнул через комингс. В рубке было на два фута воды; Барбара лежала, вжавшись в койку.

— Милая! — позвал он.

В рубке вой ветра слышался не так громко, так что можно было разобрать слова.

— Я здесь, дорогой, — ответила она.

Тут новая волна ударила в «Красотку Джейн»; в разошедшиеся швы хлынула вода, и Хорнблауэр почувствовал, что рубка всплывает. На миг ему подумалось, что все кончено, что сейчас их обоих смоет вместе с надстройкой, однако она выдержала. Бриг наклонился на другой борт, и устремившаяся вниз вода бросила Хорнблауэра на переборку.

— Я должен забрать тебя отсюда, дорогая. — Он старался говорить ровным голосом. — У грот-мачты безопаснее. Тебя нужно будет к ней привязать.

— Конечно, дорогой, как ты скажешь, — спокойно ответила Барбара.

— Сейчас я обвяжу тебя тросами, — предупредил Хорнблауэр.

В его отсутствие Барбара сумела одеться; по крайней мере, какое-то платье на ней было. Она вскинула руки, и — хотя обоих швыряло из стороны в сторону — Хорнблауэр затянул узлы у нее под грудью.

— Слушай внимательно…

В относительной тишине рубки он объяснил, что надо выждать время, добежать до штурвала, а от штурвала — к грот-мачте.

— Я поняла, дорогой, — сказала Барбара. — Поцелуй меня еще раз, мой самый любимый.

Хорнблауэр торопливо чмокнул ее в мокрую щеку. Подсознательно он ощущал, что своей просьбой Барбара увеличивает опасность для них обоих — жертвует десятью тысячами будущих поцелуев ради одного теперешнего. Очень по-женски, но Хорнблауэра не устраивал один шанс против десяти тысяч. Однако Барбара все еще тянула время.

— Милый, я любила тебя всю жизнь. — Она говорила торопливо, но все же не сознавая ценности каждого мига. — Тебя одного. У меня был другой муж, и сказать это раньше было бы нечестно по отношению к нему, но теперь… Я всегда любила только тебя, милый. Никого больше.

— Да, дорогая. — Хорнблауэр услышал слова, но не придал им значения. — Стой здесь. Держись вот тут. Держись!

Волна, накренившая «Красотку Джейн», была относительно небольшой.

— Жди моего сигнала! — проорал Хорнблауэр Барбаре в ухо и рванул к нактоузу. Несколько членов команды привязали себя к штурвалу.

Хорнблауэр махнул рукой. Барбара пробежала по палубе. Он едва успел накинуть на нее виток троса, затянуть и самому ухватиться за нактоуз, как накатила новая волна, накрывшая их с головой. Бриг медленно, тяжело выровнялся. Людей у штурвала вроде бы стало на одного меньше, но Хорнблауэр думал совсем о другом: как добраться до грот-мачты.

Вот наконец и она. Здесь уже были четверо, но Хорнблауэр сумел надежно привязать Барбару, а затем и себя. «Красотка Джейн» накренилась на борт раз-другой; некоторое время спустя особенно высокий вал унес рубку и половину фальшборта. Хорнблауэр проводил их взглядом и отупело отметил этот факт. Он правильно сделал, что вытащил Барбару из рубки.

Быть может, именно утрата надстройки вновь привлекла его внимание к тому, как ведет себя бриг. «Красотка Джейн» болталась в яме между волнами, а не встречала их носом, видимо, из-за того, что лишилась рубки, работавшей как парус. Соответственно ее сильнее качало и основательнее захлестывало волнами. Ни корпус, ни люди на палубе — в том числе они с Барбарой — долго этого не выдержат. Требовалось как-то развернуть «Красотку Джейн» навстречу волнам. В обычных условиях для этого сгодился бы любой клочок паруса в кормовой части, но прошлый опыт показал, что ни один парус не уцелеет на таком ветру. Сейчас давление ветра на фок-мачту и бушприт с их стоячим такелажем уравновешивало давление на грот-мачту, поэтому бриг и развернуло боком к волнам. Если нельзя поднять парус на корме, надо уменьшить давление на носовую часть — срубить фок-мачту, — и тогда суденышко встанет бушпритом к ветру, а заодно, возможно, ослабеет бортовая качка. Сомнений не оставалось — мачту необходимо срубить как можно скорее.

Найветт был привязан к штурвалу всего в нескольких футах от грот-мачты; решение следовало принимать ему. Когда «Красотка Джейн» ненадолго выровнялась и воды на палубе осталось не больше чем по колено, Хорнблауэр замахал капитану, указывая на фок-мачту. Ему казалось, что он вполне ясно выразил свою мысль жестами, однако Найветт то ли не понял, то ли не хотел действовать, только смотрел пустыми глазами, а потом и вовсе отвел взгляд. Хорнблауэра охватила ярость, а следующая волна, накрывшая его с головой, решила все. Перед лицом такой тупости и апатии можно пренебречь дисциплиной.

Однако матросов, привязанных рядом с ним, тоже расшевелить не удалось. Они нашли временное убежище и не хотели его покидать, а может, не понимали, чего от них требуют. Вой ветра начисто лишал способности соображать, а волны, накатывавшие одна за другой, не давали собраться с мыслями.

Рубить ванты лучше всего топором, но топора не было. У матроса рядом с ним на поясе висел кинжал в ножнах. Хорнблауэр вытащил и проверил клинок — острый. Затем снял ремень с матроса — тот не возражал, лишь тупо смотрел, что происходит, — и надел на себя. И вновь надо было продумывать следующие шаги, мыслить логически в реве ветра, под градом брызг, по пояс в бурлящей воде. Хорнблауэр отрезал от спутавшихся вокруг снастей два куска троса и закрепил оба у себя на поясе, оставив вторые концы свободными. Еще раз глянул на фок-ванты, просчитывая все наперед, поскольку знал, что дальше размышлять будет некогда. Часть фальшборта еще держалась — быть может, благодаря защите наветренных вант. Хорнблауэр прикинул расстояние. Ослабил узлы на тросе, державшем его у мачты. Глянул на Барбару, принуждая себя улыбнуться. Ее мокрые волосы стлались по ветру горизонтально. Он обвязал ее еще одним витком троса, понимая, что больше ничего сделать не может. Это был бедлам, влажный вопящий ад, и в этом аду он должен был действовать рассудочно.

