— Можно с вами поговорить, милорд? — спросил Браун.

Он только что поставил рядом с кроватью завтрак на подносе и отодвинул полог. За окном блестела под весенним солнцем Луара. Браун почтительно дождался, когда Хорнблауэр выпьет первую чашку кофе, и лишь потом задал вопрос.

— В чем дело? — Хорнблауэр заморгал со сна.

Браун вел себя как-то необычно: предупредительная осанка камердинера сменилась прежней дисциплинированной выправкой — так настоящий матрос держит голову и плечи, когда его приговаривают к порке или хвалят за отвагу в бою.

— В чем дело? — повторил Хорнблауэр. Его уже разобрало любопытство.

Дикое подозрение, что Браун хочет заговорить об их близости с Мари, мелькнуло и тут же исчезло — такое было попросту невозможно. И все же Браун вел себя странно; можно было подумать даже, что он робеет.

— Дело в том, сэр… простите, милорд… — За все время, что Хорнблауэр носил титул, Браун ошибся впервые. — Я не знаю, понравится ли вашей милости… Я не беру на себя смелость, сэр… милорд.

— Выкладывай! — резко перебил Хорнблауэр. — И можешь называть меня «сэр», если тебе так проще.

— В общем, так, милорд. Я хочу жениться.

— Боже! — Хорнблауэр всегда считал Брауна сердцеедом и подумать не мог, что тот вздумает связать себя узами брака. — И кто же счастливица? — поспешил он задать наиболее уместный вопрос.

— Аннета, милорд, дочь Жанны и Бертрана. А счастливец — я, милорд.

— Дочь Жанны? Ах да, хорошенькая брюнетка.

Хорнблауэр не видел никаких препятствий к браку здоровяка-англичанина и бойкой француженки. Браун будет хорошим мужем — во всяком случае, лучше многих. Его избраннице, безусловно, повезло.

— Ты разумный человек, Браун. Тебе незачем спрашивать об этом меня. Я уверен, что ты сделал правильный выбор, так что от всей души желаю тебе счастья.

— Спасибо, милорд.

— А если Аннета стряпает так же хорошо, как ее мать, — задумчиво продолжал Хорнблауэр, — то ты и впрямь счастливец.

— Это еще одно, о чем я хотел поговорить с вами, милорд. Она хоть и молода, но готовит — лучше некуда. Сама Жанна так говорит, а уж если она…

— То можно не сомневаться, — кивнул Хорнблауэр.

— Я подумал, милорд, не беря на себя смелость предполагать, что, если ваша милость решит оставить меня при себе, вы могли бы взять Аннету кухаркой.

— Силы небесные! — выговорил Хорнблауэр.

Только представить, что он до конца дней будет есть такие обеды, как у Жанны! В Смолбридже готовили почти хорошо, но уж очень однообразно и просто. Английское поместье и французская кухня — интригующий контраст. И уж точно с Аннетой в роли кухарки Смолбридж станет куда привлекательней… О чем он думает? Куда подевались все прежние сомнения? Не он ли говорил себе, что останется с Мари? И вот теперь ему рисуется Аннета во главе смолбриджской кухни.

— Конечно, я не могу принять такого решения сам, — произнес Хорнблауэр, чтобы выгадать время. — Ты же понимаешь, Браун, надо посоветоваться с ее милостью. У тебя есть какие-нибудь другие варианты?

— О да, лишь бы они устроили вашу милость. Я сберег все призовые деньги и подумывал открыть небольшую гостиницу.

— Где?

— Наверное, в Лондоне, милорд. А может, в Париже. Или в Риме. Мы это обсуждали с Феликсом, Бертраном и Аннетой.

— Боже! — повторил Хорнблауэр. Ничего подобного ему в голову не приходило, и все же… — Я уверен, Браун, у тебя все получится.

— Спасибо, милорд.

— Сдается, ты завоевал ее сердце скоропалительно. Так ли это?

— Не совсем так, милорд. Когда мы были тут прошлый раз, у нас с Аннетой… ну, вы понимаете, милорд.

— Теперь понимаю.

