Тропа, по которой они шли, утыкалась в другую почти под прямым углом. Даже здесь, под соснами, чувствовалась удушающая предгрозовая жара. Хорнблауэр стер ноги в кровь и еле ковылял, хотя под ногами был мягкий ковер сосновых иголок. Стояла полная тишь: ни шороха, ни шелеста веток. Три вьючные лошади с провиантом и боеприпасами и три верховые (на двух ехали раненые, на одной — его превосходительство королевский наместник в Ниверне) ступали почти беззвучно. Двадцать мужчин и женщин, идущих с Хорнблауэром по тропе, составляли ядро армии его христианнейшего величества. Авангард — пять человек под командованием Брауна — двигался впереди, арьергард — еще пять человек — замыкал тыл.

На перекрестке ждал связной, которого Браун, как толковый офицер, оставил, чтобы главные силы знали, куда направиться. Когда они приблизились, тот повернулся и указал на что-то висящее на дереве за тропой. Что-то серое с белым. Это был человек в крестьянской одежде. Хорнблауэр, подойдя ближе, прочел белую печатную листовку на груди повешенного.

Жители Ниверне! — гласила она. — С прибытием крупного контингента войск всякое неподчинение нашему августейшему императору Наполеону должно быть прекращено немедленно. Мне отрадно видеть, что безумная попытка графа де Грасая противостоять императору, возвращенному на престол волею четырех миллионов его верных подданных, практически не получила поддержки. Однако есть несчастные глупцы, которые по его наущению взялись за оружие.

Знайте посему, что милосердный император поручил мне объявить.

Всякий француз, за исключением нижепоименованных, кто добровольно сдастся любым подчиненным мне войскам в течение пятнадцати дней со дня опубликования прокламации, будет полностью амнистирован и вернется на свою ферму, в свою лавку, к своей семье.

Всякий, продолжающий сопротивление, подлежит смертной казни, каковая будет осуществлена на месте.

Всякая деревня, дающая укрытие бунтовщикам, будет сожжена дотла, а самые зажиточные ее домовладельцы — расстреляны.

Всякий, оказывающий помощь бунтовщикам в качестве проводника либо снабжающий их какими-либо сведениями, будет расстрелян.

Амнистия не распространяется на вышеназванного графа де Грасая, его невестку, называемую виконтессой де Грасай, и англичанина, известного как лорд Хорнблауэр. Все перечисленные заплатят за свои преступления жизнью.

Подписано:

Эммануэль Клаузен, граф, дивизионный генерал.

6 июня 1815 г.

Граф глянул на почерневшее лицо покойника.

— Кто это? — спросил он.

— Поль Мари с мельницы, сударь, — ответил связной.

— Бедный Поль Мари!

— Значит, они прошли здесь раньше нас, — сказал Хорнблауэр. — Мы у них в тылу.

Кто-то потянулся к повешенному, видимо намереваясь сорвать листовку.

— Стой! — успел крикнуть Хорнблауэр. — Они не должны знать, что мы здесь прошли.

— И по той же причине нам придется оставить беднягу непохороненным, — добавил граф.

— Надо идти дальше, — сказал Хорнблауэр. — Осталось переправиться через реку, а там можно будет и передохнуть.

Он оглядел свою жалкую армию. Некоторые бойцы в изнеможении лежали на земле. Другие стояли, опершись на ружья, кто-то читал прокламацию на груди повешенного. Они видели такую не в первый раз.

— Вперед, дети мои, — сказал граф.

Старик был бледен от усталости и едва держался в седле; его заморенная лошадь, понуждаемая шпорами, с трудом побрела вперед. Грязные, оборванные, измученные партизаны двинулись за ним. Почти все, проходя, смотрели на повешенного. Хорнблауэр приметил, что некоторые замешкались, и вернулся к ним; за поясом у него были пистолеты. Отряду нельзя терять людей, а главное, дезертиры выдадут их намерение перейти реку вброд. Клаузен умно рассчитал, предложив амнистию. Многие бойцы — и Хорнблауэр знал, кто именно, — и без того сомневались, стоит ли продолжать борьбу. Люди, не ждущие пощады, сражаются куда отчаяннее тех, кто может сдаться в плен. Немалая часть его соратников с горечью думает сейчас, что срок, отпущенный им Клаузеном, истекает. Сегодня 18 июня. 18 июня 1815 года, воскресенье. Надо удержать их вместе еще три дня, и тогда они будут драться до последнего.