Хорнблауэр выждал момент. В первый раз он ошибся и вынужден был отпрыгнуть назад до того, как его окатило новой волной. Когда она схлынула, он стиснул зубы, вновь выждал момент, сбросил путы, пробежал вверх по круто накренившейся палубе — она вместе с волной впереди защищала его от ветра, который иначе мог бы сбить с ног, — и ухватился за фальшборт. У него еще осталось целых пять секунд на то, чтобы привязать себя к вантам. Затем волна сперва ударила по ногам, затем сорвала руки с фальшборта, так что секунду-две он держался только на линях.

«Красотка Джейн» вновь выровнялась. Несколько бесценных секунд ушло на то, чтобы закрепить темляк кинжала на запястье, но без этого все усилия могли пропасть зря. В следующий миг он уже лихорадочно пилил ванту. Намокший канат казался железным, однако волокна лопались одно за другим. Хорнблауэр поздравил себя с тем, что проверил остроту клинка. Канат был уже наполовину перерезан, когда накатила следующая волна; едва она схлынула, Хорнблауэр вернулся к работе, чувствуя, как натяжение меняется в зависимости от крена. Мелькнула мысль, что лопнувший канат отлетит с опасной силой, но Хорнблауэр рассудил, что, пока вторая ванта держит, этого не случится.

Так и произошло. Ванта просто исчезла из-под рук: ветер унес пятнадцатифутовый канат вверх и теперь, возможно, плескал им, как вымпелом. Хорнблауэр принялся за вторую ванту. Волны накрывали его с головой, и тогда он цеплялся изо всех сил, задыхаясь в зеленой воде, потом судорожно хватал ртом воздух пополам с брызгами и вновь начинал пилить. Нож затупился, но с несколькими вантами уже было покончено, и теперь встала следующая задача: как перебраться к тем, до которых он не мог дотянуться. Однако все решилось само. Новый крен, новая волна — и, еще барахтаясь под водой, он ощутил серию толчков — четыре слабых и один сильный, — передавшихся рукам через корпус судна. Как только вода схлынула, стало ясно, что случилось: четыре оставшиеся ванты лопнули — первая, вторая, третья, четвертая, — а затем переломилась мачта. Оглянувшись, Хорнблауэр увидел ее обломок, торчащий на восемь футов из палубы.

Перемена стала заметна сразу. Следующий бортовой крен перешел в килевой — это ураган, давя на грот-мачту, развернул судно кормой вперед, бушпритом — навстречу ветру, а утрата высокой фок-мачты заметно уменьшила амплитуду качки. Волна, захлестнувшая Хорнблауэра, была несравненно слабее предыдущих. Он мог дышать, мог смотреть вокруг. Он заметил и кое-что еще: фок-мачта теперь тянулась за носом, по-прежнему держась на подветренных вантах. Ураган гнал суденышко кормой вперед, и фок-мачта, словно плавучий якорь, немного сдерживала безумные скачки. А поскольку крепилась она к левому борту, то «Красотка Джейн» развернулась еще немного и теперь встречала волны левой скулой, под самым благоприятным углом: с незначительной боковой качкой и медленной килевой. Даже с полностью затопленным трюмом, она получила теперь шанс уцелеть, и Хорнблауэр не без гордости наблюдал за тем, что сотворил собственными руками.

Он глянул на жалкие кучки людей у грот-мачты, нактоуза и штурвала. Барбару закрывали матросы, и Хорнблауэр запаниковал, что с ней случилась беда. Он начал распутывать лини, чтобы вернуться к ней, и тут, когда мысль о безопасности корабля на мгновение отпустила, с внезапной ясностью пришло воспоминание о сцене в рубке — да так, что Хорнблауэр замер, держась за узел. Барбара поцеловала его и сказала… он точно помнил все, что она сказала. Ее слова хранились в памяти, ожидая хотя бы недолгого затишья. Барбара не просто сказала, что любит его, — она призналась, что не любила никого другого. Хорнблауэр, стоя на палубе тяжело осевшего брига под дикие завывания урагана, внезапно осознал, что старая боль исцелилась и что до конца жизни он уже никогда не будет ревновать к первому мужу Барбары.

Это вернуло его к реальности. Остаток жизни вполне мог измеряться часами. Если он и дотянет до вечера, то умрет к завтрашнему утру. И Барбара тоже. Барбара! Абсурдное чувство, будто все хорошо, возникло на миг и тут же улетучилось, сменившись отчаянием. Пришлось вновь собрать волю в кулак, чтобы вернуть себе власть над измученным телом и мозгом, думать и действовать так, будто нет ни усталости, ни отчаяния. Кинжал по-прежнему болтался на запястье; заметив это, Хорнблауэр ощутил презрение к себе, которое, как обычно, его подхлестнуло. Он убрал кинжал в ножны и приготовился перебежать к грот-мачте.

В первое мгновение казалось, что ветер пронесет его мимо мачты и за борт, но тут корма пошла вверх, и он сумел ухватиться за один из болтающихся тросов. Матросы, привязанные здесь, смотрели апатично; ни один не сделал попытки ему помочь, и только Барбара протянула руку. Ветер все так же раздувал ее волосы. Хорнблауэр втиснулся рядом, затянул узлы, снова взял ее за руку и почувствовал ответное пожатие. Теперь у них осталась одна задача — выжить.

Помимо прочего это означало не думать о жажде. Желтоватый свет померк, сменившись ночной тьмой. Не думать было трудно, и теперь Хорнблауэра терзала мысль, что Барбара испытывает такие же муки. Поделать ничего было нельзя, только стоять и терпеть вместе с ней. Ветер из раскаленного сделался почти прохладным, и Хорнблауэра пробила дрожь. Он повернулся в путах и обнял Барбару, прижал к себе, чтобы согревать своим телом. Всю ночь матрос сбоку заваливался на него, все тяжелее и тяжелее, так что Хорнблауэру приходилось выпускать Барбару из объятий и отталкивать его. На третий или четвертый раз тело безвольно упало от толчка, и стало ясно, что матрос умер. Теперь у мачты сделалось свободнее, и Хорнблауэр помог Барбаре прислониться спиной. Он надеялся, что так ей будет немного легче. У него самого ноги мучительно затекли, все мышцы ныли от усталости, хотелось одного: сдаться, лечь на палубу и умереть, как тот матрос слева. Однако Хорнблауэр держался, не столько ради себя, сколько ради жены, больше из любви, чем из гордости.

Ветер стал не только прохладнее, но и слабее. В те черные ночные часы Хорнблауэр поначалу не допускал надежды, но чем дальше, тем неоспоримее было, что ураган сменился крепким штормом, а чуть позже осталось только признать, что это не более чем брамсельный бриз, при котором хватило бы одного рифа на марселях. Качало по-прежнему сильно: море всегда успокаивается медленнее. «Красотка Джейн» все так же переваливалась с боку на бок и с носа на корму, подпрыгивая вверх и ухая вниз, но волны, которые прокатывали через нее, стали куда ниже. Вода не доходила до пояса, а плескала у колен; Хорнблауэра больше не обдавало брызгами с ног до головы.

