В ту ночь все спали мало — час-полтора в общей сложности, — задремывая ненадолго и тут же просыпаясь. Одежда вымокла насквозь. Они нашли на берегу заросший травой пятачок, но даже здесь камни были сразу под тонким слоем почвы. И все же усталость была так велика, что беглецы по временам проваливались в сон, несмотря на холод и боль во всем теле. Хорнблауэр с Мари лежали в обнимку, подстелив под себя один мокрый плащ и накрывшись другим. Наверное, они бы легли вместе для тепла, даже если бы их ничего не связывало. В некотором смысле так оно и было. Любовь и нежность в душе Хорнблауэра не имели никакого отношения к тому, что чувствовало его измученное тело, в котором даже близость Мари не могла пробудить желание. Однако Мари обнимала его в темноте; она была моложе, не так устала, а может — любила сильнее. В те блаженные полчаса перед самым рассветом, когда дождь закончился и Хорнблауэр спокойно уснул на ее плече, он полностью принадлежал ей. Позади была война, впереди — смерть, но сейчас их ничто не разделяло. Быть может, это были счастливейшие полчаса, что он ей подарил.

Он проснулся с первым светом. Над землей висел плотный туман, в котором смутно различалось что-то темное. Вглядевшись, Хорнблауэр понял, что это граф, — тот сидел, завернувшись в плащ. Рядом тихо посапывал Браун, — очевидно, они тоже провели ночь под одним плащом. Секунду-другую Хорнблауэр соображал, где они и что происходит, прежде чем грохот реки окончательно вернул его к яви. Он сел, и Мари рядом с ним проснулась. Стоило подняться, и боль в стертых ногах вернулась с новой силой; все суставы нестерпимо ломило. Каждый шаг был изощренной средневековой пыткой, и все же Хорнблауэр молчал.

Лошади, судя по виду, отдохнули не лучше седоков и брели вперед полумертвые. Туман быстро таял. День обещал быть таким, как обычно летом в этих краях — солнечным и ветреным. Река по-прежнему ревела и грохотала; сквозь редеющий туман проступала широкая серая полоса, испещренная белой пеной. Чуть правее тянулась большая дорога в Бриар и Париж; они ехали по проселку вдоль самой Луары. Глядя на нее, Хорнблауэр быстро прикидывал, как можно переправиться. Насколько он знал, бóльшую часть серого простора составляли мелководья. Фарватер располагался иногда ближе к правому берегу, иногда к левому, иногда посередине — как хорошо это помнилось ему по тем дням, когда они сплавлялись к Нанту на лодке! Если пересечь фарватер и переправить лошадей вплавь, то мели их уже не остановят. Вчерашний брод проходил по низкой воде за счет идущего через фарватер уступа; раз не получилось там, надо придумать что-нибудь еще. Достаточно и маленькой лодочки из тех, что держат прибрежные крестьяне. Брод был бы лучше, поскольку враги не знали бы, что беглецы уже на другой стороне, но выбирать не приходилось. За рекой они смогут украсть свежих лошадей и оторваться от преследователей. При слове «украсть» граф негромко фыркнул, но вслух не возразил.

Солнце пробило туман и теперь светило почти горизонтально из-за холмов справа; над водой все еще клубилась дымка. День точно обещал быть жарким. И тут они увидели то, что искали: сельский дом со службами почти у самой реки, темный и четкий на фоне искристого тумана. Всадники тут же свернули в ложбинку за ивами и спешились.

— Прикажете мне пойти первым, милорд? — спросил Браун.

Возможно, для него это было способом сохранить здравый рассудок — говорить и держаться все в той же манере образцового слуги.

— Да, иди, — ответил Хорнблауэр.

Он переместился к краю лощины, откуда мог видеть, как Браун осторожно пробирается к дому. Если поблизости есть войска, то они расквартированы здесь. Однако в таком случае солдаты уже ходили бы между сараями, а ни одного человека в мундире видно не было. Пока Хорнблауэр смотрел, из дома вышла девушка, потом старик. И тут он задохнулся от радости и надежды: на каменистом берегу у самой воды лежала лодка. Девушка направилась к винограднику, расположенному чуть выше строений, и Браун, укрывшийся в канаве, видимо, тихонько ее окликнул. Они заговорили, потом Браун встал и пошел к дому. Через минуту он показался снова и замахал, давая им знак подъехать. Они забрались в седла (Мари вела лошадь Брауна, Хорнблауэр — запасную) и двинулись к дому. Браун ждал с пистолетом за поясом, старик завороженно смотрел, как всадники спешиваются. Хорнблауэр — грязный, оборванный, небритый — подумал, что зрелище и впрямь необычное. Мари походила на уличную девчонку.

— Лягушатники были здесь вчера, милорд, — доложил Браун. — Кавалерия — думаю, те самые гусары, которым мы задали жару на прошлой неделе. Вчера утром они ушли.

— Отлично, — сказал Хорнблауэр. — Спускаем лодку.

— Лодку! — воскликнул старик, тараща на них глаза. — Лодку!

— Что такое? — резко спросил Хорнблауэр, мучительно гадая, какую новую подлость приготовила им судьба.

— Гляньте на нее! — сказал старик.

Они подошли к лодке. Кто-то нанес ей топором четыре мощных удара; дно было пробито в четырех местах.

