во весь голос распевал молодой Спендлав за две комнаты от Хорнблауэра в Адмиралтейском доме. С тем же успехом он мог горланить в шаге от него, поскольку все окна были открыты ямайскому соленому бризу.

присоединился к нему Джерард.

— Мои приветствия мистеру Спендлаву и мистеру Джерарду, — рявкнул Хорнблауэр Джайлсу, помогавшему ему одеваться, — и пусть они немедленно прекратят этот кошачий концерт. Повтори — я хочу убедиться, что ты запомнил слово в слово.

— Джентльмены, его милость шлет вам свои приветствия и требует немедленно прекратить кошачий концерт, — дисциплинированно повторил Джайлс.

— Очень хорошо. Беги и скажи.

Джайлс убежал, и Хорнблауэр с удовольствием услышал, как пение резко оборвалось. То, что молодые люди распелись (а еще больше тот непростительный факт, что они забыли о присутствии адмирала), свидетельствовало об их приподнятом настроении — вполне естественном, поскольку они переодевались к балу. Однако это не оправдание, ведь они отлично знают, что их главнокомандующий не выносит пения, и должны были догадаться, что сегодня он особенно раздражителен из-за этого самого бала, на котором целый вечер его будет терзать музыка: вязко-приторные и в то же время царапающие звуки. Мистер Хаф, надо думать, навел справки о вкусах своего главного гостя, так что будет карточный стол или два, но от мерзкого пиликанья не спрячешься и в ломберной комнате… Предстоящий бал не вызывал у Хорнблауэра той радости, что у его секретаря и флаг-адъютанта.

Хорнблауэр завязал галстук и тщательно поправил, добиваясь идеальной симметрии. Джайлс подал ему черный фрак. Хорнблауэр обозрел результат в зеркале при свете канделябров по обеим сторонам рамы. По меньшей мере, сносно, сказал он себе. Ширящееся поветрие, согласно которому офицеры ездят на приемы в штатском (следствие мирного времени), можно только одобрить, как и моду на черные фраки. Этот ему выбирала Барбара, она же сидела на примерках, когда портной подгонял наряд по фигуре. Покрой безупречен, решил Хорнблауэр, поворачиваясь перед зеркалом, а черное с белым ему идет. «Только джентльмены могут носить черное и белое», — сказала Барбара, и это было очень приятно.

Джайлс подал цилиндр, и Хорнблауэр изучил в зеркале добавочное впечатление, затем взял перчатки, вспомнил снять цилиндр и прошел через распахнутую Джайлсом дверь в коридор, где ждали Спендлав и Джерард.

— От имени Спендлава и моего прошу извинить нас за пение, милорд, — произнес Джерард.

Хорнблауэр удержался от резкого замечания — возможно, из-за умиротворяющего действия фрака.

— Что сказала бы мисс Люси, Спендлав, если бы услышала, как вы поете о француженках?

Спендлав широко улыбнулся в ответ — у него это выходило очень обаятельно.

— Я должен просить вашу милость еще об одном снисхождении: не рассказывайте ей.

— Не расскажу — при условии, что вы впредь будете хорошо себя вести.

Перед Адмиралтейским домом ждал открытый экипаж и стояли четверо матросов с фонарями, хотя от ламп над парадным входом и без них было довольно светло. Хорнблауэр забрался в экипаж и сел. Этикет на суше иной, чем на море; спуск в шлюпку сопровождал бы свист боцманских дудок, и Хорнблауэру его недоставало. В карету старший офицер залезает первым, так что, когда он сел, Спендлаву и Джерарду пришлось обойти экипаж и открыть другую дверь. Джерард разместился рядом с адмиралом, Спендлав — напротив них, спиной к лошадям. Экипаж проехал между фонарями в арке в чернильно-черную ямайскую ночь. Хорнблауэр вдохнул теплый тропический воздух и нехотя признал про себя, что ехать на бал — не такое уж тяжкое испытание.

— Вы никак нацелились на выгодную партию, Спендлав? — спросил он. — Насколько я понимаю, мисс Люси унаследует все. Однако на вашем месте я, прежде чем делать предложение, узнал бы, нет ли племянников с отцовской стороны.

— Выгодная партия, возможно, не помешала бы, милорд, — ответил из темноты голос Спендлава, — однако я должен сказать вам, что в делах сердечных я обречен на проигрыш с рождения… или, по крайней мере, с крестин.

— С крестин? — озадаченно переспросил Хорнблауэр.

— Да, милорд. Возможно, вы помните мое имя?

— Эразмус.

— Именно так, милорд. Его нельзя сократить до ласкового домашнего. Может ли женщина влюбиться в человека по имени Эразмус? Неужели хоть одна из них заставит себя прошептать: «Раззи, милый»?

— Допускаю, что это возможно.

— Дай Бог мне до этого дожить, — сказал Спендлав.

На удивление приятно было ехать через ямайскую ночь в экипаже, запряженном парой отличных лошадок, с двумя милыми молодыми людьми, особенно (сказал себе Хорнблауэр) когда славно потрудился и заслужил отдых. Его корабли успешно патрулируют Карибское море, с пиратством и контрабандой почти покончено. Сегодня он может вообще не думать о делах. Ему не грозит никакая опасность. Опасности — далеко за горизонтом и во времени, и в пространстве. Можно откинуться на мягкие кожаные подушки, думая лишь о том, как не помять черный фрак и крахмальное жабо.

Гостеприимство, с которым его встретили в доме Хафов, было, как и следовало ожидать, несколько чрезмерным. Бесконечно слышалось «милорд» и «ваша милость». Хаф был состоятельный плантатор и настолько не любил английскую зиму, что в отличие от других вест-индских землевладельцев жил на Ямайке, а не только получал отсюда доходы. И все же, несмотря на свое богатство, он не смел до конца поверить, что принимает пэра, адмирала и главнокомандующего в одном лице, человека, чья протекция может быть чрезвычайно полезна. И он, и миссис Хаф так обхаживали Хорнблауэра, что даже Спендлаву и Джерарду перепало избыточного внимания. Вероятно, Хафы полагали, что вернее завоюют благосклонность главнокомандующего, если заручатся расположением его секретаря и флаг-адъютанта.

Люси Хаф была миловидная барышня лет семнадцати-восемнадцати; Хорнблауэр уже видел ее на нескольких приемах. Он убеждал себя, что не может испытывать никаких чувств к девочке только вчера из-за классной парты — можно сказать, недавно из колыбели, — какой бы та ни была хорошенькой. В ответ на его приветственную улыбку она потупилась, потом глянула на него мельком и тут же отвела взгляд. Занятно было видеть, что она совсем не так робеет с молодыми людьми, которые куда скорее могли вызвать ее интерес.

— Ваша милость, насколько я понимаю, не танцует? — спросил Хаф.

— Горько слышать напоминание о том, чего я буду лишен в обществе столь очаровательных дам, — ответил Хорнблауэр, вновь улыбаясь миссис Хаф и Люси.

— Тогда, может быть, сыграем роббер-другой, милорд? — предложил Хаф.

— Фортуна вместо Терпсихоры? — Хорнблауэр всегда старался говорить о музыке так, будто высоко ее ценит. — Я приударю за первой в ущерб второй.

— Судя по тому, что я слышал об успехах вашей милости в висте, — сказал Хаф, — сердце Фортуны давно принадлежит вам.

Бал, видимо, начался уже некоторое время назад. В зале были примерно четыре десятка молодых людей и барышень, десяток пожилых дам на стульях у стен и оркестр в углу. Хаф провел их в соседнюю комнату. Хорнблауэр кивком отпустил Джерарда и Спендлава, после чего сел играть с Хафом и двумя величавыми старухами. Дверь почти заглушала назойливый грохот оркестра, пожилые дамы играли вполне прилично, и час прошел к общему удовольствию. Конец ему положила миссис Хаф.

— Перед ужином будет полонез, — объявила она, входя. — Я настоятельно прошу вас отложить карты и выйти посмотреть.

— Если ваша милость согласны… — извиняющимся тоном проговорил Хаф.

— Желание миссис Хаф для меня закон, — ответил Хорнблауэр.

В бальном зале было, разумеется, одуряюще жарко. Лица раскраснелись и блестели от пота, однако в танцорах, которые выстроились для полонеза, не чувствовалось усталости. Оркестр подбадривал их своими загадочными звуками. Спендлав вел Люси за руку, и они счастливо переглядывались. Хорнблауэр с высоты своих сорока шести лет мог снисходительно поглядывать на этих зеленых юнцов и барышень, прощая им молодость и пылкость. Звуки оркестра становились все более резкими и путаными, однако танцоры находили в них какой-то смысл. Они плавно выступали по залу, юбки колыхались, фалды черных фраков хлопали, все лица сияли улыбками; двойные ряды превращались в круги, вновь перестраивались в ряды, пары поворачивались, сходились и расходились. Наконец под оглушительный финальный аккорд оркестра все дамы присели в реверансе, а мужчины склонились перед ними в низком поклоне. Это было очень красиво, тем более что музыка перестала. Под смех и аплодисменты пары разошлись. Дамы, искоса поглядывая друг на дружку, сбились в кучки и поплыли к дверям — после танцев в такую жару им надо было заново припудриться.

Хорнблауэр вновь встретился глазами с мисс Люси, и вновь она сперва потупилась, затем посмотрела ему в лицо. Робко? С живым интересом? Поди разбери этих детей. Однако на Спендлава она смотрела совершенно иначе.

— Через десять минут всех пригласят к столу, милорд, — сказал Хаф. — Соблаговолит ли ваша милость возглавить процессию под руку с миссис Хаф?

— С превеликим удовольствием, — ответил Хорнблауэр.

Подошел Спендлав, вытирая лицо носовым платком.

— Я бы охотно глотнул свежего воздуха, милорд, — сказал он. — Быть может, вы…

— Я пойду с вами, — ответил Хорнблауэр, радуясь случаю вырваться из-под докучной опеки Хафа.

Они вышли в темный сад. После ярко освещенного зала им поначалу приходилось ступать очень осторожно.

— Надеюсь, вы веселитесь от души, — сказал Хорнблауэр.

— О да, спасибо, милорд.

— А как продвигаются ваши ухаживания?

— Вот тут, к сожалению, не могу сказать ничего определенного.

— В любом случае желаю вам удачи.

— Спасибо, милорд.

Глаза Хорнблауэра наконец привыкли к темноте. Он поднял голову и посмотрел на звезды. В ночном небе Сириус, отчетливо видимый, как всегда, гнался за Орионом. Морской бриз уже улегся, так что воздух был неподвижен и горяч.

И тут это случилось. Хорнблауэр услышал сзади какое-то движение, шорох листьев, но обернуться не успел: кто-то ухватил его за локти и зажал ему рот рукой. Хорнблауэр дернулся и тут же чуть не подпрыгнул от жгучей боли под правой лопаткой.

— Тихо, — произнес хриплый голос. — Или это.

Под лопаткой снова обожгло болью. Хорнблауэр замер, поняв, что в спину ему упирается нож. Невидимые руки потащили его; людей было по меньшей мере трое. Обоняние говорило, что все они сильно потеют — возможно, от волнения.

— Спендлав! — позвал он.

— Тихо! — произнес тот же голос.

Его тычками погнали через длинный сад. Позади кто-то вскрикнул — видимо, Спендлав, — но крик тут же оборвался. Земли под ногами Хорнблауэр не видел, но похитители держали его с боков, не давая упасть; всякий раз, как он оступался, нож больно колол ему спину. В конце сада они свернули на узкую тропинку под звездным небом. Хорнблауэр наткнулся на что-то живое. Оно фыркнуло, — очевидно, это был мул.