После короткой передышки рядом с повешенным Полем Мари идти стало еще больнее. К ногам, занемевшим было от долгой ходьбы, вновь вернулась способность чувствовать, и должно было пройти время, прежде чем они занемеют вновь. Хорнблауэр заставил себя прибавить шаг и догнать Мари, которая вместе с Аннетой шла в середине отряда. Мари отрезала свои длинные волосы — отхватила их ножом после первой же ночевки в лесу, — и неровные пряди свисали на потные, в грязных разводах щеки. И все же обе женщины были в куда лучшей форме, чем сам Хорнблауэр; они по-прежнему шагали легко, а он еле ковылял на стертых ногах. Мари младше его на десять лет, Аннета — на пятнадцать.

— Можно оставить Пьера здесь и взять его лошадь, Орацио, — сказала Мари, поправляя ружье за спиной.

— Нет, — ответил Хорнблауэр.

— Он все равно умрет от гангрены.

— Если мы бросим его умирать в одиночестве, это плохо подействует на остальных, — сказал Хорнблауэр. — Кроме того, если Клаузен найдет его живым, то сможет узнать, куда мы направляемся.

— Так убьем его и закопаем, — предложила Мари.

Женщины на войне безжалостнее мужчин и доводят безумную логику убийства до еще большего логического предела. И это нежная Мари, ласковая и чуткая, рыдавшая от любви в его объятиях!

— Нет, — повторил Хорнблауэр. — Мы скоро раздобудем еще лошадей.

— Если раздобудем, — ответила Мари.

Лошадей в таких условиях сберечь трудно: они издыхали или хромели, а люди по-прежнему были живы и шли. Всего две недели назад Клаузен, прибыв из Бриара с войском, вынудил их оставить Невер. За это время, отступая, они потеряли десятки лошадей. Клаузен решителен и упорен: его колонны преследуют бунтовщиков по пятам. Лишь благодаря стремительным ночным переходам, стратагемам и хитрости отряд до сих пор не попал в клещи. Дважды они вступали в яростные арьергардные бои с преследователями, один раз подстерегли противника в засаде — Хорнблауэр помнил, как гусары в ярких мундирах падали с коней под огнем. Теперь наполовину поредевший отряд шел уже более суток, чтобы вырваться из окружения, обойдя с тыла одну из колонн Клаузена. Мари знала опасный и почти никому неведомый брод. На другом берегу можно будет отдохнуть день в Рюнском лесу, а затем нанести удар в долине Алье. Клаузен тут же вновь бросит против них войска, но так далеко лучше не загадывать: новые действия будут диктоваться новыми обстоятельствами.

Да, Клаузен решителен и упорен, — вероятно, он научился бороться с партизанами в Испании. И у него большое войско. Хорнблауэр знал про 14-й легкий пехотный полк и 40-й линейный; был еще один полк, с которым они пока не встречались, и по меньшей мере один эскадрон гусар. Девять батальонов или даже больше — шесть или семь тысяч человек — против тридцати оборванцев. Хорнблауэр выполнил свой долг: эти семь тысяч солдат пригодились бы Бонапарту на границе с Бельгией, где явно намечается крупное столкновение. Его дело — продолжать борьбу: пусть эти семь тысяч и дальше сбивают подметки и слабеют духом. Это в его силах! Хорнблауэр стиснул зубы. Стертые ноги уже занемели, и боль не чувствовалась — только бесконечная усталость.

Вдали глухо зарокотало.

— Пушки? — удивился Хорнблауэр.

— Гром, — ответила Мари.

Как беспечно они бродили когда-то, рука об руку, без всяких забот! Трудно поверить, что все это и впрямь было в короткую мирную передышку — до того, как Бонапарт бежал с Эльбы. Сейчас Хорнблауэру было не до любви — усталость прогнала всякие чувства. Гром зарокотал снова, жара давила все сильнее. Тело под одеждой покалывало от пота. Хотелось пить, но жажда мучила куда меньше усталости. В лесу быстро темнело, хотя до вечера было еще далеко. Кто-то рядом застонал, и Хорнблауэр заставил себя обернуться.

— Кто тут мычит, как корова? — спросил он. — Старый папаша Фермиак? На пять лет младше меня, а его зовут «папашей» — и он мычит, как корова! Держись, папаша! Может, на той стороне Луары мы отыщем тебе быка!

Кто-то рассмеялся истерически, кого-то насмешил его акцент, кого-то — французская крестьянская шутка из уст знатного англичанина. Гром ударил почти прямо над головой, дождь застучал по кронам. На потные лица упали первые капли.

— Вот и дождь, — сказал кто-то.