И тут он заметил кое-что еще. Ливень! Вода потоками низвергалась с небес. Он поднял лицо и поймал пересохшим ртом несколько драгоценных капель.

— Дождь! — крикнул он Барбаре в ухо и высвободился из ее объятий — довольно грубо, торопясь не потерять ни мгновения.

Затем стянул рубашку, разрывая в клочки, чтобы вытащить из-под тросов, и подставил ее хлещущему во тьме ливню. Рубашка насквозь пропиталась морской водой; Хорнблауэр поочередно то выжимал ее, то вновь расправлял под дождем. Наконец он выдавил немного воды себе в рот: все еще соленая. Через некоторое время попробовал вновь, отчаянно желая, чтобы ливень не ослабевал, а пелена брызг стала чуть менее плотной. Воду, выжатую из рубашки, уже можно было считать пресной. Он прижал мокрую ткань к лицу Барбары и прохрипел ей в ухо: «Пей!»

Она подняла руки, схватила рубашку и принялась высасывать из ткани бесценную влагу. Хорнблауэра трясло от желания поторопить жену, пока ливень не перестал; в темноте она не могла знать, что он ждет своей очереди. Наконец Барбара вернула рубашку, и Хорнблауэр дрожащими руками расправил ткань под дождем. И вот долгожданные мгновения настали. Он пил, запрокинув голову, полубезумный от счастья, выжимал рубашку и жадно вбирал глоток за глотком.

Надежда и силы вернулись вместе — полпинты воды изменили все. Хорнблауэр поднял рубашку над головой, чтобы вновь намочить и вернуть Барбаре, а когда та напилась, повторил то же для себя. Только выжав ткань до конца, он внезапно понял, что дождь перестал, и пожалел, что не сберег ее на будущее. Впрочем, укорять себя не стоило: вода бы все равно вытекла, а та, что осталась, из-за брызг в воздухе через несколько минут сделалась бы негодной для питья.

Теперь он соображал лучше и трезво решил, что ветер быстро стихает. На это указывал и ливень, который часто следует за пронесшимся ураганом. А небо над правой раковиной приобрело легчайший розовый оттенок — то была не зловещая желтизна урагана, а заря нового дня. Хорнблауэр нащупал узлы, державшие его у мачты, постепенно распутал их и сделал шаг. Тут суденышко накренилось, и он с плеском рухнул в воду, по-прежнему заливавшую палубу. Блаженством было сидеть так, просто сидеть, сгибая и разгибая колени, чувствуя, как жизнь возвращается к занемевшим ногам; он был бы на небе, на седьмом небе, если бы мог уронить голову и заснуть.

Однако именно этого делать было нельзя. Сонливость и телесное утомление надо стоически терпеть, покуда остается шанс выжить. Хорнблауэр встал и на ватных ногах подошел к мачте. Он освободил Барбару, чтобы та смогла наконец сесть, помог ей прислониться спиной к мачте и вновь затянул линь. Так она сможет спать. Барбара настолько устала, что не заметила трупа в ярде от себя. Хорнблауэр перерезал линь, держащий мертвеца, и, когда палуба накренилась, оттащил того в сторону, прежде чем вернуться к трем живым. Они уже распутывали узлы; и когда Хорнблауэр подошел, чтобы помочь, сперва один, затем второй хрипло попросили пить.

Они разевали рот беспомощно, как птенцы. Хорнблауэр понял, что ни один из них не догадался в ливень намочить рубашку; наверняка они ловили капли открытым ртом, но так не напьешься. Он глянул на горизонт и увидел один или два дождевых шквала, однако никто не мог предсказать, пройдут ли они над «Красоткой Джейн».

— Придется вам подождать, ребята.

Он прошел на корму к штурвалу и нактоузу. Найветт висел на стропах, мертвый. Хорнблауэр отметил этот факт; кратким реквиемом капитану стала мысль, что если тот вчера вечером был при смерти, это отчасти извиняет его бездействие. Еще один труп лежал на палубе под ногами у шестерых живых. Из команды в шестнадцать человек уцелели девять. Четверо исчезли без следа: надо думать, их смыло за борт. Хорнблауэр узнал среди выживших второго помощника и стюарда — все они, даже помощник, так же хрипло и жалобно просили пить. Он дал им тот же суровый ответ и добавил:

— Выбросьте мертвецов в море.

Теперь надо было разобраться, в каком положении все выжившие. Хорнблауэр прошел на корму и глянул вниз. Насколько можно было судить при таких волнах, надводного борта у брига оставалось фута три. При каждом крене под ногами ощущались глухие толчки — это означало, что вода переливается из одного конца судна в другой и всплывший груз ударяет в доски. Ветер дул с северо-востока — пассат вновь вступил в свои права, — однако Хорнблауэр нутром чуял, что барометр быстро растет. Где-то под ветром — может быть, в пятидесяти милях, может быть, в ста, может быть, в двухстах — лежали Антильские острова. Никто не мог сказать, в каком направлении и как далеко ураган забросил «Красотку Джейн». Хорнблауэр заключил, что шанс спастись у них есть — или появится, если решить проблему питьевой воды.

Он повернулся к своей пошатывающейся команде:

— Откройте люки. Мистер помощник, где бочки с водой?

— В средней части трюма. — При мысли о воде помощник облизал пересохшие губы. — За грота-люком.

— Давайте проверим, — сказал Хорнблауэр.

Бочка, способная удержать в себе пресную воду, теоретически не должна пропускать внутрь морскую, но в действительности все они немного текут, и даже малое количество соленой воды, попавшее в пресную, делает ее непригодной для питья. А за две ночи и день такой качки все бочонки в трюме наверняка лопнули.

— Надежда невелика, — предупредил он, чтобы не возбуждать чрезмерных ожиданий, затем вновь глянул на небо — не приближается ли дождевой шквал.

Сразу под люком обнаружились мешки с койрой, которые немного смещались при каждом движении корабля. Когда в трюм залилась вода, груз всплыл, — собственно, благодаря его давлению на палубу «Красотка Джейн» и не затонула. Чудо, что она не переломилась пополам. О том, чтобы сунуться вниз, не могло быть и речи — это была верная смерть. Матросы у люка обреченно застонали.

Однако Хорнблауэру уже пришла в голову новая мысль. Он повернулся к стюарду:

— В кают-компании подавали зеленые кокосы. Они еще остались?