— Это все они, гусары. «Изрубите лодку!» — приказал офицер, и они изрубили. — Старик явно упивался мрачными подробностями.

Гусары, разумеется, не хуже Хорнблауэра знали, что единственная надежда для беглецов — перебраться на другой берег, и сделали все, чтобы лишить их этой возможности. Вот почему вчерашний брод, окажись он проходим, стал бы для них спасением.

Удар был сокрушительным. Хорнблауэр глянул на бурно несущуюся реку, на поля и виноградники в теплом свете раннего утра. Мари и граф ждали его решения.

— Мы все равно можем спустить лодку на воду, — сказал он. — Весла есть. Привяжем два пустых бочонка под банками, — раз здесь делают вино, должны быть бочонки. Немного подлатаем пробоины, и бочонки удержат ее на плаву. Браун, начинаем.

— Есть, сэр. Инструменты вон в том сарае.

Работы предстояло на несколько часов, и следовало застраховаться от неожиданностей.

— Мари, — позвал Хорнблауэр.

— Да, Орацио?

— Поезжайте на тот край виноградника. Будете следить за дорогой. Помните, что и вас, и лошадь не должно быть видно.

— Да, Орацио.

«Да, Орацио» — и ничего больше. Лишь мгновение спустя Хорнблауэр осознал: любая другая на месте Мари словами или тоном показала бы, что последняя фраза была излишней. Однако Мари просто села на лошадь и поехала, куда велено. Хорнблауэр глянул на графа, желая сказать, чтобы тот отдохнул — лицо у старого аристократа было того же серого цвета, что густая щетина на щеках, — но сдержался. Графа необходимо подбодрить, а значит, незачем лишний раз грубо напоминать, что он из них самый старый и слабый.

— Нам скоро понадобится ваша помощь, сударь, — сказал он. — Можно ли позвать вас, когда вы будете нужны?

— Да, конечно, — ответил граф.

Вернулся Браун с бочарными досками, молотком, гвоздями и несколькими мотками веревки.

— Отлично! — сказал Хорнблауэр.

Они лихорадочно принялись за работу. В двух местах гусары разрубили и каркас, и обшивку. Залатать дыры не составляло особого труда, а вот с каркасом дело было куда труднее. Чтобы преодолеть быстрое течение, придется сильно грести, и лодка может не выдержать нагрузки. Проще всего укрепить ее, усилив обшивку одним-двумя диагональными слоями дополнительных досок.

— Когда перевернем ее, увидим, что получилось, — сказал Хорнблауэр.

Они застучали молотками, вбивая гвозди и сплющивая головки. Хорнблауэр мысленно представлял сильные удары весел, которыми они поведут лодку поперек стремительного течения. И продольная, и поперечная нагрузка будет огромной. Они работали без остановки. Старик стоял рядом, приговаривая, что скоро появятся гусары. Они постоянно объезжают берег, сообщил он с тем удовольствием, с каким люди этого типа предрекают наихудший исход событий.

Он только-только пошел по второму кругу своих предостережений, как топот копыт заставил Хорнблауэра и Брауна поднять голову от работы. Мари скакала от виноградника, подгоняя полуживую лошадь.

— Гусары, — коротко сказала Мари. — Едут по главной дороге с юга. Человек двадцать.

С трудом верилось, что судьба может быть настолько несправедливой. Еще час — и они спустили бы лодку на воду.

— Они сюда заглянут, — радостно объявил старик. — Всегда заглядывают.

И вновь решение надо было принимать немедленно.

— Надо отъехать и спрятаться, — сказал Хорнблауэр. — Больше ничего не остается.

— А лодка, сэр? Они увидят, что мы ее чинили, — заметил Браун.

— Они в миле отсюда, — добавила Мари. — Будут здесь через пять минут.

— Уходим, — сказал Хорнблауэр. — Пожалуйста, садитесь на лошадь, граф.

— Если гусары увидят лодку, скажи им, что сам начал ее чинить, — велел Браун старику, придвигая свое заросшее лицо совсем близко к его морщинистому.

— Идем, Браун, — приказал Хорнблауэр.

Они отъехали к ложбинке, где укрывались вначале, привязали лошадей к ивам и подошли к камням, из-за которых открывался вид на дом. Не успели занять позицию, как Мари указала на подъезжающих гусар. Это был небольшой патруль — шесть рядовых и сержант. Сперва над гребнем холма показались кивера с султанами, затем — серые мундиры. Гусары проехали по дороге вдоль виноградника к дому. Старик ждал их у входа во двор. Они придержали коней, и сержант что-то спросил. Хорнблауэр с замиранием сердца смотрел, как старик отвечает. Тут сержант нагнулся в седле, схватил старика за грудки и тряхнул. Последняя надежда исчезла. Одно напоминание об угрозах Клаузена — и старик заговорит; он и упирался-то лишь для очистки совести. Сержант тряхнул его еще раз; один рядовой неторопливо подъехал к реке, осмотрел лодку и вернулся с известием, что ее недавно чинили. Старик начал говорить. Гусарские лошади, заразившись волнением седоков, приплясывали на месте. Офицер махнул рукой, и один из рядовых поскакал вверх по склону — надо думать, за остальным эскадроном. Старик указал в сторону лощины; гусары повернули коней и на рысях поскакали в сторону беглецов. Все было кончено.