Невероятно. Браун, бросивший буксирный конец на «Плутон» и одним ударом утихомиривший полковника Кайяра, преспокойно рассуждает о том, как откроет гостиницу в Риме. Впрочем, это не более фантастично, чем его собственные мысли о возможности забыть Англию и сделаться французским помещиком. А ведь он предавался таким раздумьям не далее как нынешней ночью: за пять дней его любовь к Мари стала только сильнее, даже после того, как первое желание было утолено, и Хорнблауэру хватало ума понять, как много это значит.

— Как скоро вы собираетесь пожениться, Браун?

— Так скоро, как дозволяют законы этой страны, милорд.

— Я понятия не имею, сколько это, — сказал Хорнблауэр.

— Я сейчас выясняю, милорд. Нужен ли я вам сейчас?

— Нет. Я сейчас же встаю — не могу лежать в постели после того, как услышал такую новость. Я подыщу тебе хороший свадебный подарок.

— Спасибо, милорд. Я принесу вам горячую воду.

Мари ждала в будуаре. Она поцеловала его, провела пальцами по гладковыбритым щекам, и они, обнявшись, подошли к окну башни: Мари хотела показать, что на яблонях в саду распустились первые цветы. Хорошо любить и быть любимым весной в цветущем краю. Хорнблауэр взял ее руки в свои и перецеловал каждый пальчик. День ото дня он все больше восхищался Мари, ее добротой и жертвенной любовью. Смесь уважения и любви пьянила Хорнблауэра, как самое крепкое вино: он готов был упасть перед нею на колени, словно перед святой. Мари чувствовала его растущую страсть, как чувствовала все, что с ним происходит.

— Орацио, — сказала она. Почему его нелепое имя в ее неверном произношении всякий раз действовало на него с такой силой?

Он припал к Мари, и она прижала его к себе, не думая о будущем. Впереди у нее — горечь и одиночество, но сейчас она ему нужна.

Чуть позже, когда они лежали рядом, улыбаясь друг другу, Хорнблауэр спросил:

— Ты слышала о Брауне?

— Он женится на Аннете. Я очень за нее рада.

— Для тебя это не новость?

— Я узнала раньше Брауна. — Мари заулыбалась, так что на щеках у нее появились ямочки, а в глазах сверкнул озорной блеск. Она была невероятно желанна.

— Из них получится прекрасная пара, — сказал Хорнблауэр.

— Ее сундук с бельем уже готов, и Бертран дает за ней приданое.

Они спустились в гостиную сообщить графу новость, которую тот принял с большой радостью.

— Гражданскую церемонию я могу совершить сам. Вы же помните, Орацио, что я — здешний мэр? Благодаря трудолюбию моего адъюнкта это почти что синекура, но я могу воспользоваться своей властью, когда заблагорассудится.

На счастье (по крайней мере, в рассуждении сроков), Браун, за которым тут же послали, оказался сиротой и старшим в семье, так что не нуждался в родительском разрешении, требуемом по французским законам. А король Людовик XVIII хоть и объявил, что вновь сделает венчание обязательным, пока не издал соответствующего закона. Впрочем, молодые все равно хотели еще и венчаться. Разрешение было дано со всеми принятыми в таких случаях оговорками: что Аннета не оставит попыток обратить мужа к истинной вере и что дети будут воспитываться в католичестве. Браун, когда ему это объяснили, только кивнул: видимо, конфессиональные вопросы не слишком его занимали.

Смолбриджцы и без того были шокированы, что хозяйка привезла с собой горничную-негритянку, и осуждали дикарский обычай господ ежедневно принимать ванну; что они скажут о кухарке-папистке и целом папистском семействе, Хорнблауэр не брался вообразить. Ну вот, он вновь думает о Смолбридже — двойная жизнь в самом прямом смысле слова. Хорнблауэр беспокойно глянул на графа — человека, чей кров оскверняет. Трудно было думать о своей любви к Мари как о низости или преступлении. Мари ни в чем не виновата. А он сам? Можно ли раскаиваться в том, чему не мог противостоять? Был ли он виновен, когда Луара кружила его и тащила на дно меньше чем в миле отсюда? Хорнблауэр перевел взгляд на Мари, и в нем вновь всколыхнулось желание. Он вздрогнул, поняв, что граф к нему обращается:

— Орацио, будем ли мы танцевать на свадьбе?