— У меня вода под ногами уже два дня, — заметил Хорнблауэр. — Видели бы вы мои волдыри! Наш добрый Господь и Тот ходил по воде меньше, чем я.

Грубое богохульство вновь вызвало смех, и отряд прошел еще ярдов сто. Небеса над головами разверзлись, дождь лил как из ведра. Хорнблауэр дождался замыкающих с вьючными лошадьми и проверил кожаные клапаны на корзинах. Там лежали две тысячи ружейных патронов, которые во что бы то ни стало следовало сберечь; даже провиант и обувь добыть легче. Они продолжали идти в полутьме, намокшая одежда оттягивала плечи. Земля под ногами размокла и хлюпала, а дождь и не думал переставать. Гром по-прежнему грохотал, вспышки молний озаряли темное пространство между деревьями.

— Сколько до брода? — спросил Хорнблауэр у Мари.

— Примерно две с половиной лиги.

Еще три часа ходьбы; едва ли удастся дойти засветло.

— Из-за дождя река поднимется, — проговорила Мари с ноткой новой тревоги в голосе.

— О боже! — вырвалось у Хорнблауэра.

Их окружает восемнадцать полубатальонов. Он рискнул практически всем, чтобы перейти реку там, где враг этого не ждет, и на время оторваться от погони. Если брод окажется непроходим, то они — в смертельной опасности. Почва здесь каменистая, от дождей вода прибывает быстро. Хорнблауэр обернулся и крикнул отстающим, чтобы прибавили шаг. До конца этого кошмарного перехода ему пришлось подгонять их каждые несколько минут. Дождь хлестал во тьме, лошади спотыкались, двое раненых вскрикивали от боли. Граф ехал молча, сгорбившись в седле, с него струями лилась вода. Было видно, что он держится из последних сил.

Из темноты и ливня донесся оклик; это был еще один связной Брауна. Авангард достиг края леса, впереди, за каменистой поймой, лежала река. Наконец весь отряд собрался на опушке, и Хорнблауэр выслал вперед разведчиков — выяснить, не патрулируется ли этот участок берега. Осторожность никогда не повредит, хотя в такую ночь всякий уважающий себя часовой спрятался бы куда-нибудь от дождя.

— Река шумит, — заметила Мари.

Они лежали рядом в мокрой грязи. Рев воды различался даже сквозь грохот ливня, и Хорнблауэру не хотелось думать, что это означает.

Вернулся посланец от Брауна. Разведчики обследовали берег и никого не обнаружили, как Хорнблауэр и предполагал: Клаузену нелегко растянуть свои войска так, чтобы поставить заслон у всех известных бродов, а уж на то, чтобы стеречь всю реку, — и подавно. Отряд поднялся с земли; волдыри у Хорнблауэра заболели с новой силой. Он через силу сделал первый шаг; ноги почти не слушались. Граф сумел взобраться на лошадь, но та, судя по виду, чувствовала себя не лучше Хорнблауэра. Жалкая кучка беглецов спотыкаясь заковыляла к реке. Гром давно утих, но дождь, похоже, зарядил на всю ночь.

В сумерках перед ними поблескивала стремительно несущаяся река.

— Брод сразу за теми деревьями, — сказала Мари. — Это уступ, идущий наискось до середины реки, — по нему можно преодолеть самую глубокую часть.

— Тогда вперед, — ответил Хорнблауэр. Боль и усталость были такие, что он предпочел бы последние полмили преодолеть на карачках.

Дошли до воды; она бурлила и пенилась на камнях у самых их ног.

Мари первая произнесла вслух то, о чем подумали все.

— Уже слишком глубоко. — Голос ее звучал глухо, без всякого выражения. — Я возьму лошадь и попробую проехать верхом. Помогите Пьеру слезть.

— Давайте лучше я попробую, мадам, — предложил Браун, но Мари словно не услышала.

Она села в седло по-мужски, подобрав под себя юбку, и направила лошадь к воде. Животное заартачилось, едва не оступилось на невидимых камнях и наконец, понуждаемое всадницей, ступило в реку. Вскоре оно было уже почти по брюхо в воде, и вновь Мари ударами каблуков погнала его дальше по уступу. Три шага — и лошадь оскользнулась на неровном дне, ушла в воду почти с головой, и тут же ее повлекло стремительным течением. Мари, выпавшая из седла, кое-как ухватилась за луку, не попав под панически бьющие копыта. Лошадь рванула к берегу и, испуганно отфыркиваясь, выбралась на мелководье. Мари в отяжелевшем от воды платье вылезла вслед за ней. За все время никто не проронил ни слова, даже когда Мари была в смертельной опасности. Всем было окончательно ясно, что брод непроходим.