Хорнблауэр глянул на своих спутников, те — на него. В эти короткие минуты мозг работал стремительно. Вскакивать на лошадей и скакать прочь было бесполезно: гусары на свежих конях догнали бы их в считаные минуты. Граф достал пистолет и проверил затравку.

— Я оставила ружье у брода, — сдавленно проговорила Мари, однако у нее в руке был пистолет.

Браун спокойно смотрел по сторонам, оценивая тактическую ситуацию.

Значит, они будут биться до последнего. Чувство неотвратимости, преследовавшее Хорнблауэра с разговора между ним и герцогиней Ангулемской, нахлынуло с новой силой. Это и впрямь конец. Умереть средь камней сейчас или перед расстрельным взводом завтра. И та и другая смерть не слишком достойная, но, может быть, первая — лучше. И все же ему не казалось правильным умирать сейчас. Целое мгновение он не мог принять свою участь с тем же спокойствием, какое видел на лицах спутников; ему было по-настоящему страшно. И тут страх исчез так же, как и пришел: Хорнблауэр был готов драться, разыгрывать безнадежную партию до последней карты.

Первый из скачущих гусар был уже в нескольких ярдах от лощины. Браун навел пистолет и выстрелил.

— Промах! — с досадой проговорил Браун.

Гусар поворотил коня и отъехал на безопасное расстояние. Остальные при звуке выстрела принялись окружать лощину. Им сразу стало ясно, что беглецы в ловушке и можно не спешить. Гусары сидели на лошадях и ждали.

Подкрепление прибыло меньше чем через полчаса: еще два отряда под предводительством офицера — султан из перьев и расшитый золотыми шнурами доломан явственно говорили о традиционном гусарском щегольстве. Трубач рядом с ним был обмундирован почти так же блестяще. Сержант показал офицеру, где укрылись беглецы, и тот принялся отдавать приказы. Для массированной кавалерийской атаки местность здесь была слишком неровная; новоприбывшие с дисциплинированной быстротой спешились, отвели лошадей за деревья и приготовились с карабинами в руках рассыпанной цепью двинуться на лощину с двух сторон. К пешим кавалеристам в сапогах и при шпорах, с короткими карабинами, в девяти случаях из десяти бьющими мимо цели, и без нужной выучки, Хорнблауэр в обычных обстоятельствах отнесся бы с презрением, однако пятьдесят гусар против трех мужчин и одной женщины, вооруженных пистолетами, — это верная смерть.

— А теперь каждая пуля должна попасть в цель, — сказал он. Это были его первые слова за долгое время.

Браун и граф лежали между камнями; Мари переползла на другое место, чтобы стрелять по отряду, наступающему с фланга. За сотню ярдов от лощины гусары начали перебегать от одного камня или куста к другому, видимо ожидая огня. Один или двое выстрелили из карабинов, но Хорнблауэр даже не слышал, как пролетели пули. Он легко мог вообразить, как сержант честит рядовых, напрасно истративших патроны. С такого расстояния уже можно было стрелять из его нарезных пистолетов — подарка Барбары. Хорнблауэр лежал, уперев правый локоть в камень. Он медленно и тщательно прицелился в самую легкую цель — гусара, который двигался по открытому месту, — нажал на спуск и сквозь дым увидел, как гусар упал и через мгновение сел, придерживая раненую руку. В азарте боя Хорнблауэр выстрелил из второго ствола; гусар распластался на земле, безжизненный и неподвижный. Хорнблауэр горько обругал себя, что истратил выстрел на раненого, который и без того вышел из схватки. По кольцу атакующих прокатился яростный крик. Хорнблауэр, сдерживая лихорадочное возбуждение, перезарядил пистолет: высыпал порох в стволы, завернул пули, забил их шомполом и аккуратно вложил капсюли. Атакующие, несмотря на боевые возгласы, двигались теперь еще осторожнее: никому не хотелось стать следующей жертвой. Сержант пытался увлечь их вперед. Хорнблауэр снова прицелился и выстрелил — сержант упал. Так-то лучше. Была жестокая радость в том, чтобы убивать, когда тебя скоро убьют. По всему кольцу стреляли карабины. Пули свистели над головой.

Тут громко запела труба. Через секунду звук повторился. В редеющем пороховом дыму Хорнблауэр увидел, что офицер шагом подъезжает к лощине, размахивая белым платком. Рядом ехал трубач. Переговоры по всем правилам воинского этикета.

— Застрелить его, сэр? — спросил Браун.

— Нет, — ответил Хорнблауэр. Приятно было бы забрать офицера в ад вместе с собой, но это даст Бонапарту лишний повод облить грязью его имя и скомпрометирует роялистское движение в целом. Хорнблауэр встал на одно колено за камнем и крикнул: — Не приближайтесь!

Офицер натянул поводья.

— Почему вы не сдаетесь? — крикнул он. — Дальнейшее сопротивление ничего вам не даст!

— Каковы ваши условия?

Офицер передернул было плечами, но вовремя сдержался.

— Честный суд. И вы можете воззвать к милости императора.

Даже будь ирония намеренной, она не прозвучала бы большей издевкой.

— К чертям ваши условия! — заорал Хорнблауэр. — И к чертям Десятый гусарский! Прочь, или я выстрелю!