Праздник закатили на славу — к большому удивлению Хорнблауэра, имевшего самые смутные и превратные представления о том, как старорежимные французские сеньоры обходились со своими крестьянами. На заднем дворе выставили огромные бочки вина, собрали целый оркестр скрипачей и музыкантов с инструментами наподобие шотландских волынок — их пронзительные звуки резали Хорнблауэру слух. Граф повел в танце толстуху Жанну, отец невесты — Мари. Пили, ели, отпускали скабрезные шутки и произносили напыщенные тосты. Жители Грасая на удивление терпимо отнеслись к тому, что местная девушка выходит за английского протестанта, — крестьяне хлопали Брауна по спине, их жены с радостным визгом целовали его в обветренные щеки. Впрочем, Браун был здесь всеобщим любимцем, да и плясал едва ли не лучше всех.

Хорнблауэр, неспособный отличить одну ноту от другой, вынужден был напряженно прислушиваться к ритму и следить, что делают другие танцоры, но даже он откалывал неуклюжие коленца в паре с краснощекими селянками. То он сидел, отяжелев от обжорства, за составленными из досок столами, то скакал по двору за руки с двумя аппетитными красотками и хохотал до упаду. Изредка, когда удавалось по привычке взглянуть на себя со стороны, Хорнблауэр дивился, что может так веселиться. Мари улыбалась ему из-под ресниц.

Невероятно усталый и невероятно счастливый, он развалился в гостиной, неизящно вытянув ноги, а Феликс, вновь преобразившийся в образцового дворецкого, наливал им с графом вина.

— Ходят чудны́е слухи, — сказал граф. Он сидел в кресле очень прямо, как всегда щеголеватый и по виду ничуть не усталый. — Я не хотел омрачать праздник такими разговорами, но говорят, что Бонапарт бежал с Эльбы и высадился во Франции.

— И впрямь чуднó, — лениво согласился Хорнблауэр; отяжелевший мозг отказывался принимать новость. — И зачем ему это?

— Он вновь объявил себя императором, — произнес граф без тени улыбки.

— Меньше года прошло с тех пор, как народ от него отвернулся.

— Верно. Быть может, Бонапарт разрешит за нас затруднение, которое мы обсуждали несколько дней назад. Теперь король вынужден будет схватить его и расстрелять, чтобы положить конец интригам и беспорядкам.

— Истинная правда.

— И все же, пусть это желание нелепо, я предпочел бы услышать о смерти Бонапарта тогда же, когда услышал о его высадке.

Лицо графа было мрачно, и Хорнблауэру сделалось не по себе. Он доверял интуиции и опыту собеседника, поэтому немного собрался с мыслями и спросил:

— Чего вы опасаетесь, сударь?

— Я опасаюсь, что он добьется каких-нибудь неожиданных успехов. Вы знаете, какой властью обладает его имя, а король — король и королевские советники — после реставрации не проявили всей возможной умеренности.

Вошла Мари, улыбающаяся, счастливая. Мужчины встали, а когда сели обратно, граф не стал возобновлять прерванный разговор. В следующие дни на Хорнблауэра временами накатывали опасения, хотя новые вести лишь подтверждали первую, ничего к ней не добавляя. На его счастье легла тень, однако оно было так велико, что такое крохотное пятнышко не могло омрачить безбрежную радость. Чудесные весенние дни, прогулки в саду под цветущими деревьями и вдоль бурной от паводка Луары, катание на лошадях (почему он раньше не знал, что ездить верхом так приятно?), даже два или три обязательных визита в Невер на официальные церемонии — каждое мгновение было прекрасно. Их не мог отравить страх перед Бонапартом — или даже перед письмом из Вены. Внешне Барбаре не на что было жаловаться: она поехала в Вену, а ее муж тем временем решил навестить старых друзей. Однако Барбара обо всем догадается. Может быть, ничего не скажет, но догадается точно.