— Садись, — приказал голос.

Хорнблауэр не двинулся с места; нож вновь кольнул его ребра.

— Садись, — повторил голос. Кто-то другой развернул мула к нему.

Ни седла, ни стремян не было. Хорнблауэр ухватился за холку и с трудом перекинул ногу. Поводьев тоже не было, но он слышал звяканье удил. Осталось лишь запустить пальцы в редкую гриву. Вокруг, судя по звукам, усаживались на мулов похитители. Животное под ним резко взяло с места, — видимо, кто-то впереди дернул его за повод; пришлось изо всех сил уцепиться за гриву, чтобы не упасть. Мулов было четыре, похитителей — около восьми. Перешли на рысь. Хорнблауэра мотало из стороны в сторону, но двое бегущих рядом людей поддерживали его с боков. Секунду-две спустя кавалькада замедлилась: передовой всадник огибал крутой поворот.

— Кто вы? — спросил Хорнблауэр, как только его перестало мотать и он вновь обрел голос.

Тот, кто был справа от него, вытащил что-то длинное, блеснувшее в свете звезд. Мачете.

— Молчать, или я отрежу тебе ногу.

Мулы вновь перешли на рысь; теперь Хорнблауэр не мог бы заговорить, даже если бы хотел. Кавалькада двигалась по тропе, идущей через плантацию сахарного тростника. Хорнблауэр, подпрыгивая на спине мула, пытался определить по звездам, куда они едут, но это было почти невозможно: отряд все время поворачивал. Плантация закончилась, началась саванна. Потом деревья. Потом кавалькада замедлилась на подъеме и, перевалив через холм, вновь перешла на рысь. Люди по бокам от него бежали, словно не чувствуя усталости. Вновь начался подъем, мулы оступались на неровной почве. Дважды Хорнблауэр чуть не упал, но его успели поддержать. Очень скоро он натер себе седельную мозоль — если можно так говорить о поездке без седла. Жесткий хребет мула доставлял невыносимые мучения. Губы пересохли, он взмок от пота и смертельно устал. Несмотря на боль, он погрузился в оцепенение. Несколько раз отряд пересекал вброд горные ручьи, потом вновь начались деревья. Кое-где тропа проходила по узким ущельям.

Хорнблауэр не знал, сколько времени прошло, прежде чем отряд выехал к широкой реке. В неторопливо струящейся воде отражались звезды. На дальнем берегу в темноте вырисовывался высокий обрыв. Здесь похитители остановились. Один из них потянул Хорнблауэра за колено, явно предлагая ему спешиться. Хорнблауэр сполз с мула и должен был ухватиться за него — ноги не держали. Наконец, оглянувшись, он различил среди черных лиц одно белое. Спендлав висел на руках у двух похитителей, его голова моталась из стороны в сторону.

— Спендлав! — позвал Хорнблауэр.

Последовало мучительное ожидание, потом раздалось: «Милорд?» Голос был хриплый и почти незнакомый.

— Спендлав! Вы ранены?

— Я… все хорошо… милорд.

Кто-то толкнул Хорнблауэра в спину.

— Вперед. Плыви, — произнес голос.

— Спендлав!

Несколько рук развернули Хорнблауэра и толкнули вниз, к воде. Сопротивляться было бесполезно; он мог лишь догадываться, что в саду Спендлава оглушили ударом и взвалили на мула и тот совсем недавно пришел в себя.

— Плыви! — приказал один из похитителей, толкая Хорнблауэра в воду.

— Нет! — прохрипел он.

Река казалась невообразимо широкой и темной. Он успел подумать, какое унижение для главнокомандующего оказаться таким по-детски беспомощным. Кто-то неторопливо свел в воду мула.

— Держись за хвост, — произнес голос, и к спине вновь приставили нож.

Он ухватил мула за хвост и, когда тот двинулся, плашмя упал в воду. Мул сначала барахтался, затем поплыл; вода, сомкнувшаяся вокруг Хорнблауэра, была не холоднее воздуха. Почти сразу — или так показалось — мул выбрался на другой берег. Хорнблауэр нащупал ногами дно и выбрался следом. Вода ручьями текла с одежды, сзади плескали на мелководье остальные люди и мулы. Его вновь ухватили за плечо, развернули и погнали дальше. Впереди что-то заскрипело, и качающаяся бамбуковая палка ударила его в грудь. Руки нащупали гладкий бамбук и что-то, привязанное к нему, — видимо, лиану. Это была веревочная лестница, она висела на обрыве перед ним.

— Лезь! — приказал голос.

Он не мог, у него не было сил, но острие ножа снова уперлось в спину. Хорнблауэр поднял руку, ухватился за перекладину, лихорадочно нащупал другую ногой.

— Лезь!

Он начал подъем. Лестница вырывалась из-под ног, словно живая, как все веревочные лестницы. Жутко было лезть в темноте, нащупывая подошвами убегающие перекладины, изо всех сил цепляясь руками. Мокрые башмаки скользили на гладком бамбуке, да и удержаться руками за лиану было непросто. Кто-то карабкался сразу за ним, лестница крутилась. Хорнблауэр понимал, что качается в темноте, как маятник. Он продолжал лезть, цепляясь так судорожно, что лишь сознательным усилием заставлял себя перехватывать руки. Потом лестница перестала раскачиваться и крутиться. Протянув руку вверх, он почувствовал под ладонью камень. Надо было подтянуться, но он не мог ухватиться крепко и потому замер. Под ним была головокружительная высота. Снизу раздался короткий приказ, кто-то наверху ухватил Хорнблауэра за руку. Он нащупал ногами следующую перекладину и через секунду уже лежал, силясь отдышаться, на твердом камне. Тот же человек потянул его дальше, и Хорнблауэр на четвереньках отполз вперед, чтобы освободить место следующему. Он почти рыдал; от гордого и самодовольного человека, который любовался собою в зеркале всего несколько часов назад, не осталось и следа.

— Милорд! Милорд! — раздался голос Спендлава.

— Спендлав! — Он сел.

— Как вы, милорд? — Спендлав наклонился над ним.

Что заставило Хорнблауэра взять себя в руки — чувство юмора, комизм ситуации, природная гордость или сила привычки?

— Спасибо, превосходно, насколько это возможно после довольно необычных приключений. А вы… что с вами?

— Меня ударили по голове, — просто ответил Спендлав.

— Не стойте. Сядьте, — сказал Хорнблауэр, и молодой человек опустился на камень рядом с ним.

— Вам известно, где мы, милорд?

— Где-то на вершине обрыва, насколько я могу судить.

— Но где, милорд?

— Где-то в пределах верной колонии его величества на Ямайке. Точнее не скажу.

— Похоже, скоро рассвет, — слабым голосом проговорил Спендлав.

— Да, скоро.

Никто не обращал на них внимания. Похитители, всю дорогу хранившие полную, почти дисциплинированную тишину, теперь оживленно переговаривались. Гул голосов мешался с шумом небольшого водопада — Хорнблауэр сообразил, что слышал его все время подъема. Говорили на английском с таким сильным акцентом, что Хорнблауэр не разбирал почти ни слова, однако он не сомневался, что бандиты ликуют: они расхаживали взад-вперед, не в силах успокоиться и сесть, несмотря на усталость. Среди голосов слышались и женские.

— Прошу извинить меня, милорд, но я не думаю, что мы на вершине, — произнес Спендлав.

Он указал наверх. Небо уже стало светлее, звезды гасли. Прямо над собой Хорнблауэр видел нависающий каменный уступ, а выше, силуэтом, — ветки на фоне неба.

— Странно, — сказал он. — Должно быть, это что-то вроде карниза.

Справа небо самую чуточку порозовело, слева было по-прежнему темно.

— Обрыв смотрит на север-северо-запад, — заметил Спендлав.

Быстро светало; когда Хорнблауэр вновь повернулся к востоку, розовый оттенок уже сменился зеленовато-оранжевым. Они были на огромной высоте; карниз обрывался почти у их ног, и далеко внизу призрачный мир, скрытый пока легкой утренней дымкой, понемногу обретал очертания. Хорнблауэр внезапно вспомнил, что одежда на нем мокрая, и задрожал.

— А это, должно быть, море. — Спендлав указал рукой.

Это и впрямь было море, далекое и прекрасное. Между ним и обрывом, на котором они сидели, тянулась полоса в несколько миль шириной, все еще скрытая туманом. Хорнблауэр встал, сделал шаг вперед, к невысокому грубому парапету из наваленных камней, и тут же отшатнулся. Потребовалось усилие, чтобы заставить себя взглянуть снова. Под ним не было ничего. Карниз, выступающий из обрыва, располагался на высоте грот-марса фрегата, около шестидесяти футов. Внизу текла река, которую Хорнблауэр переплыл, держась за хвост мула. Веревочная лестница, по которой он сюда взобрался, висела на прежнем месте. Собрав всю силу воли, он перегнулся через карниз и увидел мулов, понуро стоящих на узкой полоске земли между водой и основанием обрыва. Карниз и впрямь сильно выдавался вперед; наверное, за долгие годы река в половодье промыла длинную нишу в склоне. Никто не мог подобраться к ним сверху, а если убрать лестницу, то и снизу. Карниз был ярдов сто длиной и ярдов десять шириной. С одного края по обрыву сбегал водопад, который Хорнблауэр слышал раньше; вода разбивалась о груду мокрых камней и текла дальше вниз. Хорнблауэр внезапно понял, как сильно хочет пить, и подошел к водопаду. Страшно было стоять здесь, в облаке брызг, между каменной стеной по одну руку и вертикальной пропастью по другую, но он набирал воду в ладони и пил, набирал и пил, затем ополоснул разгоряченное лицо и намочил волосы. Только отступив на шаг, он заметил, что Спендлав дожидается своей очереди. На густых темных волосах, за левым ухом и на шее запеклись черные сгустки крови. Спендлав встал на колени, попил, умылся, затем осторожно ощупал голову.

— Ударили от души, — заметил он.

Мундир на нем тоже был в крови. На боку болталась пустая перевязь. Обернувшись, они увидели шпагу в руках у одного из похитителей, который стоял рядом, дожидаясь, когда они закончат пить. Это был не совсем негр, скорее мулат, приземистый и коренастый, в грязной белой рубахе, драных синих штанах и стоптанных башмаках с пряжками.

— Значит так, лорд.

Он говорил с карибским акцентом, растягивая гласные и проглатывая согласные.

— Чего тебе надо? — Хорнблауэр говорил самым суровым голосом, какой только мог изобразить.

— Напиши для нас письмо, — сказал мулат.

— Письмо? Кому?

— Губернатору.

— Пригласить его сюда, чтобы он вас повесил? — спросил Хорнблауэр.

Главарь мотнул головой:

— Нет. Мне нужна бумага. Бумага с печатью. Помилование. Для нас всех. С печатью.

— Кто ты такой?

— Нед Джонсон.

Имя ничего не сказало Хорнблауэру. Всеведущему Спендлаву, судя по выражению лица, тоже.

— Я был с Гаркнессом.

— А…

Вот это имя оба британских офицера знали. Гаркнесс был одним из последних мелких пиратов. Чуть больше недели назад «Клоринда» перекрыла его шлюпу выход в море у Саванны-ла-Мар и начала обстреливать его с дальнего расстояния. Под огнем фрегата команде оставалось только выбросить шлюп на мели в устье реки Свит и скрыться в мангровых зарослях на побережье. Капитана нашли на палубе, разорванного пополам ядром с «Клоринды». Значит, это команда шлюпа, оставшаяся без вожака, если, конечно, не считать вожаком Джонсона. Как только «Клоринда» вернулась в Кингстон с известиями, губернатор отрядил на поимку сбежавших пиратов два батальона. По совету Хорнблауэра он разместил солдат во всех прибрежных деревушках, чтобы пираты не повторили цикл, который, вероятно, прошли: кража рыбачьей лодки, захват суденышка побольше и так далее, пока они вновь не станут грозой торговцев.