Он поднял пистолет, и офицер, поворотив коня, рысью поскакал прочь. Чего ради было унижать человека за полчаса до собственной смерти? Откуда такая личная ненависть к офицеру, который всего лишь выполнял свой долг, пытался сберечь солдат? Хорнблауэр продолжал анализировать свои мотивы даже сейчас, когда, бросившись на живот, выбирал позицию для стрельбы. Он успел почувствовать стыд и омерзение к себе, прежде чем пуля, просвистевшая прямо над головой, прогнала все мысли, кроме самых насущных. Если гусары вскочат и бросятся в атаку, они потеряют человек пять, но все закончится быстро. Справа щелкнул пистолет Мари. Хорнблауэр глянул в ее сторону.

И тут это произошло. Хорнблауэр слышал, как ударила пуля, видел, как Мари отбросило назад и перекатило на спину. На ее лице проступило удивленное выражение, которое тут же сменилось гримасой боли. Хорнблауэр сам не понял, как оказался подле нее на коленях. Пуля попала в бедро. Он задрал подол короткого платья для верховой езды; одна штанина темных бриджей уже пропиталась кровью. Пока Хорнблауэр смотрел, собираясь с духом, кровь выступила еще дважды, толчками. Алая кровь. Пуля разорвала бедренную артерию. Наложить жгут… пережать… — он лихорадочно вспоминал, что делают в таких случаях. Хорнблауэр запустил руку ей в пах — бесполезно, мешала плотная ткань бриджей. Нельзя было терять ни мгновения. Он вытащил складной нож, чтобы разрезать штанину, и тут сокрушительный удар в плечо бросил его на землю. Хорнблауэр не слышал, как гусары побежали в атаку, как отстреливались Браун и граф. Пока приклад карабина не обрушился на плечо, он не знал, что происходит. Даже сейчас он по-прежнему пытался встать на колени с единственной мыслью — пережать артерию. В сознание смутно проникали слова офицера, который кричал солдату не повторять удар, но они ничего не значили. Хорнблауэр раскрыл нож, однако тело Мари под его рукой уже обмякло, рот был раскрыт, и она смотрела в небо, как смотрят только мертвые. Он стоял над ней на коленях, с ножом в руке, полностью оглушенный. Нож выпал на землю.

Рядом — тоже на коленях — стоял кто-то еще. Он тоже смотрел на Мари.

— Умерла, — произнес незнакомый голос. — Как жаль…

Офицер поднялся, Хорнблауэр остался на коленях.

— Вставай, ты, — раздался другой голос, погрубее, и Хорнблауэра тряхнули за плечо. Он поднялся, по-прежнему ничего не соображая, и огляделся. Граф стоял между двумя гусарами, Браун сидел на земле, держась руками за голову, и медленно приходил в себя после удара, — видимо, он на время потерял сознание. Солдат держал его под дулом взведенного карабина.

— Суд пощадил бы мадам, — сказал офицер. Казалось, он говорит за мили отсюда.

Горечь упрека прогнала туман, застилавший мысли Хорнблауэра. Он рванулся, и тут же двое схватили его за руки. Боль в плече, куда его ударили прикладом, отозвалась по всему туловищу. Мгновение все молчали.

— Я доставлю этих людей в штаб, — объявил офицер. — Сержант, отнесите тела в дом. Распоряжения пришлю позже.

Граф тонко, по-детски застонал.

— Есть, сэр, — ответил сержант.

— Приведите коней, — скомандовал офицер. — Этот человек сможет сесть в седло? Да.

Браун ошалело озирался. Одна половина лица у него вспухла и побагровела. Мари лежала, невидяще глядя в небо. Все было как во сне.

— Вперед, — сказал кто-то, и Хорнблауэра потащили под локти. Колени у него были как ватные, стертые ноги отказывались двигаться, он бы упал, но его поддержали с двух сторон и поволокли дальше.

— Смелей, трус, — бросил один из конвоиров.

Никто еще так его не называл — только он сам. Хорнблауэр попытался вырваться, но его только схватили крепче, и по плечу прокатилась новая волна боли. Третий солдат уперся ему в спину, и Хорнблауэра без всяких церемоний вытащили из лощины. Сотня лошадей взволнованно била копытами. Его усадили на коня и разделили поводья: гусар слева взял одну половину повода, гусар справа — другую. То, что он сидит в седле, но не держит уздечку, еще усиливало ощущение беспомощности. Лошадь под ним беспокойно переступала. Брауна с графом тоже усадили в седла, и кавалькада тронулась к дороге. Здесь они перешли на рысь, и Хорнблауэр ухватился за луку. Его мотало из стороны в сторону. Один раз он чуть не свалился, но солдат справа его поддержал.

— Если упадешь в такой колонне, — добродушно заметил гусар, — то всем твоим печалям конец.

Его печалям! Мари лежит там мертвая, и он, можно сказать, убил ее собственными руками. Она умерла… умерла. Безумием было начинать мятеж, еще большим безумием — не отослать Мари с герцогиней. Зачем он позволил ей к ним присоединиться? А человек более сообразительный, более ловкий успел бы пережать артерию. Хэнки, врач на «Лидии», говорил как-то (почти причмокивая губами), что с перебитой бедренной артерией живут самое большее тридцать секунд. Не важно. Он дал Мари умереть. У него было тридцать секунд, и он ничего не сделал. Полный крах — на войне, в любви, с Барбарой… Боже, отчего он вспомнил о Барбаре?