— Придется нам идти по воде вслед за милордом, — сказал кто-то. Никто не рассмеялся.

Хорнблауэр заставил себя сбросить оцепенение. Надо было думать, решать, вести за собой.

— Нет, — сказал он. — По воде умею ходить только я, а плыть никому из нас неохота. Верно? В таком случае мы пойдем вдоль реки и отыщем лодку. Меняю десять чудес на одну лодку.

Ответом ему было глухое молчание. Хорнблауэр гадал, испытывает ли кто-нибудь из этих людей хотя бы половину его усталости. Он заставил себя встать, неимоверным усилием воли превозмогая боль в стертых ногах.

— Идемте. Здесь оставаться нельзя.

Ни один вожак партизанского отряда, если он в своем уме, не останется пережидать паводок у реки, за которую не может отступить при появлении противника.

— Идемте, — повторил он. — Вперед, французы.

И тут же понял, что проиграл. Двое или трое нехотя начали вставать, еще несколько человек приподнялись, глядя, что будут делать остальные, и тут же решительно легли обратно — кто на спину, кто лицом на руки. Дождь все не переставал.

— Час передышки, — послышалось из темноты.

Кто-то — кажется, юный Жан, которому еще не исполнилось семнадцати, — рыдал в голос. Люди достигли того предела, за которым слова бессильны. Кто-то другой, сполна наделенный умением вдохновлять, сумел бы их убедить, говорил себе Хорнблауэр. Но только не он. Окажись брод проходим, они бы переправились на другую сторону и прошли еще милю-две, однако разочарование отняло у них последние силы. Все не хуже его знали, что идти дальше некуда и незачем. Гроза и разлив Луары положили конец мятежу, и не важно, сдадутся они сейчас или будут брести, пока не умрут от изнеможения. Две недели партизанской войны научили их смотреть правде в глаза, и они понимали: любые дальнейшие действия будут всего лишь жестом. И каждый из них помнил о прокламации Клаузена. Браун стоял рядом, красноречивый в своем молчании, положив руку на пистолет за поясом. Браун, он сам, Мари, граф и Аннета — вот все, на кого можно положиться. Наверное, еще человека два-три, в том числе старый Фермиак. Сейчас бы этого хватило. Он мог бы застрелить одного-двух смутьянов, и остальные пошли бы против воли. Однако он не сумел бы удержать их в темноте, когда так легко ускользнуть в лес. Когда любой от отчаяния может всадить ему нож в спину или приставить пистолет к ребрам и спустить курок. Хорнблауэр готов был на этот риск, готов был застрелить тех, кто откажется подчиниться, однако не видел в этом смысла. У партизанского вожака в безнадежном положении есть один последний выход: распустить отряд и надеяться на лучшие дни. Это горькая пилюля, и опасность для графа с Мари возрастет многократно, но выбирать приходилось не между двумя годными вариантами, а между плохим и очень плохим. И все же как больно признать поражение!

— Очень хорошо, — сказал он. — Здесь мы распрощаемся.

При этих словах люди в темноте зашевелились.

— Орацио! — начала Мари и тут же осеклась. За эти дни дисциплина вошла в ее плоть и кровь.

— Ваша жизнь вне опасности, — продолжал Хорнблауэр. — Все вы читали прокламацию Клаузена. Завтра — или сегодня ночью, если хотите, — вы разыщете его войска и сдадитесь. Возвращайтесь по домам. Мадам, граф и я продолжим путь.

Люди в темноте молчали, оглушенные его словами. Никто не шелохнулся. Две недели смертельной опасности, тягот и трудов многим показались целой жизнью. Непросто было поверить, что целая жизнь закончилась.

— Мы вернемся, — продолжал Хорнблауэр. — Вспоминайте нас у себя в домах. Думайте о нас. Мы вернемся и вновь призовем к оружию, и тогда мы все сообща сбросим тирана. Помните об этом. А теперь, в последний раз: Vive le Roi!

Остальные подхватили. Голоса их звучали слабо, но Хорнблауэр добился, чего хотел: он бросил семя будущего мятежа. Когда Клаузен уведет свою дивизию, Ниверне можно будет поднять вновь, если найдутся вожаки и если они с графом сумеют сюда вернуться. Крохотная, жалкая надежда — однако она лучше, чем ничего.

— Клянусь Богом! — проговорил Фермиак. — Я остаюсь с вами.

— И я! — подхватил другой голос.