— Да, сэр. Четыре или пять дюжин. — От жажды, от усталости, от волнения стюард едва ворочал языком.

— В лазарете?

— Да, сэр.

— В мешке?

— Да.

— Пошли, — сказал Хорнблауэр.

Кокосы плавают не хуже койры, и они прочнее любой бочки.

Они открыли ахтерлюк и заглянули в плещущую внизу воду. Здесь мешков не было; переборки выстояли. Расстояние до воды соответствовало трехфутовому надводному борту «Красотки Джейн». На поверхности плавали мелкие обломки, среди них — деревянный ковшик. И тут показалось что-то круглое — кокос! Очевидно, мешок был не завязан. Досадно. Хорнблауэр нагнулся и выудил орех. Десяток рук сразу потянулись к нему, из глоток разом вырвался хриплый крик, и Хорнблауэр понял, что надо сохранять порядок.

— Ни с места!

Матросы продолжали наступать, и он вытащил кинжал:

— Ни с места! Я убью первого, кто ко мне приблизится! — Он знал, что скалится, словно дикий зверь, и что один против девяти не выстоит. — Послушайте. Нам надо их растянуть. Будем делить честно. Ну-ка, сколько еще вы сможете найти?

Трудно сказать, что подействовало больше — сила его личности или остатки здравого смысла, — но матросы отступили. Вскоре трое уже стояли на коленях у люка, остальные, нагнувшись, смотрели им через плечо.

— Вот еще один! — прохрипел кто-то.

— Давайте сюда, — приказал Хорнблауэр.

Ему подчинились без звука. На воде уже показался второй орех, затем третий. Кучка у ног Хорнблауэра росла — десять, пятнадцать, двадцать, двадцать три… Больше пока не было.

— Если повезет, выловим еще. — Хорнблауэр глянул на матросов, на Барбару у основания грот-мачты. — Нас одиннадцать. Сегодня по половинке каждому. Завтра столько же. А я сегодня обойдусь без своей доли.

Никто не оспорил его решения, возможно, просто оттого, что все торопились утолить жажду. С первого кокоса срезали верхушку — бережно, чтобы не потерять ни единой капли, — и первый счастливец припал к нему губами. О том, чтобы выпить больше половины, не могло быть и речи: тот, чья очередь была вторая, после каждого глотка выхватывал орех и проверял уровень жидкости, да и все остальные следили внимательно. Их трясло от нетерпения, однако Хорнблауэр не дал им разделить остальные орехи самим, опасаясь драки. Когда матросы закончили пить, он отнес половину кокоса Барбаре и ласково тронул ее за плечо. Она очнулась от тяжелой дремоты и заморгала.

— Пей, милая.

Барбара жадно выпила несколько глотков и отняла орех от губ:

— Ты уже пил?

— Да, милая, — уверенно соврал Хорнблауэр.

Когда он вернулся к матросам, те выскребали из орехов кокосовую мякоть.

— Не повредите скорлупки. Они понадобятся, когда налетит дождевой шквал. А запас кокосов мы поручим ее милости. Ей можно доверять.

И вновь они подчинились беспрекословно.

— Пока вас не было, сэр, мы выловили еще два, — сообщил один из матросов.

Хорнблауэр заглянул в люк на усеянную мусором воду. Ему пришла в голову еще одна мысль, и он вновь повернулся к стюарду:

— Ее милость взяла на борт ящик с едой в жестяных коробках. Его поставили где-то на корме. Вы знаете где?

— Под штуртросами, сэр.

— Хм.

Тут бриг сильно качнуло, так что из ахтерлюка выплеснулся фонтан брызг. И все же Хорнблауэр понимал, что добраться до припасов можно. Сильный человек, способный долго находиться под водой, сумеет отыскать и вскрыть ящик, хотя дело это и опасное.

— Если мы достанем коробки, у нас будет кое-что получше кокосовой мякоти.

— Давайте я спущусь, сэр, — вызвался молодой матрос, и Хорнблауэр почувствовал огромное облечение. Лезть в залитый водой трюм ему хотелось меньше всего.

— Молодец. Обвяжись линем, прежде чем спускаться, тогда, если что, мы тебя вытащим.

Матросы приступили к приготовлениям, когда Хорнблауэр их остановил:

— Погодите!

К ним приближался дождевой шквал. Он был примерно в миле на ветре — огромный, четко очерченный водяной столп; туча над ним была ниже, а море, где на него падал дождь, отличалось немного другим серым оттенком. Шквал шел прямо на них… нет, не совсем. Матросы разразились градом проклятий.

— Он заденет нас краем, клянусь Богом! — воскликнул помощник.

— Когда он подойдет, не зевайте, — сказал Хорнблауэр.

Три долгие минуты они ждали. В кабельтове от брига шквал как будто остановился, хотя все чувствовали, что ветер сделался свежее. Хорнблауэр подбежал к Барбаре.

— Дождь, — сказал он.

Барбара повернулась лицом к мачте, наклонилась и через несколько мгновений вытащила из-под платья нижнюю юбку, затем, как могла, отжала ткань, мокрую от морской воды. Вот упали первые капли дождя, и тут же хлынуло потоком. Десять рубах и одну юбку подставляли под ливень, выкручивали, подставляли и снова выкручивали, покуда льющаяся из них вода не стала пресной на вкус. Все пили как безумные. Минуты через две Хорнблауэр крикнул, что надо наполнить кокосы, и нескольким матросам даже хватило ответственности выжать рубахи в скорлупу, прежде чем вернуться к вакханалии питья. Однако дождь слабел, и скоро шквал был уже за раковиной, столь же недостижимый для них, как если бы умчал в пустыню Сахара. Впрочем, матросы помоложе уже смеялись и шутили, отбросив тревоги и апатию. Никто на борту, за исключением Хорнблауэра, не подумал, что это может быть последний дождевой шквал. Надо было действовать немедленно, хотя мышцы ныли, а в голове мутилось от усталости.

Хорнблауэр оборвал глупый смех матросов и повернулся к пареньку, который вызвался спуститься за ящиком:

— Пусть держат концы линя двое, и лучше, если одним из них будет стюард. Мистер помощник, идемте со мною на бак. Надо как можно скорей поднять паруса.