От умопомешательства его спасла боль в плече. Мучения, причиняемые тряской рысью, не замечать дальше было невозможно. Хорнблауэр просунул болтающуюся руку между пуговицами сюртука, так что получилась импровизированная повязка. Стало немного легче. Еще легче стало, когда офицер во главе колонны скомандовал перейти на шаг. Изнеможение тоже брало свое: в голове все так же проносились мысли, однако они утратили определенность — скорее, то были образы, кошмарные, но расплывчатые. Кавалькада вновь перешла на рысь, и боль в плече вернула его из лихорадочного полузабытья. Шагом, рысью, шагом, рысью — гусары торопились вперед, увлекая пленников к их участи.

Штаб Клаузена располагался в замке, охраняемом полубатальоном пехотинцев. Пленники вместе с конвоирами въехали во двор. Здесь все спешились. Графа было почти не узнать за густой щетиной; у Брауна, такого же заросшего, на пол-лица расплылся багровый синяк. Они только обменялись взглядами и не успели сказать ни слова, когда к ним вышел щеголеватый адъютант.

— Генерал вас ждет, — объявил он.

— Вперед, — приказал гусарский офицер.

Два солдата взяли Хорнблауэра под локти, чтобы вести в дом, и вновь его ноги не пошли. Мышцы отказывались сокращаться, волдыри не давали на них ступить. Он попытался сделать шаг, но колени подогнулись. Гусары подняли его, он попытался снова — бесполезно. Ноги заплетались, как у изможденной лошади, и по той же самой причине.

— Живей! — прикрикнул адъютант.

Гусары потащили Хорнблауэра, волочащего ноги, по широкой мраморной лестнице, через вестибюль, в обшитое деревом помещение, где за столом сидел генерал Клаузен — дородный краснощекий эльзасец с голубыми глазами навыкате и щеткой рыжих усов. Голубые глаза вытаращились еще сильнее при виде трех несчастных, которых привели гусары. Генерал, не в силах скрыть изумление, переводил взгляд с одного на другого. Щеголеватый адъютант, который опустился на соседний с ним стул и придвинул к себе бумагу и перья, старательно проявлял сдержанность.

— Кто вы? — спросил генерал.

Через мгновение граф заговорил первым.

— Луи Антуан Эктор Савиньен де Ладон, граф де Грасай, — произнес он, чуть задрав подбородок.

Круглые голубые глаза устремились на Брауна.

— А вы?

— Моя фамилия Браун.

— Слуга одного из главарей, ясно. А вы?

— Горацио, лорд Хорнблауэр. — Горло у Хорнблауэра пересохло, голос хрипел.

— Лорд Орнблор. Граф де Грасай, — повторил генерал, поочередно их оглядывая.

Он ничего не сказал, но этот взгляд сам по себе был достаточно красноречив. Глава древнейшего французского рода и самый прославленный капитан британского флота — два измученных оборванца.

— Трибунал соберется сегодня вечером, — продолжал он. — У вас есть день на то, чтобы приготовить свою защиту.

Он не добавил: «Если вам есть что сказать».

Хорнблауэру пришла в голову мысль, и он заставил себя заговорить:

— Этот человек — Браун. Он военнопленный, мсье.

Изогнутые светлые брови выгнулись еще больше.

— Он — моряк флота его британского величества и выполнял свой долг по моему приказу как старшего по званию, а следовательно, не подлежит трибуналу.

— Он сражался на стороне бунтовщиков.

— В данном случае это несущественно, мсье. Он — служащий вооруженных сил британской короны в звании… э…

Даже ради спасения своей жизни Хорнблауэр не вспомнил бы, как по-французски «старшина», поэтому за неимением лучшего употребил английское слово.

Голубые глаза Клаузена сузились.

— Тот же довод вы будете выдвигать в свою защиту на трибунале. Вам он не поможет.

— Я не думал о своей защите. — Это было сказано так чистосердечно, что прозвучало убедительно. — Я думал только о Брауне. Вам не в чем его обвинить. Вы сами солдат и должны понять.

За мыслями о том, как выгородить Брауна, он забыл про усталость, забыл, что ему грозит смерть. Искренняя забота о подчиненном со стороны человека, которому так мало осталось жить, тронула генерала. В голубых глазах блеснуло что-то вроде восхищения, но Хорнблауэр, при всей своей обычной проницательности, этого не заметил. Для него вступиться за Брауна было настолько естественно, что он не видел никаких поводов восхищаться.

— Я рассмотрю этот вопрос, — сказал Клаузен и добавил, обращаясь к эскорту: — Уведите пленных.

Щеголеватый адъютант что-то быстро зашептал ему на ухо, и генерал с эльзасской суховатой важностью кивнул.

— Примите те меры, какие сочтете нужными, — сказал он. — Ответственность возлагаю на вас.

Адъютант встал и вслед за солдатами, которые вели Хорнблауэра, вышел в коридор. Здесь он сразу принялся отдавать приказы.

— Этого, — он указал на Брауна, — в кордегардию. Этого, — указывая на графа, — в комнату. Сержант, вы будете его стеречь. Лейтенант, за арестанта Орнблора отвечаете вы лично. Возьмите двух рядовых и ни на секунду не спускайте с него глаз. Ни на секунду. Под замком есть подземелье. Отведите его туда и оставайтесь с ним. Я буду иногда заходить и проверять. Четыре года назад он бежал от жандармов и уже заочно приговорен к смерти. Он хитер и готов на все.