Порой Хорнблауэр завидовал безоблачному счастью Брауна, тому, что тот может открыто выказывать свою любовь. Им с Мари приходилось таиться, к тому же его совесть по отношению к графу была не совсем чиста. И все же он был счастлив — счастлив как никогда в своей беспокойной жизни. Исчезло мучительное самокопание, он не сомневался в себе, не сомневался в Мари, и это было настолько внове, что все страхи отступили на второй план. Он будет жить сегодняшним днем; и если бы его счастью недоставало остроты, этой остротой стало бы сознание, что впереди опасность, а он о ней пока не думает. Укоры совести и неопределенность будущего лишь теснее привязывали его к Мари — не потому, что он хотел забыться в ее объятиях, а потому, что надо было спешить.

То была любовь беспримесная, самозабвенная, восторг того, что любишь, изумление, что любят тебя. Она наконец пришла к нему, после стольких лет. Можно цинично сказать, что Хорнблауэр просто очередной раз желал недосягаемого, однако в данном случае он сам этого не осознавал. В те дни ему часто вспоминались слова англиканского молитвенника: «Чье служение есть совершенная свобода». Таким было его служение Мари.

Паводок на Луаре еще продолжался; порог, на котором Хорнблауэр едва не утонул — и который привел его к встрече с Мари, — был сейчас грохочущим склоном зеленой воды в обрамлении белой пены. Хорнблауэр слышал его рокот, лежа в объятиях Мари у нее в башне, а на прогулках вдоль Луары смотрел на порог без дрожи или волнения. Все было позади. Рассудок говорил, что он — тот же человек, что взял на абордаж «Кастилию» и смотрел в глаза взбешенному Эль-Супремо, человек, стоявший под обстрелом в заливе Росас, на залитой кровью палубе. И все же ему казалось, будто все это происходило с кем-то другим. Теперь он — праздный обыватель, и порог на Луаре — просто стремительно бегущая вода, а не место, где он чуть не погиб.

Когда граф явился с хорошими известиями, Хорнблауэру показалось, что иначе и быть не могло.

— Граф д’Артуа разбил Бонапарта в битве на юге. Бонапарт бежит, и скоро его схватят. Известие доставили из Парижа.

Все как и должно быть: война окончена.

— Думаю, сегодня надо устроить праздничный костер, — сказал граф.

Костер зажгли, и возле него пили за здоровье короля.

Однако на следующее же утро Браун, подавая Хорнблауэру завтрак в постель, объявил, что граф просит разрешения побеседовать с ним как можно скорее. Не успел Браун договорить, как вошел граф, непричесанный и в халате.

— Извините за вторжение, — даже в такую минуту он не позабыл о хороших манерах, — но я не мог ждать. Дурные известия. Хуже некуда.

Хорнблауэр мог только смотреть и ждать, покуда граф собирался с силами, чтобы сообщить новость.

— Бонапарт в Париже. Король бежал, и Бонапарт вновь император. Вся Франция ему покорилась.

— А проигранное сражение?

— Слухи… ложь… все ложь. Бонапарт вновь император.

Он не сразу осознал, что это означает. Будет война — в этом Хорнблауэр не сомневался. Как бы ни повели себя другие великие державы, Англия не смирится с присутствием коварного и могущественного врага по другую сторону пролива. Англия и Франция вновь вцепятся друг другу в глотки. Война началась двадцать два года назад — может пройти еще столько же, прежде чем Бонапарта низложат окончательно. Еще двадцать два года нескончаемой бойни.

— Как это случилось? — спросил Хорнблауэр. Он не столько хотел знать ответ, сколько выгадывал время.

Граф безнадежно развел руками:

— Обошлось без единого выстрела. Армия просто перешла на его сторону. Ней, Лабедуайер, Сульт — все предали короля. За две недели Бонапарт дошел от Средиземноморского побережья до Парижа — это скорость кареты шестерней.

— Однако народ его не хочет, мы это знаем.

— Желание народа — ничто против армии, — ответил граф. — Уже известен первый декрет узурпатора. Призыв конскриптов пятнадцатого и шестнадцатого годов. Королевская гвардия упраздняется, вновь создается императорская. Бонапарт готов завтра же воевать с Европой.