Так началось плаванье, которому предстояло войти в легенду. Пережитый ими ураган в отличие от множества безымянных остался в истории как ураган Хорнблауэра; его запомнили не столько из-за происшествия с «Красоткой Джейн», сколько из-за огромного ущерба, причиненного в других местах. Хорнблауэр не считал, что само плавание было чем-то особенно примечательно, хотя они и проделали этот путь на полузатопленном остове, удерживаемом мешками с койрой. Вся задача состояла в том, чтобы держать бриг по ветру. Запасной утлегарь (только он из всех запасных реев и уцелел в бурю) закрепили на обломке фок-мачты; мешки из-под койры пошли на паруса. Растянутые на временной фок-мачте, они позволили «Красотке Джейн» ползти на фордевинд со скоростью миля в час, а чуть позже матросы под руководством Хорнблауэра сумели поднять импровизированные паруса на грот-мачте, и бриг побежал чуть резвее.

Навигационных инструментов не осталось — даже компас сорвало с подвеса, — и в первые два дня Хорнблауэр знал только, что они движутся под ветер в сторону Антильских островов. Третий день выдался ясным; только начало светать, как дозорный на грот-мачте заметил впереди бледную синеватую полоску. То была земля: высокие горы Сан-Доминго далеко впереди или холмы Пуэрто-Рико гораздо ближе — никто не мог сказать точно; и даже когда встало солнце, определенности не прибавилось. Все мучились жаждой, консервированную говядину из спасенных запасов, которую Хорнблауэр строго делил на всех, ели без аппетита.

В ту ночь они спали на подстилке из койры на палубе, которую и теперь по временам захлестывали волны. К утру берег стал ближе, и в его очертаниях вроде бы угадывался Пуэрто-Рико. В полдень увидели рыбачье суденышко. Оно сразу взяло курс на странный остов, идущий к острову. Рыбаки-мулаты в изумлении таращились на машущих им изможденных людей. Хорнблауэр, превозмогая отупение, вызванное усталостью, голодом и жаждой, выудил из памяти испанские слова. На рыбачьем суденышке отыскался бочонок воды и кувшин вареного гороха; довершила пиршество жестянка консервированной говядины. Барбара, хоть и не знала испанского, уловила во взволнованном разговоре знакомое слово.

— Пуэрто-Рико? — спросила она.

— Да, дорогая, — ответил Хорнблауэр. — Ничего удивительного. И для нас это куда более удачно, чем Сан-Доминго. Вспомнить бы, как зовут здешнего генерал-губернатора — мне довелось с ним встречаться по поводу «Эстрельи дель Сур». Маркиз де… де… Милая, может быть, ты ляжешь и закроешь глаза? Ты без сил.

Его вновь ужаснули ее бледность и запавшие щеки.

— Спасибо, дорогой, я чувствую себя вполне неплохо, — промолвила она, хотя усилие в голосе и опровергало сказанное.

Хорнблауэр в который раз восхитился твердостью ее духа.

В обсуждении, как быть дальше, второй помощник впервые выказал некое подобие мужества. Можно было бросить полузатопленный остов и добраться до Пуэрто-Рико на рыбачьем суденышке, однако помощник отказался. Он знал законы о потерпевших крушение судах, а жалкие останки «Красотки Джейн» и уж тем более ее груз по-прежнему стоили денег. Помощник сказал, что сам приведет «Красотку Джейн» в порт, а до тех пор останется на судне.

Перед Хорнблауэром встал выбор, какого он не знал за все годы службы. Оставить судно представлялось почти дезертирством; с другой стороны, надо было подумать о Барбаре. В первое мгновение он подумал, что не бросит своих людей, но тут же напомнил себе, что они вовсе не его люди.

— Вы всего лишь пассажир, милорд, — сказал помощник; теперь, когда они почти вернулись к цивилизации, само собой вернулось и обращение «милорд».

— Верно, — согласился Хорнблауэр. Он просто не мог обречь Барбару на еще одну такую ночь.

Так они вошли на рыбачьем суденышке в Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико — через два года после того, как Хорнблауэр посетил этот порт при совершенно иных обстоятельствах. Естественно, что их прибытие наделало много шума. Гонцы поскакали в Форталеса, и всего через несколько минут на пристани появился человек, которого Хорнблауэр, несмотря на резь в глазах, узнал: худой, высокий, с тонкими усиками.

— Мендес-Кастильо, — сказал он, избавляя Хорнблауэра от необходимости вспоминать имя. — Мне весьма прискорбно видеть ваши превосходительства в столь бедственном состоянии, но возможность приветствовать вас в Пуэрто-Рико наполняет меня радостью.

Даже нынешние обстоятельства не позволяли обойтись без такого рода формальностей.

— Барбара, дорогая, позволь представить тебе сеньора… майора Мендеса-Кастильо, адъютанта его превосходительства генерал-губернатора. — Хорнблауэр перешел на испанский. — Моя супруга, la baronesa Хорнблауэр.

Мендес-Кастильо низко поклонился, пытаясь на глаз определить, насколько утомлены гости, затем принял очень важное решение.

— Если ваши превосходительства согласны, я бы посоветовал отложить официальную встречу с его превосходительством до тех пор, когда ваши превосходительства будут более к ней готовы.

— Мы согласны, — ответил Хорнблауэр. Он уже собрался с горячностью выпалить, что Барбара нуждается в заботе и отдыхе, но Мендес-Кастильо, уладив вопросы этикета, сделался чрезвычайно предупредителен.

— Тогда, если ваши превосходительства возьмут на себя труд сесть в мою шлюпку, я буду иметь удовольствие препроводить вас во дворец Санта-Каталина. Его превосходительство примет вас неофициально, и ваши превосходительства смогут отдохнуть от тех ужасных бедствий, которые, как я понимаю, выпали на вашу долю. Прошу сюда, ваши превосходительства.

— Одну минуточку, если позволите, сеньор. Люди на бриге. Им нужна вода и провиант. Возможно, помощь.

— Я отдам распоряжение отправить им все нужное.

— Спасибо.

Они сели в шлюпку и совершили небольшое путешествие через бухту. Несмотря на смертельную усталость, Хорнблауэр приметил, что каждое рыбачье и каботажное суденышко торопливо выходит в море, очевидно надеясь чем-нибудь поживиться на «Красотке Джейн»; второй помощник поступил разумно, когда не стал ее бросать. Впрочем, Хорнблауэру было уже все равно. Он обнял приникшую к нему Барбару. Шлюпка по узкому каналу подошла ко дворцу, где ждали заботливые слуги. Генерал-губернатор с женой, красивой темноволосой женщиной, которая немедля взяла Барбару под свою опеку. Большие прохладные комнаты, еще и еще слуги, мгновенно исполняющие любой приказ генерал-губернатора. Лакеи, горничные, камердинеры.