— Пираты амнистии не подлежат, — сказал Хорнблауэр.

— Да, — ответил Джонсон. — Напиши письмо, и губернатор нас помилует.

Он поднял с камня у основания обрыва какой-то предмет — книгу в кожаном переплете. Это был второй том «Веверлея», как увидел Хорнблауэр, когда Джонсон вложил книгу ему в руки. Вместе с «Веверлеем» Джонсон вручил ему огрызок карандаша.

— Пиши губернатору, — сказал пират, раскрывая книгу в начале и указывая на форзац.

— И что я, по-твоему, должен написать?

— Пиши, чтобы нам дали помилование с печатью.

Очевидно, Джонсон когда-то слышал от друзей-пиратов о «помиловании, скрепленном большой печатью», и слова запали ему в память.

— Губернатор на это не пойдет.

— Тогда мы пошлем ему твои уши. Потом нос.

У Хорнблауэра упало сердце. Он глянул на Спендлава и увидел, как тот побледнел.

— Ты адмирал, — продолжал Джонсон. — Ты лорд. Губернатор нас простит.

— Сомневаюсь, — ответил Хорнблауэр.

Он вызвал в памяти образ брюзгливого старого генерала сэра Огастеса Хупера и попытался вообразить, как тот воспримет ультиматум Джонсона. От одной мысли о том, чтобы отпустить пиратов, губернатор придет в состояние, близкое к апоплексии. Британское правительство, узнав о происшествии, разозлится — в первую очередь на человека, который по глупости дал себя похитить и тем поставил всех в неловкое положение.

Из этих рассуждений естественно вытекал вопрос.

— Как вы оказались в саду? — спросил Хорнблауэр.

— Ждали, когда ты поедешь домой, но ты вышел раньше.

Если они планировали…

— Ни с места! — заорал Джонсон.

С неожиданным при своей комплекции проворством пират отскочил назад и принял стойку: колени полусогнуты, тело напряжено, шпага наготове. Хорнблауэр в изумлении обернулся и увидел, что Спендлав, изготовившийся для прыжка, бессильно уронил руки. Если бы он успел завладеть шпагой и приставить ее Джонсону к горлу, все бы переменилось. На крик прибежали другие пираты. У одного в руках было древко от пики, которым он изо всех сил ткнул Спендлава в лицо. Тот отшатнулся, и пират занес древко над его головой. Хорнблауэр бросился между ними.

— Нет! — закричал он.

Несколько мгновений все стояли, приходя в себя. Затем один из пиратов с мачете шагнул к Хорнблауэру.

— Отрезать ему ухо? — спросил он Джонсона через плечо.

— Нет. Пока нет. Сидеть, вы оба!

Хорнблауэр и Спендлав по-прежнему стояли, и голос Джонсона перешел в рев:

— Сидеть!

Под угрозой мачете им оставалось только подчиниться.

— Будешь писать? — спросил Джонсон.

— Минуточку, — устало проговорил Хорнблауэр. Он тянул время, словно ребенок, которого строгая нянька загоняет в постель.

— Давайте позавтракаем, — предложил Спендлав.

В дальнем конце обрыва горел костерок, в неподвижном утреннем воздухе тонкая струйка дыма ползла по обрыву вверх. На треноге висел котелок, и две женщины, нагнувшись, что-то в нем помешивали. У дальней стены карниза стояли бочки, сундуки и стойка с ружьями. Хорнблауэр подумал, что угодил в положение, которое так любят описывать романисты: он в логове пиратов. Быть может, эти сундуки полны несметных сокровищ — золота и жемчуга. Пиратам, как любым морякам, нужно пристанище на берегу, и они устроили его здесь, а не на каком-нибудь уединенном островке. Чуть больше года назад «Клемент», бриг из эскадры Хорнблауэра, уничтожил одно из таких пиратских островных поселений.

— Пиши, лорд, — потребовал Джонсон. Он приставил шпагу к груди Хорнблауэра. Острие прорвало тонкую манишку и кольнуло грудину.

— Чего ты хочешь? — спросил Хорнблауэр.

— Помилования. С печатью.

Хорнблауэр знал, что у пиратов в Карибском море дела плохи. Американские корабли на севере, французские в окрестностях Малых Антил, его собственная эскадра здесь, на Ямайке, сделали морской разбой одновременно невыгодным и опасным. А эта шайка и вовсе в отчаянном положении: она лишилась корабля и его, Хорнблауэра, усилиями отрезана от моря. Похитить адмирала, чтобы спасти свою шею, — дерзкий и остроумный план. Получается, что все придумал и осуществил этот туповатый с виду мулат. Внешность обманчива. Или просто в безвыходной ситуации даже неповоротливые мозги начинают ворочаться быстрее.

— Ты меня слышишь? — Джонсон вновь кольнул Хорнблауэра в грудь, прервав течение его мыслей.

— Скажите, что напишете, — шепнул Спендлав. — Выгадайте время.

Джонсон повернулся к молодому человеку и направил шпагу ему в лицо:

— Молчать! — Тут ему пришла в голову новая мысль, и он вновь глянул на Хорнблауэра. — Пиши, или я выколю ему глаз.

— Я напишу, — сказал Хорнблауэр.

Теперь он сидел с огрызком карандаша и томом «Веверлея», раскрытом на чистом форзаце. Джонсон отошел на несколько шагов — видимо, чтобы не спугнуть его вдохновения. Что писать? «Дорогой сэр Огастес»? «Ваше превосходительство»? Так будет лучше. «Меня и Спендлава держат в заложниках уцелевшие пираты из шайки Гаркнесса. Податель сего, вероятно, объяснит вам подробнее. Они требуют полной амнистии в обмен на…» Хорнблауэр задержал карандаш над бумагой, выбирая слово. «Нашу жизнь»? Он мотнул головой и написал: «…нашу свободу». Незачем разводить мелодраму. «Вашему превосходительству, безусловно, виднее, какие действия предпринять. Ваш покорный слуга…» Хорнблауэр еще мгновение помедлил и ограничился подписью.

— Вот, — сказал он, протягивая Джонсону книгу.

Тот некоторое время с любопытством изучал надпись, затем вернулся к полудюжине других пиратов, которые сидели на корточках, молча наблюдая за происходящим.

Они долго разглядывали форзац; остальные тоже подошли взглянуть. Началось бурное обсуждение.

— Никто из них не умеет читать, милорд, — заметил Спендлав.

— Похоже на то.

Пираты переводили взгляд с исписанного форзаца на пленников и обратно; спор становился все более жарким. Джонсон чего-то возмущенно требовал, те, к кому он обращался, мотали головой и пятились.

— Они решают, кому ехать в Кингстон, — сказал Хорнблауэр. — Никто не хочет рисковать.

— Никакой субординации, — добавил Спендлав. — Гаркнесс бы уже пристрелил одного-двоих.

Джонсон вернулся к ним и ткнул коротким пальцем в книгу:

— Что ты тут написал?

Хорнблауэр прочел вслух. Это ничего не изменило: никто из пиратов не мог проверить, то ли он читает, что написал. Джонсон изучал его лицо с туповато-растерянным выражением — еще более растерянным, чем прежде. Затевая похищение, он явно не продумал дальнейшие шаги. Ни один из членов шайки не хотел отправляться к властям с запиской неизвестного содержания, к тому же пираты не доверяли друг другу: что, если гонец, выбросив бесценное послание, попытается скрыться в одиночку? Эти жалкие недоумки загнали себя в западню, и не было решительного вожака, который бы четко сказал, что делать. Хорнблауэр готов был рассмеяться, но вовремя вспомнил, чтó эти люди, если их разозлить, могут сделать с пленниками.

— Как вы думаете, милорд, мы можем добраться до лестницы? — проговорил Спендлав и тут же ответил на собственный вопрос: — Нет, они заметят раньше, чем мы спустимся. Жаль.

— Мы будем иметь эту возможность в виду, — сказал Хорнблауэр.

Тут одна из женщин, готовивших еду, что-то пронзительно крикнула — видимо, позвала есть. Спор немедленно прекратился. Еду разлили в деревянные миски. Молодая мулатка, почти девочка, в обтрепанном платье, которое когда-то было роскошным, принесла им миску — одну на двоих, без ложек или вилок. Они переглянулись, не в силах сдержать улыбки. Потом Спендлав извлек из кармана складной нож, раскрыл и протянул старшему по званию.

— Может, сгодится вместо вилки, милорд, — виновато произнес он и, заглянув в миску, добавил: — Похуже обеда у Хафов, который мы пропустили, милорд.

В миске были вареные бататы (вероятно, украденные с невольничьего огорода на какой-нибудь плантации), чуть сдобренные вареной солониной из бочонка у стены. Хорнблауэр настоял, чтобы они ели поочередно, передавая друг другу нож. Поддевать ножом обжигающие бататы было неудобно, но у обоих пленников проснулся зверский аппетит. Пираты и женщины ели, сидя на корточках. Минуту-две спустя спор возобновился с прежним ожесточением.

Хорнблауэр вновь глянул через парапет на местность внизу:

— Должно быть, это Кокпит-кантри.

— Несомненно, милорд.

Так называлась независимая республика на северо-востоке Ямайки, земля, куда не ступала нога белого человека. Когда британцы полтора века назад отвоевали остров у испанцев, здесь уже были поселения беглых рабов и последних выживших индейцев. Все попытки установить в Кокпит-кантри британскую власть закончились сокрушительным провалом: жители сражались отчаянно, а их союзниками были непроходимые горы и желтая лихорадка. Наконец заключили мир. Британия признала независимость Кокпит-кантри с единственным условием: впредь тут не будут укрывать беглых рабов. Это положение сохранялось последние пятьдесят лет и, по всему, могло сохраниться еще по меньшей мере на полвека. Пиратское логово располагалось на краю республики, там, где горы подходят к морю.

— А это Монтего-бей, — сказал Спендлав, указывая рукой.

Хорнблауэр был здесь на «Клоринде» в прошлом году — уединенная бухта обеспечивала надежную якорную стоянку и приют для нескольких рыбачьих суденышек. Он с вожделением смотрел на далекое синее море, пытаясь измыслить путь к бегству или способ заключить неунизительное соглашение с пиратами. Однако после бессонной ночи мозги ворочались плохо, а после еды и вовсе отупели. Хорнблауэр поймал себя на том, что клюет носом, и резко выпрямился. Теперь, на пятом десятке, он уже не мог безнаказанно бодрствовать целую ночь, особенно если его при этом заставили ехать на муле, плыть и карабкаться по веревочной лестнице.

— Думаю, вы могли бы поспать, милорд, — сказал Спендлав, видимо все это время за ним наблюдавший.

— Наверное, да.

Хорнблауэр лег на камень. Ему было жестко и неудобно.

— Попробуйте так, милорд.

Спендлав мягко взял Хорнблауэра за плечи и уложил головой себе на колени. Шелестел бриз, водопад, журча, сбегал по стене и разбивался о камни. Громкие голоса пиратов и женщин слились в монотонный бубнеж. Потом Хорнблауэр уснул.

Разбудил его Спендлав, тронув за плечо:

— Милорд, милорд.

Хорнблауэр поднял голову и некоторое время не мог понять, где он, как сюда попал и почему лежит у Спендлава на коленях. Перед ним стояли Джонсон и двое пиратов, из-за их спин выглядывала женщина, — судя по виду, окончательное решение приняла именно она.