— Есть, сэр, — отвечал лейтенант.

Каменная лестница вела в подземелье — пережиток времен, когда владетель поместья самолично вершил суд над своими вассалами. Лейтенант отодвинул тяжелый железный засов. Все свидетельствовало, что люди давно здесь не бывали. Подземелье оказалось не сырым; напротив, в воздухе висела сухая пыль. Через высокое зарешеченное окошко падал узкий сноп света. Лейтенант оглядел голые стены: всю мебель составляли две тяжелые цепи, прикрепленные к полу большим кольцом.

— Принеси стулья, — сказал он одному из своих людей, потом глянул на арестанта. — И какой-нибудь матрас или хотя бы мешок с соломой.

В подземелье было зябко, но у Хорнблауэра на лбу выступил пот. Ноги подгибались, перед глазами плыло. Едва тюфяк принесли, он рухнул на солому. Все было на время позабыто, даже тоска о Мари. Не осталось места для горя, для страха перед будущим. Он лежал ничком в полузабытьи, между сном и бодрствованием: жжение в ногах, гул в ушах, боль в плече, уныние в сердце — все отступило.

Когда грохот засова возвестил о приходе адъютанта, Хорнблауэр немного пришел в себя. Он по-прежнему лежал ничком, но испытывал почти радость оттого, что не надо двигаться или думать.

— Говорил ли арестованный? — донесся до него голос адъютанта.

— Ни слова, — ответил лейтенант.

— Бездна отчаяния, — нравоучительным тоном произнес адъютант.

Слова эти разозлили Хорнблауэра, а еще больше разозлило, что его застали в таком недостойном виде. Он повернулся, сел и неприязненно глянул на адъютанта.

— У вас есть какие-нибудь пожелания? — спросил тот. — Быть может, вы хотите написать письмо?

Он не хотел писать письмо, на которое тюремщики набросятся как коршуны. Однако надо было срочно что-нибудь потребовать, развеять впечатление, будто он сломлен. И тут же Хорнблауэр понял, чего хочет, причем хочет отчаянно.

— Вымыться. — Он провел рукой по заросшему лицу. — И побриться. Чистую одежду.

— Вымыться? — с легким удивлением повторил адъютант. И тут же на его лице проступило подозрение. — Я не могу дать бритву. Вы попытаетесь уйти от расстрела.

— Прикажите своему человеку меня побрить, — сказал Хорнблауэр и, подыскивая, как бы задеть адъютанта за живое, добавил: — Можете на это время связать мне руки. Но сперва ведро воды, мыло и полотенце. И хотя бы чистую рубашку.

— Хорошо, — сдался адъютант.

На Хорнблауэра накатила странная эйфория, и она его спасла. Он без всякого стеснения разделся под взглядами четырех тюремщиков, смыл с себя грязь и, превозмогая боль в плече, насухо вытерся полотенцем, зная, что их жадный интерес вызывает не столько легендарный и непонятный англичанин, сколько человек, обреченный на смерть. Этот худой мужчина, трущий себя мылом, раньше их пройдет сквозь врата, которые ожидают всех; его бледное тело скоро прошьют ружейные пули. Он телепатически ощущал острое любопытство зрителей и с гордым презрением позволял им наглядеться вволю. Пока он одевался, они все так же следили за каждым его движением.

Вошел солдат с помазками и бритвами.

— Полковой цирюльник, — сказал адъютант. — Он вас побреет.

О том, чтобы связать Хорнблауэру руки, больше не упоминали. Пока бритва скребла ему горло, он думал о том, чтобы резко ее выхватить. Его яремная вена, его сонная артерия так близко — один раз чиркнуть себя по шее, и все будет кончено, а что особенно приятно — адъютант останется в дураках. Целое мгновение соблазн был неимоверно велик: Хорнблауэр живо представлял, как его тело валится со стула, кровь хлещет из горла, тюремщики в ужасе. Почти минуту он упивался этой картиной. Однако самоубийство не вызовет такого возмущения, как убийство юридическое. Надо исполнить последний долг перед страной, позволить Бонапарту его убить. И Барбара — он бы не хотел, чтобы она думала о нем как о самоубийце.

Эту новую цепочку мыслей вовремя прервал цирюльник, поднеся ему зеркало. На Хорнблауэра смотрело его прежнее, знакомое лицо, черное от загара. Может быть, складки у губ стали чуть-чуть заметнее, глаза — немного печальнее, а безобразная залысина, как ни гадко признать, еще увеличилась. Хорнблауэр одобрительно кивнул цирюльнику и, как только тот убрал полотенце, встал, заставляя себя стоять прямо, несмотря на волдыри. Он вызывающим взглядом обвел тюремщиков, и те потупились. Адъютант вытащил часы — вероятно, просто чтобы скрыть неловкость.

— Трибунал соберется через час, — сказал он. — Желаете поесть?

— Конечно, — ответил Хорнблауэр.

Ему принесли хлеба, вина, сыра, омлет. Разумеется, и речи не было о том, что кто-нибудь разделит с ним трапезу: они сидели и провожали взглядом каждый кусок, который он нес в рот. Последний раз он ел очень давно и после мытья почувствовал зверский голод. Пусть себе пялятся. Ему хочется есть и пить. Вино было превосходное, и Хорнблауэр пил с жадностью.