— Это Мануэль, мой старший лакей. Любой приказ, отданный ему вашим превосходительством, будет исполнен как мой собственный. За моим врачом уже послали, и он скоро прибудет. Сейчас мы с супругой удалимся, пожелав вам скорейшего выздоровления, и дадим вашим превосходительствам отдохнуть.

Толпа быстро поредела. Еще несколько минут Хорнблауэру пришлось напрягать ум, поскольку вбежал врач, принялся щупать им пульс и смотреть язык. Он достал ящичек с ланцетами и приготовился пустить Барбаре кровь. Хорнблауэр с большим трудом его остановил и с неменьшим трудом убедил, что пиявок ей ставить тоже не надо. Он не верил, что кровопускание излечит ее бесчисленные ушибы и ссадины. Наконец врача удалось выпроводить; Хорнблауэр про себя решил, что они с Барбарой не станут принимать ни одно из тех лекарств, которые врач пообещал прислать. Горничные ждали, чтобы помочь Барбаре снять изодранное и грязное платье.

— Сможешь ли ты уснуть, дорогая? Попросить ли для тебя что-нибудь еще?

— Да, я усну, дорогой. — Улыбка на усталом лице Барбары сменилась озорной, совсем не аристократической ухмылкой. — А поскольку здесь никто, кроме нас, не знает английского, я скажу, что я люблю тебя, милый. Я люблю тебя, люблю сильнее, чем могу выразить словами.

Он поцеловал ее, не обращая внимания на слуг, и вышел в соседнюю комнату, где ждали камердинеры. Его тело было исполосовано багровыми рубцами от тросов, которыми он привязал себя к мачте. Они саднили от прикосновения губки с теплой водой, и Хорнблауэр знал, что нежное тело Барбары покрыто такими же кровавыми рубцами. Однако Барбара жива. Она скоро оправится. И она сказала, что любит его. И… и не только это. Ее слова в рубке исцелили душевную рану, куда более глубокую и мучительную, чем эти кровоточащие следы. Счастливым человеком он облачился в шелковую ночную рубаху со сложной геральдической вышивкой, которую подал ему лакей, и улегся в роскошную постель. Поначалу он спал глубоким сном без сновидений, но еще до зари проснулся от угрызений совести и с первым светом вышел на балкон посмотреть, как «Красотка Джейн» в окружении десятка мелких суденышек медленно вползает в гавань. Его злило, что он не на борту. Потом Хорнблауэр вспомнил про жену, спящую в соседней комнате, и успокоился.

Часом позже он, в халате, сидел в кресле-качалке напротив Барбары на том же самом балконе, большом и тенистом, с видом на море. Они ели сладкие булочки и пили шоколад.

— Хорошо чувствовать себя живым, — сказал Хорнблауэр, и это был не просто избитый оборот.

— Хорошо быть с тобой, — ответила Барбара.

— «Красотка Джейн» утром благополучно вошла в порт.

— Я смотрела на нее в окно.

Слуга объявил о приходе Мендеса-Кастильо. Вероятно, тому сообщили, что гости его превосходительства пробудились и завтракают. Он осведомился о самочувствии их превосходительств и, выслушав заверения, что они быстро идут на поправку, сообщил, что депеши о последних событиях будут немедленно отосланы на Ямайку.

— Весьма любезно со стороны его превосходительства. А теперь насчет команды «Красотки Джейн». О ней позаботились?

— Людей отправили в военный госпиталь. Судно охраняют.

— Прекрасно, — сказал Хорнблауэр, а про себя подумал, что и эта тревога осталась позади.

Теперь можно было просто лениться. Правда, пришлось вынести еще один визит врача, который снова сосчитал им пульс, велел показать язык и, выслушав горячие благодарности за непопробованные лекарства, удалился. В два часа с большими церемониями подали роскошный обед, к которому оба едва притронулись. Затем сиеста и ужин, которые они съели уже с аппетитом, и мирный ночной сон.

На следующий день дел было больше — пришлось заняться одеждой. Супруга губернатора прислала Барбаре своих швей, и Хорнблауэр получил всю необходимую разминку для ума, переводя разговор о предметах, названия которых не знал. Портной его превосходительства крайне огорчился, узнав, что не надо шить полный парадный мундир британского главнокомандующего; офицеру на половинном жалованье, не ждущему нового назначения, такая роскошь ни к чему.

Как только ушли портные, явилась депутация с «Красотки Джейн»: второй помощник и два матроса.

— Мы пришли спросить про здоровье вашей милости и ее милости, — сказал помощник.

— Как вы видите, и я, и ее милость совершенно оправились. А вы? О вас хорошо заботятся?

— Очень хорошо, спасибо.

— Вы теперь шкипер «Красотки Джейн», — заметил Хорнблауэр.

— Да, милорд.

Мало кому в качестве первого судна доставался полузатопленный остов.

— Что вы будете с нею делать?

— Сегодня попробуем ее вытащить, милорд. Может, удастся залатать. Да только, боюсь, с нее содрало всю медную обшивку.

— Да, вероятно.

— Думаю продать здесь — за сколько дадут — остов и груз, — сообщил помощник с горечью, естественной в устах человека, который только что получил свое первое судно и должен с ним сразу расстаться.

— Желаю удачи.

— Спасибо, милорд. — Помощник немного замялся. — И я должен поблагодарить вашу милость за все, что вы сделали.

— Все то немногое я сделал ради себя и ее милости, — ответил Хорнблауэр.

Ему удалось произнести это с улыбкой; в здешней блаженной праздности воспоминания о реве ветра и волнах, заливающих палубу, утратили болезненную остроту. Двое матросов ухмыльнулись в ответ. Посреди вице-королевского дворца трудно было вспомнить, как он с кинжалом в руках, по-звериному скаля зубы, защищал от них один-единственный кокос. Разговор закончился улыбками и добрыми пожеланиями, и они с Барбарой вновь погрузились в упоительную лень.

Портные и швеи, видимо, работали не покладая рук, потому что первые наряды принесли уже на следующее утро.

— Мой испанский гранд! — воскликнула Барбара, глядя на своего мужа, одетого по пуэрто-риканской моде.

— Моя очаровательная сеньора, — с поклоном ответил Хорнблауэр. На Барбаре была мантилья и гребень.

— По счастью, пуэрто-риканские дамы не затягиваются в корсеты, — сказала Барбара. — Я бы сейчас такого не выдержала.

Редчайший случай, когда она позволила себе намекнуть на свои ушибы и ссадины. Барбара была воспитана в спартанском духе, не дозволявшем признавать телесные слабости. Даже сейчас, делая шутливый реверанс, она не выдала мучений, которые причинило это движение; Хорнблауэр мог о них только догадываться.