— К губернатору поедешь ты, лорд, — сказал Джонсон.

Хорнблауэр заморгал; хотя солнце было уже по другую сторону горы, небо сияло все так же ярко.

— Ты, — повторил Джонсон. — Ты едешь. Он остается у нас.

Джонсон ткнул пальцем в Спендлава.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Хорнблауэр.

— Ты едешь к губернатору за нашим помилованием. Ты просишь, он дает. Он будет здесь. Мы можем отрезать ему нос, выколоть глаза.

— Господи Боже Всемогущий! — выговорил Хорнблауэр.

Джонсон и его люди — может быть, эта самая женщина — обнаружили, как ни странно, глубокое знание человеческой натуры. У них есть понятие о чести, о джентльменских обязательствах. Они почувствовали, что Хорнблауэра и Спендлава связывает дружба, — может быть, на эту мысль их навело то, что старший спал головой у младшего на коленях. Они поняли, что Хорнблауэр не бросит Спендлава, что сделает все возможное для его освобождения. Вплоть до того — воображение Хорнблауэра мощной волной перехлестнуло через барьер полусна, из которого он еще не до конца вышел, — вплоть до того, чтобы в случае губернаторского отказа вернуться и разделить со Спендлавом плен.

— Мы отправляем тебя, лорд, — повторил Джонсон.

Женщина у него за плечом что-то добавила резким голосом.

— Поедешь сейчас, — сказал Джонсон. — Вставай.

Хорнблауэр медленно встал; он бы в любом случае двигался медленно, чтобы сохранить остатки достоинства, но быстрее подняться себя бы не заставил, даже если бы хотел. Суставы задубели — он почти слышал, как они хрустят. Все мышцы болели.

— Эти люди тебя отвезут, — сказал Джонсон.

Спендлав тоже встал.

— Как вы, милорд? — спросил он.

— Ничего, только спину ломит, — ответил Хорнблауэр. — Но что будет с вами?

— Со мной все хорошо. Не беспокойтесь обо мне, милорд.

Спендлав смотрел ему прямо в глаза, словно пытался внушить некую мысль.

— Не думайте обо мне, милорд.

Он пытался сказать своему адмиралу, что о нем можно забыть, не принимать никаких мер к его освобождению, что он стерпит любые пытки, лишь бы сам адмирал выбрался благополучно.

— Я буду думать о вас каждую минуту, — произнес Хорнблауэр, глядя на него так же пристально.

— Живее, — сказал Джонсон.

Веревочная лестница по-прежнему болталась у края карниза. Трудно было при такой ломоте во всем теле спустить ноги с уступа и нащупать подошвами скользкую бамбуковую перекладину. Лестница закачалась, словно живое существо, желающее сбросить обузу. Хорнблауэр повис, судорожно вцепившись руками в веревку, спиной вниз. Вопреки всем инстинктам он заставил себя отыскать ногой следующую перекладину, перехватить руки и продолжить спуск. Только он привык к качаниям лестницы, как его тряхнуло сильнее: первый из сопровождающих встал на верхнюю перекладину. Пришлось вцепиться покрепче и выждать, пока движения лестницы вновь войдут в ритм. Но вот наконец его ноги коснулись земли. Почти сразу рядом оказались двое пиратов.

— До свидания, милорд! Удачи вам!

Это кричал Спендлав. Хорнблауэр, стоя у кромки воды, вынужден был сильно запрокинуть голову, чтобы увидеть Спендлава, машущего ему рукой из-за парапета шестьюдесятью футами выше. Хорнблауэр помахал в ответ. Пираты подвели мулов к воде.

Вновь предстояло плыть через реку. Она была не более тридцати футов в ширину; прошлой ночью он бы легко переплыл ее сам, если бы понимал, где берег. Сейчас он плюхнулся в воду как был, в одежде и башмаках, на мгновение вспомнив про безнадежно испорченный фрак, перевернулся на спину и заработал ногами. Однако мокрая одежда тянула вниз, и Хорнблауэр на мгновение запаниковал, прежде чем добрался до берега. Он выкарабкался на сушу; сил двигаться дальше не было, хотя мулы, плеща и фыркая, выбирались из воды совсем рядом с ним. Спендлав сверху еще раз помахал рукой.

Теперь надо было вновь садиться на мула. Намокшая одежда давила на плечи, как свинец. Хорнблауэр кое-как взобрался на скользкое от купания животное, уселся верхом, и тут же вчерашние мозоли напомнили о себе. Он стиснул зубы. Мулы затрусили по неровной тропе, боль сделалась невыносимой. От реки тропа — та самая, по которой отряд ехал вчера, — круто поднималась в горы. По узкой лощине добрались до перевала, дальше начался спуск. Затем новый подъем. Тропа пересекала ручьи, вилась между деревьями. Хорнблауэр ехал в полном отупении, физическом и душевном. Усталый мул то и дело оступался, заставляя седока лихорадочно удерживать равновесие. Солнце уже клонилось к закату, когда начался последний долгий спуск. За полосой деревьев открылась ровная местность. Небо сияло ослепительными предзакатными красками. Кое-где паслись коровы, а дальше, насколько видел глаз, лежало зеленое море — плантации сахарного тростника. Еще через некоторое время отряд выехал на сносную дорогу, и здесь пираты остановили мулов.

— Отсюда доедешь сам, — сказал один, указывая на дорогу, уходящую к далеким плантациям.

Секунду или две Хорнблауэр отупело переваривал мысль, что его отпускают на волю.

— Туда? — спросил он без всякой необходимости.

— Да, — ответил пират.

Они повернули мулов; Хорнблауэру пришлось удерживать своего, который хотел последовать за товарищами. Один из пиратов пнул животное в круп, и оно резво затрусило вперед; каждый толчок причинял острую боль. Вскоре мул перешел на шаг, и Хорнблауэр не стал его подгонять. Набежали тучи, и почти сразу стеной хлынул ливень. В двух шагах ничего не было видно, мул двигался еще медленнее, выбирая дорогу на скользкой земле. Хорнблауэр сидел на его жестком хребте, не чуя себя от усталости; водяные струи хлестали так, что трудно было дышать.

Дождь сделался слабее, потом перестал. Небо над головой было по-прежнему затянуто тучами, но на западе расчистилось, выглянуло садящееся солнце, и слева от дороги повисла великолепная радуга, которую Хорнблауэр почти не заметил. Начались плантации. Дорога здесь была в глубоких колеях от тележных колес. Мул брел и брел, казалось, целую вечность и наконец остановился. Здесь основную дорогу пересекала другая. Хорнблауэр усилием воли вышел из оцепенения и собирался дернуть поводья, когда справа раздался оклик. Далеко на дороге, озаренные закатом, неслись три всадника. Они во весь опор подскакали к нему и осадили коней. Один из троих был белый, двое — цветные.

— Лорд Хорнблауэр, я не ошибаюсь? — спросил белый. Это был молодой человек, и Хорнблауэр даже в нынешнем отупении подметил, что тот, хоть и на лошади, по-прежнему облачен во фрак. Белый шейный платок сильно помялся и съехал набок.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— Слава богу, вы живы, сэр, — сказал молодой человек. — Вы не ранены, милорд?

— Нет, — ответил Хорнблауэр. Его качало от усталости.

Молодой человек повернулся к одному из цветных спутников и отдал быстрое приказание. Тот поворотил коня и во весь опор поскакал по дороге.

— На ваши поиски подняли весь остров, милорд, — сказал молодой человек. — Что произошло? Мы искали вас весь день.

Негоже адмиралу и главнокомандующему выказывать постыдную для мужчины усталость. Хорнблауэр заставил себя расправить плечи.

— Меня похитили пираты. — Он хотел говорить беспечно, словно это житейское дело, которое может случиться с кем угодно и когда угодно. Однако у него не очень получалось, голос срывался и хрипел. — Мне надо немедленно попасть к губернатору. Где его превосходительство?

— В своей резиденции, полагаю, — ответил молодой человек. — Это не больше тридцати миль отсюда.

Тридцать миль! Хорнблауэр чувствовал, что не проедет и тридцати ярдов.

— Очень хорошо, — сухо проговорил он. — Я еду туда.

— Дом Хафов всего в двух милях отсюда, милорд. Думаю, ваш экипаж все еще там. Я отправил туда гонца.

— Хорошо, едем сначала к Хафам, — сказал Хорнблауэр со всем безразличием, какое мог изобразить.

По приказу молодого человека оставшийся цветной слуга спешился, и Хорнблауэр неуклюже забрался в седло. Потребовалось огромное усилие, чтобы закинуть ногу в стремя; цветному слуге пришлось его подсаживать. Хорнблауэр еле успел взять в руки поводья, даже не разобрав, какое из них какое, а молодой человек уже пустил своего коня рысью, и лошадь Хорнблауэра тронулась за ним. Подпрыгивать в седле было пыткой.

— Меня зовут Колсон, — сказал молодой человек, придерживая коня, чтобы Хорнблауэр его догнал. — Я имел честь быть представленным вашей милости вчера вечером.

— Да, конечно. Расскажите, что там было.

— Вы вместе с миссис Хаф должны были возглавить шествие к столу, так что, когда позвали к ужину, вас хватились. Вас и вашего секретаря, мистера… мистера…

— Спендлава.

— Да, милорд. Поначалу думали, что вы отвлеклись на какое-то срочное дело. Только через час или два ваш флаг-адъютант убедил мистера Хафа, что вас похитили. Все общество пришло в ужас, милорд.

— Да?

— Забили тревогу. Все присутствовавшие джентльмены выехали на поиски. На заре подняли ополченцев. Вся местность патрулируется. Думаю, прямо сейчас сюда движется Хайлендский полк.

— Вот как?

Тысяча солдат марширует из-за него по дороге, тысяча верховых обшаривает остров.

Впереди застучали копыта. В сгущающейся темноте показались двое всадников. Хорнблауэр узнал мистера Хафа и гонца.

— Слава богу, милорд! — воскликнул Хаф. — Что случилось?

Хорнблауэр поборол искушение сказать: «Мистер Колсон вам объяснит» — и выжал из себя более вразумительный ответ. Хаф рассыпался в предсказуемых банальностях.

— Мне срочно надо к губернатору, — перебил его Хорнблауэр. — Надо позаботиться о Спендлаве.

— О Спендлаве, милорд? Ах да, о вашем секретаре.

— Он по-прежнему в руках у пиратов, — сказал Хорнблауэр.

— Вот как, милорд?

Участь Спендлава явно никого не тревожила. За исключением, надо думать, Люси Хаф.

Показались дом и двор. Во всех окнах горел свет.

— Прошу вас, милорд, — сказал Хаф. — Ваша милость наверняка нуждается в подкреплении.

Сегодня утром он ел ямс и солонину. Сейчас есть не хотелось.

— Мне надо в резиденцию губернатора. Безотлагательно.

— Если ваша милость настаивает…

— Да.

— Я распоряжусь, чтобы закладывали ваш экипаж.

Хорнблауэр остался один в ярко освещенной гостиной. Он чувствовал, что если упадет в просторное кресло, то уже не встанет.

— Милорд! Милорд!

Это была Люси Хаф — она вбежала в комнату, трепеща юбками. Придется сказать ей про Спендлава.

— Вы живы! Вы живы!

Что такое? Девушка бросилась перед ним на колени и, поймав его руку, принялась лихорадочно осыпать ее поцелуями. Он попятился, хотел вырваться, но Люси ползла за ним на коленях, целуя его ладонь.

— Мисс Люси!

— Вы живы! — Она, по-прежнему сжимая его руку, подняла лицо. По щекам бежали слезы. — Какие муки я сегодня пережила! Вы не ранены? Скажите! Ответьте же мне!