Сейчас Хорнблауэр мог воззвать к чувствам этих людей, и они, вероятно, пошли бы за ним. Искушение было велико, но он трезво взвесил все за и против. Такого истерического порыва надолго не хватит; многие просто не в состоянии идти. Нет, так не годится: к рассвету у него останется не больше шести человек, а время будет потеряно безвозвратно.

— Спасибо, — ответил Хорнблауэр. — Я этого не забуду, Фермиак, друг мой. Однако нам надо скакать верхом, и скакать быстро. Вчетвером с шестью лошадьми будет надежней всего. Так что возвращайся к жене, Фермиак, и постарайся не бить ее по субботам.

Удивительно, но глупая шутка вызвала смех. Это позволило расстаться без надрыва, как Хорнблауэр и хотел, с мыслью о будущем. Однако он знал, что никакого будущего у них нет, чувствовал это нутром, сердцем, печенкой — даже когда отдавал приказ развьючить лошадей, даже когда в жестком споре убеждал Брауна, что Аннету ради ее спасения надо оставить здесь. Он погибнет; Браун, вероятно, тоже. И Мари, милая Мари… Чувства — горечь и страх, сожаление и злоба на свои просчеты, неуверенность и отчаяние — накатывали волнами, и только любовь к Мари высилась нерушимо, так что ее имя постоянно присутствовало в его мыслях, ее образ постоянно стоял у него перед глазами. Милая, нежная, возлюбленная Мари.

Она вела одну запасную лошадь, Браун — вторую. Усталые животные, спотыкаясь на мокрых камнях, выбрались на дорогу, идущую вдоль реки, и понуро побрели сквозь темноту. Хорнблауэра мутило, голова шла кругом, так что приходилось держаться за луку. На мгновение он закрыл глаза, и тут же его повлекло вниз, вниз, словно лодку на речном пороге четыре года назад. Он качнулся в седле и резко выпрямился, цепляясь за луку, как утопающий. Но, даже проваливаясь в небытие, он знал, что там, в глубине, его ждет Мари.

Хорнблауэр отогнал морок. Надо составлять планы, думать, как выбраться. Он мысленно нарисовал карту и отметил на ней, где в последний раз находились войска Клаузена. Они составили полукруглый кордон, диаметром которого была река, а центром — место, где ехал сейчас отряд. То самое место, куда Хорнблауэр завел своих людей в надежде на брод. Полубатальон 14-го легкого пехотного полка, судя по всему, двигался за беглецами по прямой, в то время как остальные колонны брали их в окружение. С наступлением ночи он должен был остановиться милях в шести-семи отсюда, если только офицер не отдал приказ продолжать марш в темноте — что, кстати, вполне вероятно. Попытаться прорвать кордон или ехать вдоль реки, в надежде раздобыть лодку?

Лошадь под графом упала, та, на которой сидел Хорнблауэр, шарахнулась в сторону, чтобы на нее не наступить, и он едва не вылетел из седла.

— Вы не расшиблись, сударь? — раздался из темноты голос Брауна; тот, видимо, сразу спрыгнул на землю.

— Я — нет, — тихо отозвался граф, — а вот лошадь, боюсь, да.

Звякнула узда — граф и Браун в темноте ощупывали лошадь.

— Да. Она вывихнула лопатку, — сказал Браун. — Я сниму с нее седло и надену на другую.

— Вы точно не расшиблись, отец? — спросила Мари. Хорнблауэр впервые слышал, чтобы она так обращалась к графу.

— Ничуть, дорогая, — отвечал граф тем же тоном, каким говорил в гостиной.

— Если отпустить лошадь, они ее обнаружат, милорд, — сказал Браун.

«Они», разумеется, означало правительственные войска.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— Я отведу ее в сторону и пристрелю, милорд.

— Ты не сможешь отойти далеко, — вмешался граф.

— Хватит и двух ярдов, — ответил Браун, — если вы любезно подержите этих двух лошадей, сударь.

Они сидели и ждали, покуда Браун уговаривал несчастное животное отковылять на несколько шагов от дороги. Сквозь тихий шум дождя долетел звук осечки, а чуть позже — Брауну пришлось сменить порох на полке — щелчок выстрела.

— Спасибо, сударь, — произнес Браун в темноте, видимо забирая у графа лошадь, затем добавил: — Если позволите, мадам, я поведу вашу запасную лошадь.

За это время Хорнблауэр принял решение.

— Проедем еще немного вдоль реки, — сказал он. — Потом сделаем привал, а как рассветет, попробуем переправиться на ту сторону.