— На прошлой неделе император одержал две крупные победы, — внезапно произнес адъютант.

Хорнблауэр, вытиравший рот салфеткой, замер.

— С вашим Веллингтоном наконец-то покончено, — продолжал адъютант. — Маршал Ней разбил его наголову в месте под названием Катр-Бра, к югу от Брюсселя. В тот же день его величество разгромил Блюхера и пруссаков у Линьи — согласно карте, на поле древних сражений при Флерюсе[58]. Это две победы столь же решающие, как Иена и Ауэрштедт.

Хорнблауэр заставил себя с видом полной невозмутимости вытереть рот, затем налил второй бокал вина. Он чувствовал, что адъютант, раздосадованный внешним безразличием пленника, пытается этим разговором задеть его побольнее. Надо было придумать ответный выпад.

— Откуда у вас эти известия? — светски полюбопытствовал он.

— Нам доставили официальный бюллетень от третьего дня. Император шел маршем на Брюссель.

— Мои поздравления, мсье. Ради вас я надеюсь, что известия верны. Однако разве у вас в армии не говорят: «Лжет как бюллетень»?

— Бюллетень из штаба его императорского величества, — оскорбленно проговорил адъютант.

— Тогда, разумеется, мой вопрос снят. Будем надеяться, что Ней верно изложил императору события, поскольку его победа над Веллингтоном и впрямь стала бы исторической. В Испании Веллингтон нанес ему много сокрушительных поражений — а также Массена́, Сульту, Виктору, Жюно и другим.

По лицу адъютанта было видно, как сильно он уязвлен.

— В этой победе сомневаться не приходится, — сказал он и добавил мстительно: — Париж в один и тот же день узнает о вступлении его величества в Брюссель и о победе над разбойниками в Ниверне.

— О, — вежливо проговорил Хорнблауэр, поднимая брови, — у вас в Ниверне есть разбойники? Весьма сочувствую, но я за время путешествий в этих краях не встретил ни одного.

Лицо адъютанта вытянулось еще больше. Хорнблауэр прихлебывал вино, очень довольный собой. В нынешнем приподнятом настроении его совершенно не пугала скорая смерть. Адъютант встал и, звеня шпорами, вышел из камеры. Хорнблауэр отодвинул стул и вытянул ноги с видом полного блаженства — ему даже не пришлось особенно притворяться. Они довольно долго сидели в молчании, он и трое тюремщиков, прежде чем засов заскрежетал снова.

— Трибунал ждет, — объявил адъютант.

Никакое ощущение довольства не могло исцелить Хорнблауэра от боли в стертых ногах. Он пытался идти с достоинством, но мог только неуклюже ковылять. Вчерашний опыт показал, что первые сто ярдов после отдыха самые тяжелые, а здесь ему предстояло пройти куда меньше ста ярдов. На первом этаже Хорнблауэр и его конвоиры столкнулись с графом, которого тоже сопровождала охрана. Обе группы остановились.

— Сын мой, сын, — сказал граф, — прости меня за все.

Хорнблауэр почему-то совсем не удивился, что граф называет его сыном. Он машинально ответил так же:

— Мне не за что вас прощать, отец. Это я прошу вашего прощения.

Что заставило его опуститься на одно колено и склонить голову? И почему старый вольтерьянец и вольнодумец протянул к нему руку?

— Да благословит тебя Бог, сын мой. Да благословит тебя Бог.

Они направились каждый в свою сторону; и когда Хорнблауэр обернулся, граф уже дошел до конца коридора. Миг — и сухощавая фигура исчезла из виду.

— Его расстреляют завтра на рассвете, — сообщил адъютант, открывая дверь в большой зал.

Клаузен сидел все за тем же столом, по обеим сторонам от него расположились по три офицера, и еще два офицера помладше, с бумагами, на противоположных концах стола. Когда Хорнблауэр подошел, офицер в одном конце стола поднялся и спросил:

— Ваше имя?

— Горацио, лорд Хорнблауэр, кавалер досточтимого ордена Бани, коммодор флота его британского величества.

Члены трибунала переглянулись; офицер за дальним концом стола — видимо, секретарь — принялся лихорадочно водить пером. Тот, кто задал вопрос — очевидно, прокурор, — повернулся к судьям:

— Арестованный признал свою личность. Насколько мне известно, он уже сделал это ранее в присутствии генерала Клаузена и капитана Флери. Его внешность также соответствует описанию. Таким образом, его личность считается доказанной.

Клаузен глянул на других судей. Те кивнули.

— В таком случае, — продолжал прокурор, — мне осталось лишь предъявить вердикт военно-полевого суда от десятого июня тысяча восемьсот одиннадцатого года, каковым упомянутый Орацио Орнблор был заочно, по причине его бегства, приговорен к смертной казни за пиратство и нарушение законов войны; вердикт утвержден четырнадцатого июня того же года его императорским и королевским величеством Наполеоном. Заверенные копии лежат перед судьями. Я прошу привести приговор в исполнение.