Это было ужасно. Она снова припала щекой и губами к его руке.

Как может семнадцатилетняя девушка испытывать такие чувства к мужчине чуть ли не втрое себя старше? Разве она не влюблена в Спендлава? Но может быть, она о Спендлаве и беспокоится?

— Я вызволю Спендлава, что бы ни случилось, — сказал он.

— Мистера Спендлава? Я надеюсь, с ним все будет хорошо. Но вы… вы… вы…

— Мисс Люси! Вы не должны так говорить. Встаньте, пожалуйста! Я очень вас прошу!

Кое-как он сумел поднять ее на ноги.

— Я больше не могу! Я полюбила вас, как только увидела!

— Ну-ну, прошу вас, — сказал Хорнблауэр так успокаивающе, как только мог.

— Экипаж подадут через две минуты, милорд, — произнес в дверях голос Хафа. — Бокал вина и холодную закуску перед тем, как тронетесь?

Вошел улыбающийся Хаф.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Хорнблауэр, перебарывая неловкость.

— Девочка с утра как безумная, — снисходительно произнес Хаф. — Ах, юность… Люси — единственная на острове, кто думал не только про главнокомандующего, но и про его секретаря.

— Э-э… да, юность… — выговорил Хорнблауэр.

Вошел дворецкий с подносом.

— Люси, дорогая, налей его милости бокал вина, — сказал Хаф и вновь обратился к Хорнблауэру: — Миссис Хаф лежит с тяжелой мигренью, но скоро спустится.

— Умоляю, не беспокойте ее.

Хорнблауэр взял бокал. Рука у него тряслась. Хаф, вооружившись ножом и вилкой, принялся разделывать холодную курицу.

— Прошу меня извинить, — сказала Люси.

Она с рыданиями выбежала из комнаты.

— Я и не подозревал, что привязанность настолько сильна, — заметил Хаф.

— Я тоже.

Хорнблауэр от волнения выпил залпом весь бокал и теперь, силясь изобразить спокойствие, приступил к курице.

— Карета у входа, сэр, — объявил дворецкий.

— Это я заберу с собой, — сказал Хорнблауэр, держа в одной руке хлеб, в другой — куриное крылышко. — Вас не слишком затруднит просьба отправить гонца и предупредить его превосходительство, что я еду?

— Все уже сделано, милорд. И я отправил гонцов известить патрули, что вы нашлись.

Хорнблауэр опустился на мягкое сиденье экипажа и откинулся на подушки. Происшествие с Люси имело одну положительную сторону: оно на время прогнало всякие мысли об усталости. Только через пять минут он вспомнил про хлеб с курицей и без аппетита принялся жевать. Долгая поездка не стала ожидаемым отдыхом: карету то и дело останавливали патрули, еще не слышавшие, что он спасся. В десяти милях от дома Хафа у дороги стояли бивуаком пехотинцы; их полковник пожелал всенепременно засвидетельствовать почтение флотскому главнокомандующему и поздравить того со счастливым избавлением от пиратов. Чуть позже на дороге раздался грохот копыт, и всадник осадил коня рядом с экипажем. Это был Джерард. При свете подвешенного в карете фонаря стало видно, что лошадь под ним в мыле. Хорнблауэру пришлось выслушать неизбежное: «Слава богу, милорд, вы живы!» — все произносили одни и те же слова — и коротко объяснить, что произошло. Джерард при первой возможности оставил лошадь и подсел к Хорнблауэру в экипаж. Он был преисполнен раскаяния за то, что позволил захватить своего адмирала в плен (Хорнблауэра неприятно задела подразумеваемая мысль, что сам он о себе позаботиться не в силах) и не сумел его вызволить.

— Мы пытались пустить по вашему следу собак, с которыми тут ищут беглых рабов, но ничего не получилось, милорд.

— Естественно, ведь я ехал на муле. Да и в любом случае след был уже старый. А теперь забудем о прошлом и дайте мне подумать о будущем.

— Двух дней не пройдет, как мы вздернем этих пиратов на виселицу, милорд!

— Вот как? А Спендлав?

Все забыли о Спендлаве, даже ближайший друг. К чести Джерарда, надо сказать, что напоминание его отрезвило.

— Разумеется, милорд, нельзя допустить, чтобы с ним случилась беда.

— И что мы можем сделать? Уговорим ли мы губернатора даровать пиратам амнистию?

— Ну, милорд…

— Я готов на все, чтобы освободить Спендлава. Понимаете? На все.

Хорнблауэр поймал себя на том, что решительно выпятил подбородок; неумолимая привычка к самоанализу заставила это отметить. Теперь он цинично препарировал свои чувства, сентиментальность с кровожадностью пополам. «Если эти мерзавцы тронут Спендлава хоть пальцем»… то что? Как освободить Спендлава от людей, чья жизнь — не просто благосостояние, а жизнь — целиком зависит от того, чтобы удерживать его в заложниках? Как он будет жить дальше, если со Спендлавом произойдет худшее? Если губернатор окажется глух к уговорам, он должен будет добровольно отправиться к пиратам, как тот римлянин — Регул, — который вернулся в Карфаген на мучения и смерть. И все подсказывало, что именно так и будет.

— Резиденция губернатора, — сказал Джерард, прерывая его кошмар.

Часовые у ворот, часовые у дверей. Ярко освещенный вестибюль, где адъютанты, прах их побери, смотрели на Хорнблауэра с любопытством. И Джерард тоже. Хорнблауэра провели в соседнюю комнату. Через мгновение открылась другая дверь, вошел губернатор, сопровождавший его адъютант почтительно удалился. Его превосходительство был зол, как бывает зол человек, переживший сильный испуг.

— И как все это понимать, милорд?

Никакой почтительности к пэру Англии, овеянному легендарной славой. Хупер был полный генерал, много выше простого контр-адмирала, и к тому же единовластный правитель острова. Багровое лицо и голубые глаза навыкате, а также бешенство, которое он не пытался скрывать, наводили на мысль, что слухи, будто его отец был побочным отпрыском короля, не лгут. От встречной резкости Хорнблауэра удержала усталость — не здравый смысл. Он коротко объяснил, что произошло.

— Вы осознаете, чего это стоило, милорд? — проревел Хупер. — Все белые люди, способные держаться в седле, отправлены на поиски. Мой последний резерв — хайлендцы — стоят на дорогах. Сколько из них заболеет малярией и желтой лихорадкой, боюсь даже гадать. Две недели весь остальной гарнизон по вашей просьбе охраняет рыбацкие суденышки. Список заболевших огромен! А теперь еще это!

— Мои инструкции, как, полагаю, и вашего превосходительства, делают большой упор на подавлении пиратства, сэр.

— Я здесь не для того, чтобы всякий сосунок, выскочивший в контр-адмиралы, толковал мне мои инструкции! Что вы пообещали этим вашим пиратам?

Ну вот. Попробуй объясни что-нибудь человеку в таком настроении.

— Я ничего им впрямую не обещал, ваше превосходительство.

— Не могу поверить, что вам хватило на это ума.

— Однако я поручился честью.

— Честью? Перед кем? Перед разбойниками?

— Нет, ваше превосходительство. Перед моим секретарем, Спендлавом.

— И в чем состояло поручительство?

— Меня освободили, а он остался в заложниках.

— Что именно вы ему пообещали?

Что именно? Сказал, что будет о нем думать.

— Я не давал словесных обещаний, ваше превосходительство. Но они, безусловно, подразумевались.

— Что подразумевалось?

— Что я его освобожу.

— И как вы намерены это сделать?

Оставалось только взять быка за рога.

— Меня отпустили с условием, что я уговорю ваше превосходительство даровать пиратам амнистию.

— Амнистию! Ам… — Губернатор не смог выговорить это слово во второй раз, только квохтал несколько секунд, как индюк, прежде чем смог продолжить: — Вы сбрендили, милорд?

— Вот почему меня освободили. И вот почему Спендлав сейчас там.

— Значит, вашему Спендлаву не повезло.

— Ваше превосходительство!

— Вы думаете, я амнистирую шайку пиратов? Чтобы они купались в награбленном золоте и жили как лорды? Раскатывали по острову в экипажах? Отличный способ подавить пиратство! Вы хотите, чтобы вся Вест-Индия всколыхнулась? Вы в своем уме?

Тот факт, что Хорнблауэр заранее знал каждое слово губернатора, нимало не смягчил впечатления от услышанного.

— Я вполне осознаю затруднительность положения, ваше превосходительство.

— Очень рад. Вы знаете, где укрываются пираты?

— Да, милорд. Это очень надежное место.

— Не важно. Мы так или иначе его уничтожим. Вздернуть двоих-троих — и волнение на острове уляжется.

Что еще можно было сделать или сказать? Еще до того, как фраза, сложившаяся у него в голове, прозвучала вслух, он понял, что говорит патентованную глупость.

— Прежде чем ваше превосходительство предпримет какие-либо шаги, я должен туда вернуться.

— Вернуться? — глаза Хупера чуть не вылезли из орбит, когда смысл услышанного понемногу проник в его сознание. — Что еще на вас нашло?

— Если ваше превосходительство не сочтет возможным даровать пиратам помилование, я должен буду вернуться и разделить участь Спендлава.

— Чепуха! Никакого помилования я дать не могу. И не дам.

— Тогда у меня нет другого выхода, ваше превосходительство.

— Чепуха, я сказал. Чепуха. Вы ничего не обещали. Вы сами говорили, что ни в чем не поручились.

— Это мне судить, ваше превосходительство.

— Вы сейчас ни о чем судить не можете, если вообще когда-то могли. Неужто вы вообразили, будто я позволю вам связать мне руки?

— Никто не сожалеет об этой необходимости больше меня, ваше превосходительство.

— Необходимости? Вы мне указываете? Я докажу вам, что я не только старший по званию, но и губернатор этого острова. Ни слова больше, или я посажу вас под арест, милорд. Я не желаю больше выслушивать ваши глупости.

— Ваше превосходительство!

— Ни слова, я сказал. Ваш Спендлав — королевский слуга и должен нести весь риск своего положения, даже если он всего лишь секретарь.

— Но…

— Я приказываю вам молчать, милорд. Вы предупреждены. Завтра, когда вы отдохнете, мы решим, как уничтожить это осиное гнездо.

Хорнблауэр сдержал протест, готовый сорваться с языка. Хупер не шутил, угрожая ему арестом. Железная дисциплина, действующая в вооруженных силах его величества, распространяется на главнокомандующего точно так же, как и на последнего матроса. Не подчиниться приказу — затея с самого начала обреченная. Совесть с безудержной силой гнала его вперед, но на пути встал неодолимый барьер дисциплины. Завтра? Что ж, завтра и посмотрим.

— Очень хорошо, ваше превосходительство.

— Ночной сон пойдет вам на пользу, милорд. Полагаю, вам лучше заночевать у меня. Я отдам необходимые приказы. Если вы сообщите вашему флаг-адъютанту, что вам надо из одежды, я пошлю в Адмиралтейский дом, и к утру она будет здесь.

Из одежды? Хорнблауэр посмотрел на себя. Он совершенно позабыл, что на нем по-прежнему вечерний костюм. С первого взгляда стало ясно, что снова эти фрак и панталоны не надеть. Только сейчас он понял, как выглядит. Впалые щеки наверняка заросли густой щетиной, галстук превратился в тряпку. Немудрено, что люди в прихожей так на него смотрели.

— Ваше превосходительство чрезвычайно добры, — сказал он.