Хорнблауэр смутно представил себя на палубе корабля: одиночество, бремя ответственности, опасность со всех сторон. Даже думать об этом было тоскливо.

В дверь постучали, вошла Мари, в пеньюаре, с рассыпанными по плечам волосами.

— Вы слышали новость, дорогая? — спросил граф, не сказав ни слова о ее виде или ее появлении.

— Да, — ответила Мари. — Мы в опасности.

Новость была так ужасна, что Хорнблауэр еще не успел подумать о последствиях для себя лично. Как британского офицера — его схватят и заключат в тюрьму. Более того, Бонапарт собирался расстрелять его по обвинению в пиратстве, а значит, исполнит это сейчас — у тиранов долгая память. А граф? А Мари?

— Бонапарт знает, что вы помогли мне бежать. Он вас не простит.

— Если меня схватят, то расстреляют. — Граф не упомянул Мари, но глянул в ее сторону. Все знали, что Бонапарт не щадит и женщин.

— Мы должны бежать, — сказал Хорнблауэр. — Бонапарт едва ли успел восстановить свою власть по всей стране. На быстрых лошадях мы доскачем до побережья…

Он уже собрался сбросить одеяло, но в последний миг вспомнил, что здесь Мари.

— Я оденусь за десять минут, — сказала она.

Как только дверь за ней и графом закрылась, Хорнблауэр вскочил и заорал: «Браун!» Превращение из сибарита в человека действий заняло лишь несколько мгновений. Срывая с себя ночную рубашку, Хорнблауэр уже мысленно видел перед собой карту Франции, дороги и порты. До Ла-Рошели можно добраться через горы за два дня. Он натянул штаны. Граф — заметное лицо, никто не посмеет схватить такого человека и его спутников без прямых указаний из Парижа; если держаться уверенно и дерзко, можно проскочить. В потайном отделении саквояжа лежали двести наполеондоров. У графа, вероятно, денег больше. На взятки хватит. Они наймут рыбачье суденышко, чтобы добраться до Англии. Или угонят, если потребуется.

Стыдно британскому лорду и коммодору бежать без оглядки при первых известиях о Бонапарте, но его главный долг — сберечь свою жизнь для службы отечеству. В душе нарастала злость на человека, ввергающего его — и весь мир — в пучину войны, однако злость эта была пока ближе к сожалению, чем к бешенству. И одновременно тупая покорность судьбе уступала место неуверенной пока мысли: а правильно ли просто бежать? Сейчас он во Франции, в самом сердце вражеской страны. Нельзя ли нанести ощутимый удар здесь? Натягивая сапоги, Хорнблауэр спросил Брауна:

— Как насчет твоей жены?

— Я надеюсь, что ей можно будет поехать с нами, милорд.

Если оставить Аннету здесь, Браун не увидит ее до конца войны, а если Браун не последует за хозяином, его бросят в тюрьму.

— Она умеет ездить верхом?

— Сумеет, милорд.

— Тогда скажи ей, пусть собирается. Мы возьмем только то, что влезет в седельные сумы. Она сможет прислуживать госпоже виконтессе.

— Спасибо, милорд.

Двести наполеондоров — немалый вес, но их взять необходимо. Хорнблауэр, стуча сапогами, сбежал по лестнице. Мари уже ждала; на ней была черная амазонка и маленькая кокетливая треуголка. Хорнблауэр придирчиво ее оглядел: ничего, что бы привлекало внимание, просто молодая дама, одетая скромно и по моде.

— Взять ли нам кого-нибудь из слуг? — спросила она.

— Лучше не надо, они все слишком старые. Граф, вы, я, Браун и Аннета. Нам понадобятся пять лошадей.

— Так я и думала, — ответила Мари. В минуту опасности она соображала на удивление ясно.

— Мы можем перебраться через реку по мосту в Невере, а оттуда ехать к Буржу и Ла-Рошели. Из Вандеи нам будет выйти легче всего.

— И наверное, лучше выбрать рыбачью деревушку, а не большой порт, — заметила Мари.