И вновь Клаузен взглянул на судей, и вновь те кивнули. Некоторое время генерал глядел в стол и барабанил пальцами, затем поднял голову и заставил себя посмотреть Хорнблауэру в глаза. С неожиданной ясностью тот понял, что Бонапарт слал Клаузену приказ за приказом: «Хорнблауэра схватить и расстрелять на месте». Голубые глаза явно смотрели виновато.

— Приговор военной комиссии, — медленно проговорил Клаузен, — упомянутого Орацио Орнблора расстрелять завтра на рассвете, сразу после казни бунтовщика Грасая.

— Пиратов вешают, ваше превосходительство, — вмешался прокурор.

— Приговор военной комиссии: Орнблора расстрелять, — повторил Клаузен. — Уведите арестованного. Заседание объявляю закрытым.

Итак, это произошло. Хорнблауэр, поворачиваясь к выходу, знал, что все взгляды устремлены на него. Он хотел бы выйти широким шагом, гордо подняв голову, но мог лишь торопливо ковылять, опустив плечи. Ему не дали сказать ни слова в свою защиту, и, может быть, так даже лучше. Он бы запинался и мычал, поскольку не подготовил речи. Вот и ступени в подземелье. По крайней мере, его расстреляют, а не повесят, но будут ли пули безболезненнее стягиваемой на шее веревки? В камере было совершенно темно. Хорнблауэр нашел в темноте соломенный тюфяк и сел. Это полное поражение — с такой стороны он еще дело не рассматривал. Бонапарт выиграл последний раунд борьбы, которую Хорнблауэр вел с ним последние двадцать лет. С пулями не поспоришь.

Тюремщики принесли три свечи, и в камере стало очень светло. Да, это поражение. С горьким презрением к себе Хорнблауэр вспомнил, как гордился жалкими словесными победами над адъютантом. Глупец! Граф приговорен к смерти, а Мари… о, Мари, Мари! На глазах выступили слезы, и он торопливо повернулся на тюфяке, чтобы тюремщики их не увидели. Мари любила его. Безумие — вот что ее сгубило. Его безумие — и превосходящий гений Бонапарта. Боже, если бы только прожить эти три месяца заново! Мари, Мари! Хорнблауэр чуть было не закрыл лицо руками, но вспомнил, что на него смотрят три пары глаз. Пусть никто не скажет, что он умер как трус. Ради маленького Ричарда, ради Барбары он должен держаться. Барбара будет любить Ричарда и заботиться о нем, — в этом Хорнблауэр не сомневался. Как она будет вспоминать покойного мужа? Барбара узнает — догадается, — зачем он поехал во Францию, поймет, что он ей изменил, и будет сильно страдать. Коли так, она не обязана хранить верность его памяти. Она вновь выйдет замуж. Молодая, красивая, богатая, с прекрасными связями — конечно выйдет. О боже, это было еще мучительнее — воображать Барбару в объятиях другого мужчины, смеющуюся от счастья. А ведь он изменил ей с Мари. О, Мари…

Ногти вонзились в ладони, так крепко он сжал кулаки. Оглянувшись, Хорнблауэр поймал на себе взгляды тюремщиков. Нельзя выказывать слабость. Если бы не начался ливень, если бы Луара не разлилась, он был бы свободен, Мари — жива, а мятеж продолжался бы. Лишь объединившись, злой рок и гений Бонапарта сумели его одолеть. Сражения в Бельгии… может быть, бюллетени лгут о победах Бонапарта. Может, эти победы не решающие. Может, не удержи он в Ниверне дивизию Клаузена, они стали бы решающими. Может быть… какой он глупец, что утешается подобными фантазиями! Он умрет, он разрешит ту загадку, о которой лишь изредка позволял себе думать. Завтра — уже через несколько часов — он ступит на дорогу, пройденную столькими до него.

Зажгли новые свечи — старые догорели. Неужели ночь проходит так быстро? Скоро рассветет — в июне светает рано. Он встретился взглядом с одним из тюремщиков, тот быстро отвел глаза. Хорнблауэр заставил себя улыбнуться и тут же понял, что улыбка — кривая и вымученная. Шум за дверью. Не может быть, чтобы пришли за ним! Так и есть. Загромыхала щеколда, дверь открылась, вошел адъютант. Хорнблауэр попытался встать и, к своему ужасу, понял, что ноги не слушаются. Снова попробовал встать, снова безуспешно. Придется сидеть, и его потащат, как труса. Он заставил себя задрать подбородок и посмотреть на адъютанта, стараясь, чтобы взгляд не был совсем уж стеклянным.

— Это не смерть, — сказал адъютант.

Хорнблауэр хотел заговорить, но ни звука не вырывалось из открытого рта. Адъютант изобразил чарующую улыбку.

— Новости из Бельгии, — сказал он. — Император проиграл великую битву. В месте под названием Ватерлоо. Веллингтон и Блюхер перешли границу и идут на Париж. Император уже там, и сенат требует его отречения.

Сердце Хорнблауэра билось так сильно, что он по-прежнему не мог выговорить ни слова.

— Его превосходительство генерал, — продолжал адъютант, — решил по этому поводу отменить назначенный на сегодняшнее утро расстрел.

Хорнблауэр наконец обрел дар речи.

— Я не буду настаивать, — сказал он.

Адъютант продолжал говорить что-то о реставрации его христианнейшего величества, но Хорнблауэр уже не слышал. Он думал о Ричарде. И о Барбаре.