Не вредно проявить формальную вежливость перед лицом временно неизбежного. Тон Хупера говорил, что приглашение равносильно приказу и Хорнблауэр настолько же не волен отсюда уйти, как если бы его и впрямь взяли под арест. Раз он вынужден на время сдаться, лучше сдаться с достоинством. А завтра посмотрим.

— Позвольте мне проводить вас в вашу комнату, милорд, — сказал Хупер.

Зеркало в спальне подтвердило худшие подозрения. Широкая кровать под огромной москитной сеткой манила рухнуть и забыться, измученное тело требовало одного — заглушить мысли сном, как пьяница глушит себя выпивкой. Блаженством было помыться в тепловатой воде, хотя ссадины и щипало от мыла. И все же, вымывшись и почувствовав себя лучше, он не мог уступить слабостям. Внутреннее «я» не желало их признавать. В ночной рубашке его превосходительства, едва доходящей до колен, Хорнблауэр босиком заходил взад и вперед по спальне. У него не было шканцев, душный тропический воздух, нагретый жаром свечей, не давал того вдохновения, что свежий морской бриз, москиты кусали в шею и в голые ноги, их жужжание мешало думать. То была кошмарная ночь; иногда он опускался в кресло, но через несколько секунд новая мысль подбрасывала его на ноги и заставляла возобновить хождения.

Бесило, что он не может целиком сосредоточиться на Спендлаве. Предательский рассудок так и норовил бросить верного секретаря на произвол судьбы. Еще до рассвета Хорнблауэр точно знал, как уничтожил бы пиратское логово, будь у него развязаны руки. Он даже испытал мгновенное самодовольство, коротко повторив план про себя и не найдя в нем изъянов, прежде чем его, словно холодной водой, окатила мысль: Спендлав по-прежнему у пиратов. Все внутри перевернулось от воспоминания о том, что Джонсон пообещал выколоть Спендлаву глаза.

В конце концов усталость поймала его врасплох: Хорнблауэр сел, упершись лбом в ладони, и чуть позже проснулся оттого, что начал заваливаться вперед. Пробуждение было не полным; он машинально устроился поудобнее и уснул в кресле рядом с нетронутой огромной кроватью. Когда в дверь постучали, он вскочил, не понимая, как тут очутился, и тут же взял себя в руки, силясь изобразить, что спать в кресле, а не на кровати — самое обычное дело.

Вошел Джайлс с чистым бельем, мундиром и бритвой. Процедура утреннего туалета, по крайней мере, немного успокоила Хорнблауэра и отвлекла от слишком уж лихорадочных мыслей о проблеме, которую предстояло решать в ближайшие несколько минут.

— Его превосходительство просит его милость позавтракать вместе с ним.

Это сообщение слуга передал через дверь Джайлсу; приглашение было равносильно королевскому повелению. Хупер, очевидно, был из тех, кто предпочитает завтракать ростбифом; как только Хорнблауэр вошел и произнес обязательные вежливые слова, внесли серебряное блюдо с мясом и луком. Хупер подозрительно глянул на гостя, когда тот попросил у дворецкого папайю и вареное яйцо, — годы, проведенные на суше, так и не притупили любви к свежим яйцам всмятку, приобретенной за десятилетия в море. Начало получилось неудачное: выказав предпочтение к французскому завтраку, Хорнблауэр окончательно убедил губернатора в своей неблагонадежности. Хупер намазал отбивную горчицей и с аппетитом приступил к трапезе.

— Хорошо спали?

— Спасибо, неплохо, ваше превосходительство.

Отсутствие формального «милорд» явно намекало, что губернатор готов простить вчерашний спор и великодушно вести себя с Хорнблауэром, так, будто тот — нормальный человек, допустивший лишь временную, хоть и тяжелую, оплошность.

— О делах поговорим после завтрака.

— Как вам будет угодно, ваше превосходительство.

Однако даже губернатор не может знать будущего. В дверях раздался шум, и вбежали сразу несколько человек: не только дворецкий, но и два адъютанта, Джерард и… и… кто это? Бледный, оборванный, усталый, едва держащийся на ногах.

— Спендлав! — Хорнблауэр, со звоном уронив вилку, бросился к своему секретарю. — Спендлав!

Он только и мог, что повторить это имя.

— Так это и есть вернувшийся блудный сын? — полюбопытствовал Хупер из-за стола.

Хорнблауэр вспомнил о манерах.

— Ваше превосходительство, — сказал он, — позвольте представить вам моего секретаря, мистера Эразмуса Спендлава.

— Рад вас видеть, молодой человек. Садитесь за стол. Принесите мистеру Спендлаву еды! Да и бокал вина ему, судя по виду, не помешает. Подайте графин.

— Вы не ранены? — спросил Хорнблауэр.

— Нет, милорд, — ответил Спендлав, осторожно вытягивая ноги под столом. — Просто мои непривычные к езде мышцы немного устали после семидесяти миль в седле.

— Семидесяти миль? — переспросил Хупер. — Откуда вы ехали?

— От Монтего-бей, ваше превосходительство.

— Так вы убежали ночью?

— Сразу после заката, ваше превосходительство.

— Но как вы это сделали? — спросил Хорнблауэр. — Как вам удалось вырваться?

— Я спрыгнул, милорд. В реку.

— В реку?

— Да, милорд. У подножия обрыва ее глубина футов восемь; вполне достаточно, чтобы смягчить падение.

— Да, но… в темноте?

— Это было легко, милорд. Днем я глядел через парапет. Затем еще раз, когда прощался с вашей милостью. Я отметил место и прикинул расстояние на глаз.

— А потом?

— Потом я спрыгнул, когда совсем стемнело и пошел ливень.

— А что делали пираты? — спросил Хупер.

— Они укрылись от дождя, ваше превосходительство, и не следили за мной, думая, что мне некуда бежать, поскольку лестницу они убрали.

— А дальше?

— Я разбежался, ваше превосходительство, спрыгнул с парапета и, как уже говорил, ногами вниз вошел в воду.

— И не расшиблись?

— Не расшибся, ваше превосходительство.

Живое воображение Хорнблауэра нарисовало картину во всех подробностях: несколько шагов в темноте под проливным дождем, прыжок, бесконечное падение. У него по спине пробежал мороз.

— Весьма похвальный поступок, — заметил Хупер.

— Невеликое дело для человека в отчаянном положении, ваше превосходительство.

— Возможно. И что было дальше? Вас преследовали?

— Насколько я могу судить, ваше превосходительство, нет. Возможно, меня хватились не сразу. Кроме того, им надо было привязать лестницу и спуститься. Я ничего такого не слышал.

— Куда вы двинулись? — спросил Хорнблауэр.

— Вдоль реки, милорд, вниз по течению. Она впадает в Монтего-бей, как мы с вами и решили, если помните, когда делали первые наблюдения.

— Легко ли там идти? — спросил Хорнблауэр. Какая-то мысль ворочалась в голове, требуя внимания, несмотря на всплеск чувств.

— В темноте нелегко, милорд. Кое-где водопады, и валуны скользкие. Думаю, главное русло узкое, хоть я и не мог его разглядеть.

— А в Монтего-бей? — спросил Хупер.

— Там были солдаты, охранявшие рыбачьи лодки, полурота Вест-Индского полка, ваше превосходительство. Я попросил разбудить офицера, он нашел мне лошадь, и я проехал по дороге через Кембридж и Ипсвич.

— И меняли по дороге лошадей?

— Я говорил, что скачу по делу чрезвычайной важности, ваше превосходительство.

— Даже и так вы проделали этот путь за очень короткое время.

— Патруль в Мандевиле сообщил мне, что его милость направился к вашему превосходительству, и я поскакал прямиком сюда.

— Очень разумно.

В воображении Хорнблауэра к ночному прыжку присоединились новые картины: кошмарный путь вдоль реки по скользким валунам, падения в неожиданные ямы, а затем — бесконечная утомительная скачка.

— Я доложу о ваших действиях лордам адмиралтейства, мистер Спендлав, — произнес он официальным тоном.

— Я очень признателен вашей милости.

— А я — государственному секретарю, — добавил Хупер.

— Ваше превосходительство чрезвычайно добры.

На взгляд Хорнблауэра, не последним достижением Спендлава было то, что он за время рапорта незаметно умял тарелку жареного мяса с луком. Очевидно, в его секретарские навыки входило умение глотать не жуя.

— Довольно комплиментов, — сказал Хупер, вытирая тарелку куском хлеба. — Теперь надо уничтожить пиратов. Говорите, их логово очень надежно?

Хорнблауэр предоставил ответить Спендлаву.

— Неуязвимо для прямой атаки, ваше превосходительство.

— Мм. Думаете, они останутся там?

В последние минуты Хорнблауэр обдумывал именно этот вопрос. Он пытался вообразить пиратов, полностью обескураженных крушением своего плана. Как они поступят?

— Они могут разбежаться по острову, ваше превосходительство, — сказал Спендлав.

— Да, и тогда мне их придется ловить. Патрули на дорогах, облавы в горах. А списки заболевших уже огромны.

В Вест-Индии солдаты, оказавшиеся среди дикой природы и вдыхающие ночные миазмы, мрут как мухи. А поиски беглецов растянутся на недели.

— Могут и разбежаться, — сказал Хорнблауэр и добавил, отрезая себе путь к отступлению: — Но по моему мнению, ваше превосходительство, они не разбегутся.

— Вы так полагаете?

— Да.

Он отлично помнил пиратов — не столько отчаянных, сколько отчаявшихся. В них было что-то детское, настолько потерянными они выглядели. На карнизе у них кров, еда. Там их дом, если здесь уместно такое слово. Им трудно будет его покинуть.

— И вы говорите, это место неуязвимо? Потребуется долгая осада?

— Думаю, я смогу уничтожить их быстро силами флота, ваше превосходительство, если вы разрешите мне попробовать.

— Я разрешу вам все, что может уменьшить людские потери, — ответил Хупер, глядя на него с интересом.

— Тогда я начинаю приготовления, — сказал Хорнблауэр.

— Вы отправитесь в Монтего-бей морем?

— Да.

Хорнблауэр сдержался, чтобы не сказать «разумеется». Армейским всегда трудно понять, насколько удобнее море для скрытных и быстрых перемещений.

— Я оставлю прибрежные патрули на случай, если вам удастся выкурить пиратов из норы.

— Полагаю, это будет разумной предосторожностью, ваше превосходительство. Я рассчитываю, что операция много времени не займет.

Хорнблауэр встал из-за стола.

— Вы уже уходите?

— На счету каждый час, ваше превосходительство.

Хупер глянул на него с еще бóльшим любопытством:

— Флот демонстрирует свою всегдашнюю загадочность. Ладно, хорошо. Карету его милости к подъезду! Я разрешаю вам испробовать ваш план, милорд. Сообщайте мне новости курьером.

Скоро все трое — Хорнблауэр, Джерард и Спендлав — уже сидели в экипаже, овеваемые теплым утренним воздухом.

— В док, — коротко распорядился Хорнблауэр, затем повернулся к секретарю. — Из дока отправитесь на «Клоринду» и сообщите капитану Феллу, чтобы готовился к отплытию. Я подниму свой флаг через час. Затем я приказываю вам немного отдохнуть.

— Есть, милорд.

Капитан, суперинтендант порта, всячески постарался скрыть изумление при виде адмирала, которого, согласно последним слухам, похитили неизвестные.

— Мне нужна корабельная мортира, Холмс, — сказал Хорнблауэр, не давая ему времени опомниться.

— Корабельная мортира, милорд? Д-да, милорд. У нас одна есть.

— Немедленно отправьте ее на «Клоринду». Бомбы для нее имеются?

— Да, милорд. Пустые, разумеется.