— Да, скорее всего. Решим ближе к побережью.

— Хорошо.

Даже когда она давала совет, Мари понимала, что командовать должен один.

— Вы взяли свои ценности?

— Да, мои бриллианты — в седельной сумке.

Покуда они говорили, подошел граф, в сапогах и при шпорах. В руке у него был кожаный мешочек, который звякнул, когда граф положил его на стол.

— Двести наполеондоров.

— У меня столько же, — сказал Хорнблауэр. — Более чем достаточно.

Подошел Феликс с седельными сумами графа и сообщил, что лошади готовы. Браун и Аннета ждали во дворе.

— Идемте, — сказал Хорнблауэр.

Прощание было горьким. Женщины плакали, хорошенькое личико Аннеты распухло от слез. Мужчины, впрочем, молчали со стоицизмом вышколенных господских слуг.

Граф протянул Феликсу руку:

— Прощай, друг мой.

Оба они были старики и понимали, что могут больше не свидеться.

Проехали по дороге к реке; словно в насмешку, стоял чудесный весенний день, с яблонь на всадников дождем летели белые лепестки, Луара весело искрилась под солнцем. За первым поворотом показались шпили Невера, за следующим — дворец Гонзага. Хорнблауэр скользнул по нему взглядом, заморгал и посмотрел снова. Мари ехала рядом с ним, граф — сразу за ней, и он повернулся к ним, ища подтверждения увиденному.

— Белый флаг, — сказала Мари.

— Мне тоже так кажется, — удивленно проговорил Хорнблауэр.

— Мое зрение так слабо, что я не вижу никакого флага, — посетовал граф.

Хорнблауэр обернулся к Брауну, который ехал позади, рядом с Аннетой.

— Над дворцом белый флаг, милорд.

— Трудно поверить, — заметил граф. — Утром из Невера сообщили, что здешний префект, Борегар, перешел на сторону Бонапарта.

И впрямь очень странно; даже если флаг подняли нечаянно, то все равно очень странно.

— Мы скоро узнаем, — сказал Хорнблауэр, сдерживая желание пустить лошадь в галоп.

Они приближались к дворцу. На башне по-прежнему развевался белый флаг, у ворот стояли солдаты в грязных серых мундирах, рядом паслись стреноженные лошади.

— Это мушкетеры королевской гвардии, — сказала Мари.

Хорнблауэр узнал мундиры — он видел их и в Версале, и в Тюильри.

— Королевские мушкетеры нас не тронут, — промолвил граф.

Сержант пристально на них взглянул, вышел на дорогу и спросил, кто едет.

— Луи Антуан Эктор Савиньен де Ладон, граф де Грасай со свитой, — ответил граф.

— Проезжайте, господин граф, — сказал сержант. — Ее королевское высочество в префектуре.

— Какое высочество? — удивленно проговорил граф себе под нос.

Во дворе сидели на лошадях человек двадцать мушкетеров. Колыхались белые знамена. Из дверей префектуры выбежал человек и начал прибивать воззвание. «Французы!» — было первое, самое крупное слово.

— Ее королевское высочество герцогиня Ангулемская, — проговорил граф.

Прокламация звала французов бороться с узурпатором и хранить верность Бурбонам. Дальше утверждалось, что король с войском в Лилле, весь юг под командованием герцога Ангулемского готов противостоять тирану, а европейские армии движутся к Парижу, чтобы заключить кровавое чудовище в цепи и возвратить отцу народа трон его предков.

Герцогиня пылко обрадовалась Хорнблауэру и графу. Ее красивое лицо осунулось от усталости, амазонка была забрызгана грязью. Всю ночь она скакала в Невер вместе с эскадроном мушкетеров и поспела почти одновременно с прокламацией Бонапарта.

— Городские власти тут же перешли обратно на нашу сторону, — заметила герцогиня.

В Невере не было гарнизона; двести мушкетеров заняли префектуру без единого выстрела.

— Я собиралась послать за вами, господин граф, — продолжала она. — Какое счастье, что и лорд Орнблор здесь, — мне это было неизвестно. Я собиралась назначить вас королевским наместником в Ниверне.