— Что ответить Мендесу-Кастильо, когда он сегодня вновь осведомится о нашем здоровье? — спросил он.

— Полагаю, дорогой, мы уже в силах выдержать прием у их превосходительств, — ответила Барбара.

В маленьком Пуэрто-Рико сохранялась вся помпезная пышность испанского двора. Генерал-губернатор представлял на острове монарха, в чьих жилах текла кровь Бурбонов и Габсбургов, Изабеллы и Фердинанда, а потому был окружен теми же ритуалами, дабы никто не поставил под сомнение сакральную власть его господина. Хорнблауэр и не подозревал (пока это не стало ясно из нового разговора с Мендесом-Кастильо), какое снисхождение оказали их превосходительства двум жертвам кораблекрушения, посетив их частным образом. Теперь, перед официальным приемом, следовало сделать вид, будто этого эпизода вообще не было.

Забавно было слышать, как Мендес-Кастильо извиняется и нервничает, пытаясь объяснить, что Хорнблауэру не следует рассчитывать на те почести, которыми сопровождался его первый визит. Тогда он был главнокомандующий и прибыл на остров как представитель своей страны, теперь — офицер на половинном жалованье, гость почетный (поспешил добавить Мендес-Кастильо), но неофициальный. Постепенно до Хорнблауэра дошло, что адъютант ждет вспышки негодования при известии, что на сей раз его встретят соло на трубе, а не полным оркестром и что почетного караула не будет, а просто часовые отдадут ему честь. Он совершенно искренне ответил, что это безразлично, чем невольно укрепил свою репутацию умного и тактичного дипломата, — пылкость его слов сочли мастерским приемом, скрывающим истинные чувства.

Итак, Хорнблауэра и Барбару тихонько вывели из дворца через потерну, усадили в шлюпку и тем же каналом доставили к пристани. Отсюда они торжественно, под руку вошли через главные ворота. Часовые по обе стороны взяли на караул, Хорнблауэр в ответ снял шляпу. Во дворе их приветствовали обещанной фанфарой, и даже немузыкальное ухо Хорнблауэра уловило, что исполнение безупречно. Невозможно было поверить, что трубачу хватает дыхания на такой долгий звук; чередование пронзительных и протяжных звуков выдавало виртуоза. Еще двое часовых у основания лестницы отдали честь. Трубач стоял выше, сбоку от входа. Он поднял инструмент к губам и начал следующую фанфару; Хорнблауэр вновь обнажил голову и повел Барбару по ступеням. Музыка гремела; она была настолько поразительна, что он невольно покосился на трубача. Покосился — и тут же глянул снова. Пудреный парик с косичкой, сверкающая ливрея — что в этой фигуре задержало его взгляд? Барбара напряглась всем телом — Хорнблауэр почувствовал это по ее руке на своем локте — и споткнулась. Музыкант отнял трубу от губ. Это был Хаднатт. Хорнблауэр от изумления чуть не выронил шляпу.

Однако к этому времени они уже переступили через порог и должны были продолжать путь степенно, чтобы не нарушить торжественности церемониала. Мажордом объявил их имена. За аллеей из алебард стояли два кресла, обрамленные полукругом мундиров и придворных платьев. В прошлый визит генерал-губернатор сделал ему навстречу семь шагов, но сегодня Хорнблауэр и Барбара присутствовали здесь как частные лица, поэтому на сей раз их превосходительства сидели. В точном соответствии с указаниями Мендеса-Кастильо Хорнблауэр поклонился генерал-губернатору (которому был представлен ранее). Затем генерал-губернаторской чете представили Барбару, и та сделала два реверанса, после чего Хорнблауэра представили ее превосходительству, и он отвесил еще поклон.

— Большая радость — вновь приветствовать лорда Хорнблауэра, — сказал его превосходительство.

— И неменьшая радость — свести знакомство с леди Хорнблауэр, — добавила ее превосходительство.

Хорнблауэр сделал вид, будто советуется с женой, и ответил от имени их обоих:

— Моя супруга и я глубоко ценим оказанную нам честь.

— Нам чрезвычайно приятно видеть вас у себя в гостях, — сказал его превосходительство тоном, означавшим, что разговор окончен. Хорнблауэр вновь поклонился дважды, Барбара сделала еще два реверанса, и оба двинулись наискосок, чтобы не поворачиваться к их превосходительствам спиной. Мендес-Кастильо тут же подскочил, чтобы представить их остальным гостям, однако Хорнблауэр должен был прежде излить Барбаре свое изумление.

— Ты видела трубача, дорогая? — спросил он.

— Да, — ответила Барбара без всякого выражения. — Это Хаднатт.

— Поразительно, — продолжал Хорнблауэр. — Невероятно. Я бы никогда не подумал, что он на такое способен. Разобрать крышу тюрьмы, перелезть через частокол, добраться от Ямайки до Пуэрто-Рико… удивительно.

— Да, — сказала Барбара.

Хорнблауэр повернулся к Мендесу-Кастильо:

— Ваш… ваш тромпетеро… — Он не был уверен, что правильно вспомнил слово, поэтому поднес руку ко рту, изображая, что играет на трубе.

— Вам понравилось его исполнение? — спросил Мендес-Кастильо.

— Чрезвычайно. Кто он?

— Лучший трубач в оркестре его превосходительства.

Хорнблауэр пристально взглянул на испанца, но тот хранил дипломатическую невозмутимость.

— Ваш соотечественник, сударь? — настаивал Хорнблауэр.

Мендес-Кастильо развел руками и поднял плечи:

— Зачем мне занимать им свои мысли? Да и в любом случае музыка не знает границ.

— Да, наверное, — ответил Хорнблауэр. — Границы в наше время зыбки. Например, сеньор, я не припомню, существует ли между нашими государствами соглашение о выдаче дезертиров?

— Удивительное совпадение! — воскликнул Мендес-Кастильо. — Всего несколько дней назад я изучил этот самый вопрос — из праздного любопытства, уверяю вас, милорд. И я обнаружил, что такого соглашения нет. Было много случаев, когда дезертиров возвращали в качестве жеста доброй воли. Но увы, милорд, его превосходительство изменил свой взгляд на данный вопрос после того, как некое судно — «Эстрелья дель Сур», которое вы, возможно, помните, — было захвачено на выходе из этой самой гавани при обстоятельствах, которые его превосходительство нашел крайне досадными.

Это было произнесено без тени злорадства, словно замечание о погоде.

— Теперь я еще больше ценю доброту и гостеприимство его превосходительства, — сказал Хорнблауэр, стараясь не выдать чувств человека, который только что подорвался на собственной петарде.