— Артиллерист на «Клоринде» начинит их порохом после отплытия. Они весят фунтов по тридцать, если не ошибаюсь? Пришлите двести штук и фитили к ним.

— Есть, милорд.

— И еще мне нужен рабочий плотик. Даже два. Я видел, как ваши матросы с них чистят и конопатят корабельное дно. Длина двадцать футов, да?

— Двадцать два, милорд, — сказал Холмс, радуясь, что адмирал наконец спросил что-то простое и не требует ответа о таких мудреных материях, как вес мортирных бомб.

— Пришлите два, как я сказал. Пусть их поднимут на палубу.

— Есть, милорд.

Капитан Томас Фелл для встречи адмирала облачился в свой лучший парадный мундир.

— Я получил ваш приказ, милорд, — сказал он, как только смолк приветственный свист боцманских дудок.

— Очень хорошо. Я попрошу вас поднять паруса, как только доставят все необходимое по моему списку. Можете выходить из дока. Мы отправляемся в Монтего-бей уничтожить пиратов.

— Есть, милорд.

Фелл без особого успеха постарался скрыть недовольство при известии, что на его идеально отдраенную палубу поставят два грязных рабочих плотика, да и перспектива разместить где-то двести мортирных бомб не доставила ему радости, как, впрочем, и приказ выделить в наземный десант бóльшую часть команды — сто сорок человек — и всю морскую пехоту. Матросы, разумеется, повеселели в ожидании чего-то нового и неожиданного. То, что артиллерист отвешивал и засыпал в мортирные бомбы по два фунта пороха, сама мортира, уродливая и приземистая, перед уступом полубака, появление адмирала, который вместе с оружейником осматривал абордажные пики, — все обещало приключения, так непохожие на прискучившую корабельную рутину. Приятно было нестись по заливу под всеми парусами. Мыс Портленд остался позади. На закате обогнули мыс Негрил, удачно поймав порывы морского бриза, что позволило обмануть пассат. В черной тропической ночи прошли вдоль берега, постоянно бросая лот, и с первым лучами солнца опустили якорь средь мелей Монтего-бей.

Хорнблауэр встретил рассвет на палубе; за последние двое суток он совершенно сбил себе режим, так что заснул на закате, проснулся в полночь и к тому времени, как матросы и пехотинцы начали строиться на шкафуте, уже расхаживал взад и вперед по шканцам. Он внимательно наблюдал за приготовлениями. Мортира весила всего четыреста фунтов, и ее без труда переместили ноковыми талями на заранее спущенный плотик. Пехотинцам велели проверить ружья. Команда с удивлением получила и другое снаряжение: пики, топоры, молотки и ломы. Солнце поднималось выше и палило жарче. Шлюпки одна за другой отваливали от борта.

— Ваша гичка подана, милорд, — сказал Джерард.

— Очень хорошо.

На берегу Хорнблауэр ответил на приветствия ошеломленного субалтерна, который во главе подразделения Вест-Индского полка охранял рыбачьи лодки и при появлении фрегата поднял своих людей по тревоге. Судя по лицу, он ждал, по меньшей мере, высадки французского десанта. Хорнблауэр отправил его заниматься своим делом, а сам в последний раз оглядел ровные ряды морских пехотинцев — алые мундиры с белыми ремнями крест-накрест. К концу дня они будут совсем не такие чистые.

— Можете трогаться, капитан, — сказал он. — Пожалуйста, держите со мной связь, мистер Спендлав.

— Есть, милорд.

Спендлав повел пехотинцев вверх по реке — они составляли авангард для защиты основной части десанта от внезапного нападения. Теперь пришло время отдать приказы первому лейтенанту «Клоринды».

— Можете приступать, мистер Сефтон.

В устье речушки был песчаный вал, но плотики с мортирой и бомбами удалось провести вдоль него. Первую милю вдоль реки тянулась дорога, так что продвигались довольно быстро, таща плотики бечевой. Почти сразу над отрядом сомкнулись зеленые кроны. Поначалу лесная тень казалась отрадной, но чем дальше, тем больше угнетала влажная духота. Москиты кусали невыносимо. Люди оскальзывались и падали на глинистом берегу. Наконец достигли первых мелей, где речка журчала между высокими берегами под зеленой кружевной тенью.

По крайней мере милю от моря они уже выиграли. Хорнблауэр глянул на застрявшие плотики, на реку и на деревья. Прежде чем заставлять матросов тащить мортиру с помощью грубой силы, стоило испробовать его план.

— Мистер Сефтон! Мы запрудим реку вон в том месте, если вы будете так любезны.

— Есть, милорд!

По приказу Сефтона матросы с топорами, молотками и пиками взялись за работу с таким жаром, что унтер-офицерам пришлось сдерживать их рвение. Нашли участок относительно мягкого дна и вбили в него пики — первый каркас плотины. Деревья валили с детским восторгом разрушения. Другие матросы ломами выворачивали пни и камни. В реку посыпалась небольшая лавина. Вода закручивалась в водовороты; ее уровень поднимался на глазах.

— Еще камней! — заорал первый лейтенант.

— Приглядывайте за плотиками, мистер Сефтон, — сказал Хорнблауэр.

Оба неуклюжих помоста уже вновь были на плаву.

Плотина росла, расширялась, укреплялась. Вода струями хлестала вниз, но куда больше оставалось в запруде.

— Тяните плотики вверх, — распорядился Хорнблауэр.

Матросы впряглись в тросы и весело протащили плотики две трети длины мелей.

— Еще одну запруду, мистер Сефтон, пожалуйста.

Опыт первой плотины не пропал зря: во второй раз реку перегородили почти мгновенно. Плеща по колено в воде, матросы потащили плотики дальше. В одном месте они застряли, но хорошего рывка хватило, чтобы преодолеть мель, а дальше река вновь стала глубже.

— Превосходно, мистер Сефтон.

Они проделали еще четверть мили до следующего мелкого участка и уже готовились строить следующую плотину, когда в жарком воздухе раскатилось эхо ружейного выстрела, а затем выстрелы повторились. Лишь через несколько минут запыхавшийся вестовой принес объяснения:

— Капитан Сеймур сообщает, сэр. Нас кто-то обстрелял, сэр. Мы видели его за деревьями, сэр, но он скрылся.

— Очень хорошо.

Значит, пираты поставили у реки дозорных. Только время покажет, каким будет их следующий шаг. Между тем запруда была уже готова, и плотики двинулись вперед. Река петляла, плеща у подножия отвесных обрывов. Каким-то чудом глубины для плотиков хватало почти все время, и лишь несколько раз их пришлось тащить через невысокие пороги. Хорнблауэру казалось, что это длится всю его жизнь: чередование слепящего солнца и лесной тени, стремительная вода по колено, скользкие камни под ногами. Пока строили третью плотину, он поддался искушению сесть и вытереть пот. Тут появился следующий гонец.

— Капитан Сеймур докладывает, сэр. Велел сказать, что пираты спрятались в пещере, сэр, вон там, на обрыве.

— Далеко отсюда?

— Да нет, не очень.

Хорнблауэр сообразил, что на более точный ответ рассчитывать и не приходилось.

— Они нас обстреливают, сэр, — добавил вестовой.

Это уже о чем-то говорило: раз выстрелов давно не слышно, значит расстояние до пиратского логова еще велико.

— Очень хорошо. Мистер Сефтон, продолжайте, будьте любезны. А я отправляюсь вперед. Идемте, Джерард.

Они принялись карабкаться по камням. Берег слева становился все выше и круче. За очередным порогом открылся вид на следующий поворот реки. Обрыв был таким же, каким Хорнблауэр его запомнил: с водопадом, сбегающим к реке, и длинным горизонтальным швом примерно на половине высоты. Даже мулы по-прежнему паслись на узкой полоске травы под скалой. Морские пехотинцы расположились напротив пещеры широким полукругом.

Хорнблауэр, забыв про усталость и льющий по лицу пот, поспешно зашагал туда, где стояли, глядя вверх, пехотинцы и между ними Сеймур и Спендлав. При его появлении они отдали честь.

— Пираты укрылись в пещере, милорд, — сказал Сеймур. — Когда мы подходили, они дали по нам несколько выстрелов.

— Спасибо, капитан. И как вам сегодня это место, Спендлав?

— Да так же, как вчера, милорд.

— Спендлавов прыжок, — заметил Хорнблауэр.

Он, задрав голову, продвигался по траве к обрыву у основания пещеры.

— Осторожней, милорд! — крикнул Спендлав.

Через мгновение что-то просвистело у Хорнблауэра над головой; у обрыва возникло облачко дыма, и тут же раскатилось резкое эхо выстрела. Затем над парапетом возникли уменьшенные расстоянием кукольные фигурки: они яростно размахивали руками и что-то выкрикивали еле слышными голосами.

— Там у кого-то штуцер, милорд, — заметил Сеймур.

— Вот как? Тогда нам лучше отойти подальше, пока он не перезарядил.

В первый миг происшествие почти не произвело на него впечатления. Теперь он внезапно осознал, что почти легендарная карьера лорда Хорнблауэра могла оборваться здесь и сейчас. Будущий биограф посетовал бы на иронию случая: человек, прошедший столько морских сражений, пал от руки разбойника в дебрях вест-индского островка. Он повернулся и пошел прочь, поймав себя на том, что держит шею очень прямо, а все мышцы напряжены. Ему давно не случалось быть под обстрелом.

— Сефтон с мортирой будет здесь уже довольно скоро, — сказал Хорнблауэр после того, как с секунду ломал голову над тем, какая фраза прозвучит сейчас естественно. Оставалось надеяться, что остальные не заметили в его голосе той натужности, какую различал он сам.

— Да, милорд.

— Где ее поставить? — Он повернулся кругом, прикидывая на глаз расстояния. — Так, чтобы нельзя было достать из штуцера.

Насущная задача сразу вытеснила все воспоминания об опасности. Новый дымок над парапетом, новое эхо выстрела.

— Позвольте узнать, милорд, какой дальности вы ожидаете от корабельной мортиры? — спросил Спендлав.

— Энциклопедист Спендлав сознается в невежестве! Семьсот ярдов при однофунтовом заряде, время полета — пятнадцать секунд. Однако нам надо забросить бомбу на высоту шестьдесят футов. Отличная задачка по баллистике. — Хорнблауэр говорил небрежно: его спутникам неоткуда было узнать, что он сегодня в час ночи штудировал руководство. — Деревья пригодятся, когда будем ее вытаскивать. А вот и ровная площадка в двадцати футах за ними. Превосходно.

— Вот они, милорд.

За углом обрыва показались передовые матросы. Увидев своих, они с криками бросились вперед, прыгая по валунам. Хорнблауэру вспомнились гончие, с лаем несущиеся за добычей.

— Молчать! — взревел он. — Мичман, вы что, не можете поддержать порядок? Запишите имена провинившихся, а я сообщу о вашем поведении мистеру Сефтону.

Пристыженные матросы тихо построились в колонну. Следом показались и два отряда, которые тащили плотики.

— Приказы, милорд? — спросил Сефтон.

Хорнблауэр еще раз оглядел местность. Солнце уже давно перевалило через зенит, когда матросы с энтузиазмом вскарабкались на деревья, чтобы закрепить тали. Вскоре мортира уже качалась на прочном суку, а ее станину подняли и установили на ровном месте (артиллерист бегал рядом с уровнем, выверяя горизонтальность). Затем, налегая что есть мочи, мортиру качнули и опустили на станину. Артиллерист закрепил винты.

— Открывать огонь, милорд? — спросил Сефтон.

Хорнблауэр глянул на далекий карниз за рекой. Пираты за ними наблюдают: догадались ли они, что непонятной формы приземистый предмет — их смерть? Едва ли. Вероятно, они смотрят через парапет, силясь понять, чем там занят большой отряд матросов и пехотинцев.