— Вы думаете, мятеж может оказаться успешным, ваше высочество? — спросил Хорнблауэр.

— Мятеж? — переспросила герцогиня чуть недовольным тоном.

Для Хорнблауэра это прозвучало реквиемом. Герцогиня — самая умная и отважная из Бурбонов, но даже она не думает о движении, которое создает, как о мятеже. Мятежник — Бонапарт, она подавляет бунт, пусть даже Бонапарт сидит в Тюильри и ему подчиняется армия. Однако это война, война не на жизнь, а на смерть, и некогда препираться с дилетантами.

— Не будем спорить о словах, мадам. Думаете ли вы, что у Франции хватит сил изгнать Бонапарта?

— Его ненавидят все.

— Но это не ответ на мой вопрос, — упорствовал Хорнблауэр.

— Вандея будет сражаться, — ответила герцогиня. — Там Ларошжаклен[56], и народ встанет на его сторону. Мой супруг поднимает юг Франции. Король со своей гвардией обороняет Лилль. Гасконь даст отпор узурпатору — вспомните, как Бордо откололся от него в прошлом году.

Вандея, быть может, и восстанет, но Хорнблауэр не верил, что герцог Ангулемский и толстый подагрический король сумеют повести народ. Что до Бордо, он помнил Руан и Гавр, безразличных жителей, конскриптов, желавших одного — избежать службы. Год они прожили в мире при довольно мягком правлении, так что, возможно, будут сражаться за свое благополучие. Возможно.

— Вся Франция знает теперь, что Бонапарта можно победить и свергнуть, — продолжала герцогиня. — Это многое меняет.

— Пороховой погреб разлада и недовольства, — сказал граф. — Одна искра — и он взорвется.

Хорнблауэр, занимая Гавр, думал то же самое — и, как на грех, в тех же самых выражениях.

— У Бонапарта армия, — ответил он. — Чтобы разбить армию, нужна армия. Где мы ее возьмем? Старые солдаты преданы Бонапарту. Станут ли гражданские воевать, а если да, успеем ли мы их обучить и вооружить?

— Вы пессимистично настроены, милорд, — заметила герцогиня.

— Бонапарт — самый талантливый, самый искусный и самый смелый полководец, какого знала история. Чтобы отразить его удар, нужен стальной щит, а не бумажный цирковой круг.

Хорнблауэр глянул поочередно на герцогиню, на графа, на Мари, на главного из приближенных герцогини, который с начала разговора молча стоял у нее за спиной. Они были мрачны, но непреклонны.

— Так вы предлагаете, например, господину графу склониться перед узурпатором и ждать, когда европейские армии вновь завоюют Францию? — спросила герцогиня лишь с легкой долей иронии. Она лучше других Бурбонов умела сдерживать чувства.

— Господин граф вынужден бежать из-за проявленной ко мне доброты, — произнес Хорнблауэр. Однако он понимал, что всего лишь уходит от ответа.

Всякое сопротивление Бонапарту во внутренней части Франции лучше, чем ничего, пусть даже его быстро подавят. И не важно, каковы будут жертвы. По крайней мере, Бонапарт не сможет утверждать, что представляет всю Францию. И ему придется отправить сюда войска, а значит, ослабить внешнюю оборону. Хорнблауэр не рассчитывал на победу, но видел, что есть шанс — пусть даже крохотный — развязать партизанскую войну. Сперва небольшие отряды в горах и в лесах, а там — как знать… Он — королевский офицер; если можно уничтожить одного вражеского солдата ценою жизни ста французских крестьян, его долг — это начинание поддержать. Так почему он спорит? Не потому ли, что личные чувства мешают мыслить логически? Ему случалось посылать людей в почти безнадежные предприятия и даже участвовать в них самому, однако нынешняя затея выглядела полностью безнадежной, и в нее могли втянуть графа.

— И все же, — настаивала герцогиня, — вы предлагаете сложить руки и покориться?

Хорнблауэр почувствовал себя осужденным, который последний раз перед казнью смотрит на залитый солнцем мир. Вокруг сгущалась сумрачная неизбежность войны.

— Нет, — ответил он, — я предлагаю бороться.