— Я передам ваши слова его превосходительству, — ответил Мендес-Кастильо. — А сейчас многие гости желали бы познакомиться с милордом и ее милостью.

Ближе к концу вечера тот же Мендес-Кастильо подошел с сообщением от ее превосходительства: маркиза просит сказать, что понимает, насколько Барбара устала (учитывая, что она не до конца оправилась от пережитого в море), а посему, если милорд и ее милость решат удалиться неофициально, их превосходительства их поймут. Хорнблауэр и Барбара поблагодарили, и Мендес-Кастильо провел их через незаметную дверь в дальнем конце зала на лестницу, ведущую в гостевые покои. Тут ждала приставленная к Барбаре служанка.

— Попроси горничную выйти, — сказала Барбара. — Я обойдусь без нее.

Это было произнесено без всякого выражения, и Хорнблауэр испугался, что утомление сегодняшнего вечера оказалось для нее чрезмерным. Однако просьбу выполнил.

— Я могу помочь тебе, дорогая? — спросил он, когда горничная вышла.

— Ты можешь остаться и поговорить со мной, если хочешь.

— Конечно, с радостью, — ответил Хорнблауэр. Все было немного странно, и он попытался найти тему для разговора, чтобы немного разрядить напряжение. — Я до сих пор не могу поверить насчет Хаднатта.

— Насчет Хаднатта я и собиралась поговорить. — Голос Барбары звучал почти резко. Она стояла даже прямее обычного и смотрела на Хорнблауэра взглядом солдата, застывшего по стойке смирно в ожидании смертного приговора.

— В чем дело, дорогая?

— Ты меня возненавидишь.

— Нет! Никогда!

— Ты еще не знаешь, что я тебе скажу.

— Что бы ты ни сказала…

— Не говори так! Прежде выслушай. Хаднатта освободила я. Я устроила ему побег.

Ее слова были как внезапная раздвоенная молния. Или как если бы в полный штиль грот-марса-рей внезапно сорвался с мачты.

— Дорогая, — сказал Хорнблауэр, не веря своим ушам. — Ты устала. Может, тебе лучше…

— Ты думаешь, я сошла с ума? — Она по-прежнему говорила таким голосом, какого Хорнблауэр прежде от нее не слышал; вместе с последними словами вырвался горький смешок. — Могла бы сойти за сумасшедшую, потому что это конец моего счастья.

— Милая… — начал Хорнблауэр.

— Ой! — выдохнула Барбара. Этот единственный звук был переполнен нежностью. Она на миг опустила плечи, но тут же выпрямилась снова и отдернула руки, которые уже протянула было к нему. — Пожалуйста, выслушай. Я же тебе сказала. Это я освободила Хаднатта!

Она явно говорила с полной уверенностью в своих словах, и перед Хорнблауэром, который стоял как в столбняке, постепенно забрезжило: все так и есть. Осознание просачивалось в щели его неверия, и каждая новая догадка была как следующая метка уровня воды в прилив.

— Та последняя ночь в Адмиралтейском доме!

— Да.

— Ты вывела его через калитку в сад!

— Да.

— Значит, тебе помогал Эванс. У него есть ключ.

— Да.

— А этот контрабандист… Боннер… тебе помог.

— Ты сказал, что он сомнительная личность. По крайней мере, он согласился на авантюру.

— Но… ищейки же бежали по следу!

— Рубашку Хаднатта протащили до реки на веревке.

— И… и все равно… — Не дожидаясь ответа, он угадал сам. — Те двести фунтов!

— Деньги, которые я у тебя попросила, — ответила Барбара без всякой пощады к себе. Вознаграждение в десять фунтов бесполезно, если кто-то готов потратить на его побег двести.

До Хорнблауэра наконец дошло. Его жена посмеялась над законом. Унизила флот. Она… и тут прилив достиг новой отметки.

— Тебя могли осудить! Отправить на вечное поселение в Австралию!

— Что с того? — выговорила Барбара. — В Австралию! Какая мне разница, если теперь ты знаешь? Если я утратила твою любовь.

— Милая! — Ничего другого он сказать не мог — так чудовищно несправедливы были ее последние слова. Мозг продолжал лихорадочно просчитывать, чем грозит Барбаре эта история. — Боннер… он может тебя шантажировать.

— Он виновен не меньше меня. — Ее голос звучал еще резче прежнего. И тут она невольно улыбнулась, как всегда, когда дивилась непредсказуемости своего мужа. — Ты думаешь только обо мне!

Это было сказано с бесконечной нежностью.

— Конечно, — удивленно ответил Хорнблауэр.

— Но ты должен думать о себе. Я тебя обманула. Предала. Злоупотребила твоей добротой, твоей щедростью…

Улыбка исчезла, из глаз хлынули слезы. Страшно было видеть, как скривились ее черты. Барбара стояла навытяжку, не смея закрыть лицо руками, не давая себе даже такой поблажки. Хорнблауэр обнял бы ее, если бы мог тронуться с места, но от изумления его сковал паралич, который еще усилила новая череда мыслей. Если история выйдет на свет, последствия будут сокрушительны. Половина мира решит, что Хорнблауэр — легендарный Хорнблауэр! — стал соучастником в побеге мелкого преступника. В истину никто не поверит, а если поверит, половина мира посмеется над Хорнблауэром, которого обвела вокруг пальца собственная жена. Перед ним разверзалась зияющая пропасть. Но другая пропасть была страшнее и ближе — горе на лице Барбары.

— Я сказала бы тебе в Англии, — говорила она, ничего не видя за слезами. — Об этом я думала перед ураганом. И тогда, в рубке, я собиралась сказать… после другого. И не успела. Я хотела прежде сказать, что всегда любила только тебя. А надо было начать с этого.

Она не оправдывалась, не молила, она была готова полностью ответить за свою вину. А тогда в рубке она сказала, что всегда любила только его. Изумление, растерянность, опасения — все ушло разом, а с ними и паралич. Осталась одна мысль: во всем мире важна только Барбара. Два шага — и Хорнблауэр привлек ее к себе.

— Милая! Любимая! — проговорил он, поскольку она, не верящая, ослепшая, не отозвалась на его объятия.

И тогда она поняла; и во всем мире не было такого счастья, такой безграничной гармонии. Хорнблауэр поймал себя на том, что улыбается. Он бы рассмеялся — у него была дурная привычка хихикать в критические минуты. Он бы смеялся и смеялся, однако рассудок подсказывал, что сейчас это будет неверно понято. Впрочем, улыбку он сдержать не мог и улыбался, целуя ее мокрые от слез губы.