— Какое возвышение, канонир?

— Шестьдесят градусов, сэр… милорд.

— Попробуйте пятнадцатисекундный запал.

Канонир тщательно отвесил порох, высыпал в мортиру, забил пыж, прочистил запальное отверстие протравником и наполнил его тонкозернистым порохом из рожка. Аккуратно проткнул шильцем нужное место деревянного стержня — это был новомодный запал, с чернильными метками, обозначающими время горения, — после чего ввинтил его в бомбу и опустил ее на пыж.

— Пальник, — приказал он.

Кто-то заранее поджег кремнем и огнивом огнепроводный шнур, а теперь перенес огонь с него на второй пальник, который и подал канониру. Тот, склонившись, еще раз проверил, правильно ли направлена мортира.

— Запал!

Помощник тронул стержень своим огнепроводным шнуром — пропитанное горючим составом дерево затрещало. Канонир сунул горящий пальник в отверстие. Оглушительный грохот, клубы дыма.

Хорнблауэр, стоящий далеко позади мортиры, заранее поднял голову, чтобы проследить траекторию снаряда. На фоне синего неба ничего видно не было… хотя вот, на миг возникла черная черточка и тут же пропала. Новое ожидание; неизбежная мысль, что запал потух, и тут же далекий взрыв: у основания склона, чуть правее пещеры, взметнулся фонтан дыма. Матросы, тоже следившие за бомбой, разочарованно взвыли.

— Молчать! — рявкнул Сефтон.

— Попробуйте снова, канонир, — приказал Хорнблауэр.

Мортиру немного повернули. Дуло пробанили. Высыпав заряд, канонир достал из кармана мерный стаканчик и добавил еще четверть пинты пороха. Затем вновь проткнул запал шильцем, вложил бомбу в жерло, выкрикнул последний приказ и дал выстрел. Ожидание; затем в воздухе прямо на линии, соединяющей зрителей и пещеру, повисло облако дыма. Несчастные за парапетом наблюдали подбирающуюся к ним смерть.

— Запал коротковат, — сказал Хорнблауэр.

— Недолет, милорд, — ответил канонир.

От следующего выстрела с обрыва чуть выше пещеры поднялось облако и сошла небольшая лавина камней. Следом раздался грохот: бомба упала на траву под склоном и взорвалась там.

— Лучше, — сказал Хорнблауэр. Он наблюдал, как пристреливают мортиру — огромную тринадцатидюймовую! — во время осады Риги почти десять лет назад.

Еще два выстрела, оба неудачных — снаряды взрывались высоко-высоко, в верхней точке траектории. Видимо, новомодные запалы оказались не слишком надежными. Осколки падали в реку, взметая фонтаны брызг. Однако пираты уже должны были понять, что их ожидает.

— Дайте мне подзорную трубу, Джерард.

Хорнблауэр направил трубу на узкий шов посередине обрыва. Теперь он во всех подробностях видел низкий каменный парапет и водопад на краю уступа, но не приметил никого из гарнизона: пираты либо забились вглубь пещеры, либо пригнулись за парапетом.

— Еще раз.

Пятнадцать секунд после выстрела. Затем из глубины пещеры полетели осколки.

— Хорошо! — крикнул Хорнблауэр, не опуская подзорной трубы. Видимо, снаряд попал точно на уступ. Однако он еще не договорил, как над парапетом возникла темная фигура. Она взмахнула руками. Черный шарик бомбы пролетел вдоль обрыва вниз и взорвался облаком дыма. Какой-то храбрец схватил горячий снаряд и в последнее мгновение перебросил через парапет.

— Запал на секунду короче, и все будет кончено, — сказал Хорнблауэр. — Нет, погодите.

По всей логике эти несчастные должны сдаться, а не ждать, пока их перебьют. Как их убедить? Ответ он знал.

— Отправить к ним парламентера под белым флагом? — Спендлав произнес вслух его мысли.

— Я об этом думаю, — сказал Хорнблауэр.

Миссия будет опасная. Если пираты решили не сдаваться, они обстреляют парламентера, невзирая на белый флаг. У них десяток ружей и по меньшей мере один штуцер. Ни отдавать приказ, ни спрашивать добровольцев Хорнблауэру не хотелось.

— Я пойду, милорд, — сказал Спендлав. — Они меня знают.

Вот цена, которую приходится платить за высокое положение адмирала, подумал Хорнблауэр. Ты должен отправлять друзей на смерть. С другой стороны…

— Очень хорошо, — сказал он.

— Дай твою рубашку и пику, приятель, — обратился Спендлав к ближайшему матросу.

Из белой рубахи, привязанной рукавами к древку, получился неплохой флаг. Когда Спендлав проходил через кордон морских пехотинцев, Хорнблауэр чуть не позвал его назад — сказать, что соглашаться можно только на безоговорочную капитуляцию, — и даже уже открыл рот, но в последний миг промолчал. Спендлав шел к реке, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы помахать флагом. В подзорную трубу Хорнблауэр не различал в пещере никакого движения. Затем блеснул металл, и над парапетом возник ряд голов. Десяток ружей нацелилось на Спендлава. Однако он тоже их увидел и остановился, размахивая флагом. Последовали несколько напряженных секунд, затем Спендлав повернулся спиной к ружьям и двинулся назад. Тут же над парапетом возник дымок: пират со штуцером выпалил, как только понял, что на расстояние ружейного выстрела парламентера не подманить. Спендлав подошел к Хорнблауэру, таща за собой пику с рубашкой.

— Он промахнулся, милорд.

— Слава богу, — ответил Хорнблауэр. — Канонир, пли!

То ли ветер немного переменился, то ли порох был неравномерной плотности. Бомба взорвалась на высоте пещеры (запал был нужной длины), но на заметном расстоянии от обрыва.

— Еще раз, — сказал Хорнблауэр.

В этот раз получилось. Клубы черного дыма, фонтан осколков прямо из пещеры. Страшно было подумать, что там произошло.

— Еще раз.

И опять взрыв прямо в пещере.

— Еще раз… Нет! Погоди.

Над парапетом появились люди — кто-то выжил после взрывов. Две фигуры — крохотные куколки в объективе подзорной трубы — на мгновение словно повисли в воздухе. Хорнблауэр повел трубу за ними. Одна из фигурок вошла в воду, подняв фонтан брызг. Другая упала на камни и разбилась. Хорнблауэр вновь поднял трубу. С парапета сбросили лестницу. Еще одна фигурка полезла вниз, за ней другая. Он со стуком сложил подзорную трубу.

— Капитан Сеймур! Отправьте своих людей взять пленных.

Ему не пришлось своими глазами наблюдать ужасы пещеры: разорванные тела, вопящих раненых, однако он вполне ясно увидел их мысленным взором, пока слушал отчет Спендлава, поднявшегося на карниз по лестнице. Все завершилось. Раненых перевяжут, уложат на носилки и понесут туда, где их ждет неизбежная смерть. Остальных, скрутив им руки, погонят следом. Курьер поскачет к губернатору — сообщить, что пиратское логово уничтожено и солдат можно вернуть в казармы. Хорнблауэру не пришлось смотреть на несчастных, которых он победил. Охотничий азарт схлынул. Вчера перед ним встала задача, он принялся за нее математически, как за вычисление долготы по лунному альманаху, и в конечном счете решил. Однако мера успеха будет выражена в числе повешенных, убитых и умерших от ран. А он взялся за эту задачу из гордости, чтобы восстановить самоуважение после унизительного плена. Уговоры, что без него то же самое сделали бы другие, ценою болезней и тягостных для острова трат, не действовали — он лишь с презрением обозвал себя казуистом. Хорнблауэру редко случалось совершить поступок, который Хорнблауэр бы одобрил.

И все же он испытал циничное удовольствие от своего высокого ранга, от того, что может бросить Сефтону и Сеймуру короткий приказ как можно скорее вывести людей на берег из пропитанного ночными миазмами тропического леса, а самому отправиться на корабль, где ждет приличный обед — пусть даже в утомительном обществе капитана Фелла — и приличная постель. А как же приятно было узнать, что капитан уже пообедал и, значит, можно поесть в компании флаг-адъютанта и секретаря. Увы, и в этом ложе из роз оказался смятый лепесток, который Хорнблауэр обнаружил, когда без всякой задней мысли решил проявить доброту.

— В моем рапорте о вас добавится еще несколько строк, — сказал он Спендлаву. — Выйти с белым флагом было отважным поступком.

— Спасибо, милорд. — Молодой человек уперся глазами в скатерть и забарабанил пальцами, прежде чем добавить с нехарактерной нервозностью: — Тогда, возможно, ваша милость не откажется замолвить за меня слово еще в одном месте?

— Конечно, — ответил Хорнблауэр, все еще ничего не подозревая. — Где?

— Спасибо, милорд. Именно об этом я думал, совершая тот пустяк, который вы любезно одобрили. Я буду очень признателен, если ваша милость возьмет на себя труд хорошо отозваться обо мне в присутствии мисс Люси.

Люси! Хорнблауэр совершенно о ней позабыл и от неожиданности не сумел сразу взять себя в руки. Спендлав, оторвав взгляд от скатерти, увидел на лице адмирала явственное изумление.

— Мы шутили о выгодном браке, милорд, — сказал Спендлав. Особая тщательность, с которой он выбирал слова, говорила о силе переживаний. — Для меня бы ничто не изменилось, будь мисс Люси бесприданницей. Милорд, мои чувства очень глубоки.

— Она очаровательная молодая особа, — выговорил Хорнблауэр, отчаянно пытаясь выгадать время.

— Милорд, я люблю ее! — воскликнул Спендлав, отбрасывая сдержанность. — Я люблю ее всем сердцем! На балу я пытался привлечь ее внимание, но безуспешно.

— Мне грустно это слышать.

— Я не могу не видеть, что она восхищается вами, милорд. Она постоянно говорила о вашей милости. Еще тогда я понял, что одно ваше слово будет значить больше, чем целая моя речь. Если вы скажете это слово, милорд…

— Я уверен, вы переоцениваете мое влияние. — Хорнблауэр выбирал слова так же тщательно, как Спендлав, но, он надеялся, не настолько очевидно. — Хотя, разумеется, я сделаю, что смогу.

— Мне нет надобности повторять, как я признателен вам, милорд.

И это умоляющее создание, этот жалкий влюбленный — тот самый Спендлав, который хладнокровно спрыгнул в темноте с шестидесятифутового обрыва. Хорнблауэр вспомнил губы Люси на своей руке, вспомнил, как она ползла за ним на коленях, и решил, что чем меньше он будет вмешиваться, тем лучше. Страсть девочки к немолодому мужчине, скорее всего, быстро пройдет, а память об унижении будет для нее так же болезненна, как и для него. Люси из гордости захочет показать ему, что он не единственный мужчина в мире, а лучший способ это продемонстрировать — выйти за другого. Так что шансы Спендлава сейчас довольно высоки.

— Если добрые желания помогают, от всей души желаю вам успеха, Спендлав.

Даже адмиралу приходится тщательно выбирать слова. Двумя днями позже он известил губернатора, что отбывает немедленно.

— Утром я вывожу мою эскадру в море, ваше превосходительство.

— Вы не останетесь на повешения? — изумился Хупер.

— Боюсь, что нет, — ответил Хорнблауэр и зачем-то добавил: — Повешения мне противны.

Замечание было не только излишним, но и глупым, как стало ясно по ошеломленному лицу Хупера. Тот едва ли бы удивился больше, скажи Хорнблауэр, что он противник повешений, — и это было бы очень недалеко от истины.