Мрачные лица просветлели, и Хорнблауэр понял, что выбор зависел от него. Продолжи он отговаривать от мятежа, герцогиня бы сдалась. От этой мысли ему сделалось еще тяжелее, как ни убеждал он себя, что все решила судьба и в этих обстоятельствах никто бы не смог ответить иначе. Жребий был брошен.

— Ваше королевское высочество обвинили меня в пессимизме, и обвинили справедливо. Это безнадежное предприятие, но отсюда не следует, что от него надо отказаться. Однако мы не должны обольщаться надеждой на легкий успех. Борьба будет долгой, бесславной и трудной. Нам предстоит стрелять по солдатам из-за деревьев, подползать с ножом к часовому. Сжечь мост, перерезать горло нескольким тягловым лошадям — это будут наши великие победы.

Он чуть было не сказал «наши Маренго и наши Иены», но при роялистах не следовало упоминать победы Бонапарта.

— Наши Стенкерки и Фонтенуа[57], — продолжал Хорнблауэр. Нелегко в нескольких фразах объяснить профанам, что такое партизанская война. — Королевский наместник в Ниверне будет спать на голых камнях и есть сырое мясо, чтобы не выдать себя дымом костра. Только такими усилиями можно чего-либо достигнуть.

— Я готов, — ответил граф.

В противном случае его ждало изгнание до конца дней.

— Я знала, что могу положиться на верность Ладонов, — проговорила герцогиня. — Ваше назначение будет подписано немедленно, господин граф. Вы получите всю полноту королевской власти в Ниверне.

— А каковы намерения вашего королевского высочества? — спросил Хорнблауэр.

— Я поеду в Бордо, подниму Гасконь.

Вероятно, это самое разумное: чем шире распространится восстание, тем больше неприятностей оно доставит Бонапарту. Мари поедет с герцогиней, и в случае поражения они смогут бежать в Англию морем.

— А вы, милорд? — спросила герцогиня.

Все взгляды были обращены на Хорнблауэра, но он, вопреки обыкновению, этого не замечал. Ему предстояло сделать сугубо личный выбор. В Англии он получит эскадру линейных кораблей, а через несколько лет войны станет адмиралом, одним из тех, от кого зависит судьба отечества. Здесь его в лучшем случае ждет жизнь среди голодных оборванных беглецов, в худшем — веревка и сук. Возможно, долг требует сберечь себя и свои таланты для Англии, но у королевского флота много толковых офицеров, а в Ниверне у него есть уникальное преимущество: он знает французов, а французы — его. Однако все эти доводы не значили ровным счетом ничего. Он просто не мог разжечь здесь слабенький огонек мятежа и сбежать, бросив друзей на верную гибель.

— Я останусь с господином графом, если, конечно, ваше королевское высочество и он на это согласны. Надеюсь, что смогу быть ему полезен.

— Конечно, — ответила герцогиня.

Хорнблауэр встретился глазами с Мари, и его осенила ужасная догадка.

— Мадам, вы же отправитесь с ее королевским высочеством?

— Нет, — ответила Мари. — Вам нужны люди, а я знаю здесь каждый брод и каждую тропку. От меня будет не меньше проку, чем от мужчины. Я тоже останусь с господином графом.

— Но, Мари… — начал граф.

Хорнблауэр и не пытался спорить. Что толку спорить с ветром, когда тот меняет направление, или с падающим деревом? Это рок, и он неотвратим. Граф лишь раз глянул на Мари и тут же умолк.

— Очень хорошо, — сказала герцогиня.

Она глянула на них троих — пора было переходить к делу. Хорнблауэр отбросил все личные чувства. Это война — война со всеми проблемами времени, расстояний и психологии. Почти машинально он принялся распутывать их клубок. Над столом, где еще недавно сидел префект, ожидая указаний из Парижа, висела крупномасштабная карта департамента, по стенам — еще более подробные карты супрефектур. Дороги, реки, леса. Прощай, Англия.

— Прежде всего надо узнать, где находятся ближайшие регулярные части, — сказал Хорнблауэр.

Кампания на Верхней Луаре началась.