Два месяца спустя Хорнблауэр ехал в почтовой коляске к Неверу и замку де Грасай. Венский конгресс по-прежнему заседал — или отплясывал. Кто-то недавно отпустил шутку, что конгресс танцует, но не движется с места. Маленький Ричард теперь первую половину дня проводил в классной комнате, и деятельному человеку в Смолбридже оставалось только изводиться одиночеством. Соблазн подполз к Хорнблауэру, как наемный убийца. Шесть недель бесцельного хождения по дому вогнали его в тоску; шесть недель английских зимних дождей, шесть недель в обществе дворецкого, экономки и гувернантки, от которых нигде не спрятаться, шесть недель безрадостных верховых прогулок и обедов у соседей-помещиков. На корабле он был одинок, но все время занят, а это совсем не то, что одиночество при отсутствии дел. Даже светская жизнь в Париже меньше его терзала.
Он поймал себя на том, что говорит с Брауном, по любому поводу вспоминает эпизоды прошедших лет службы, — а это уже никуда не годилось. Ему следовало подумать о своем достоинстве: неприлично сильному человеку страдать от безделья. А Браун с жаром поддерживал разговоры о Франции, о замке де Грасай и путешествии по Луаре, — возможно, вина Брауна, что мысли Хорнблауэра постоянно обращались в ту сторону. Как беглец он обрел там дом, дружбу, любовь. Хорнблауэр думал о графе — может быть, причина в больной совести, но, так или иначе, он в первую очередь думал о графе, не о Мари, — о его учтивости, доброте и приятном обхождении. Быть может, после смерти Буша граф для него — самый дорогой человек в мире. Душевная связь, которую Хорнблауэр ощутил годы назад, не исчезла. Не исключено, что под безбурным течением мыслей о графе стремительным потоком проносились воспоминания о Мари, но Хорнблауэр этого не знал. Знал он только, что беспокойство и нежелание сидеть на месте внезапно сделались невыносимы. В кармане лежало письмо от графа, пришедшее несколько дней назад, — тот уведомлял, что вместе с невесткой возвращается в Грасай и по-прежнему зовет у них погостить. Хорнблауэр еще раз перечел письмо, затем крикнул Брауну складывать одежду и запрягать лошадей.
Две ночи назад они спали в Монтагри на постоялом дворе «Сирена», вчера заночевали на почтовой станции в Бриаре, а теперь ехали над Луарой, которая серым океаном колыхалась справа от дороги, широкая и пустынная, за полосою голых затопленных ив. Ливень стучал по кожаному верху коляски так громко, что трудно было разговаривать. Хорнблауэр велел Брауну пересесть к нему под крышу; несчастный форейтор на левой лошади низко надвинул шляпу и поднял воротник. Браун сидел, сложив руки на груди, — образцовый слуга, который молчит, пока к нему не обратятся, но готов вежливо поддержать разговор, если хозяину придет охота поболтать. Благодаря его заботам и расторопности Хорнблауэр не испытывал в путешествии и малейших неудобств. Впрочем, это и не требовало особых хлопот: английскому милорду во Франции старались угодить все. Даже станционный смотритель, узнав, кто перед ним, отбросил чиновничью заносчивость и сделался крайне предупредителен.
Внезапно Браун сел прямее и глянул в окно кареты, за стену дождя.
— Бек д’Алье. — Он заговорил первым, что было не в его правилах.
Хорнблауэр тоже видел место, где серый Алье впадает в серую Луару. Удивительно, что рулевой капитанской шлюпки прекрасно говорит по-французски. В те месяцы, когда они трое, вместе с Бушем, прятались в доме у графа, Браун, живший вместе со слугами — и служанками, — определенно не терял времени даром. Хорнблауэр чувствовал, что Браун взволнован не меньше его самого, и не мог понять почему. У Брауна нет никаких причин всем сердцем стремиться в Грасай.
— Помнишь эти места? — спросил Хорнблауэр.
— Так точно, милорд, помню.
Именно по Луаре они совершили свой исторический побег — долгое, странное, счастливое путешествие к Нанту, к Англии, к славе. От слияния рек до Грасая — всего несколько миль. Браун нетерпеливо подался вперед. А вот и они, серые перечницы башен, едва различимые за дождем на фоне серого неба, и темное пятнышко флага. Граф там. И Мари. Форейтор подстегнул усталых лошадок, замок впереди рос, невероятный миг приближался с каждой минутой. Всю дорогу из Смолбриджа Хорнблауэр не верил, что они едут в Грасай. Он казался себе ребенком, требующим луну с неба, такой желанной и недостижимой представлялась цель. И вот они здесь, останавливаются перед воротами, слуга распахивает тяжелые створки, коляска въезжает во двор. Вот старый дворецкий Феликс бежит их встречать, за спиной у него, на кухне, служанки, и среди них — толстая кухарка Жанна. А вот на каменных ступенях, укрытых от дождя выступающей крышей, граф и Мари. Дом. Родной дом.
Хорнблауэр неловко выбрался из коляски. Он поцеловал руку Мари, обнял графа и приложился щекой к его щеке, словно ничего не может быть естественнее.
Граф похлопал его по плечу:
— С приездом. С приездом.
Ни одно удовольствие в мире не сравнится с чувством, что тебя ждали и тебе рады. Вот и такая знакомая гостиная с золочеными стульями времен Людовика XVI. Старческое лицо графа собралось приветливыми морщинками, Мари улыбается. Этот мужчина однажды разбил ей сердце, и она готова к тому, что он сделает это снова, знает, что так будет, — потому что любит его. Хорнблауэр видел только ее улыбку, теплую и… материнскую. В этой улыбке была печальная гордость матери, которая видит, что сын вырос и скоро ее покинет. Впрочем, впечатление мелькнуло и тут же исчезло — чувства, захлестнувшие Хорнблауэра, лишили его всегдашней проницательности. Он хотел прижать Мари к себе, ощутить ее цветущее тело в кольце своих рук, забыть в ее объятиях все тревоги, разочарования и сомнения, как эгоистично забыл их четыре года назад.
— Куда более радостное прибытие, чем в прошлый раз, милорд.
Прошлый раз Хорнблауэр попал сюда беглецом, с раненым Бушем на руках, спасаясь от французских жандармов.
— О да, — ответил он и тут сообразил, как церемонно граф к нему обратился. — Обязательно ли мне быть «милордом» для вас, сударь? Мне кажется…
Все трое разом улыбнулись.
— Если позволите, я буду называть вас «Орацио», — сказал граф. — Для меня это будет большая честь.
Хорнблауэр взглянул на Мари.
— Орацио, — произнесла та. — Орацио.
Так она называла его, тихим срывающимся голосом, у себя в спальне. От этих звуков Хорнблауэра вновь захлестнуло желание. Его переполняла любовь — та любовь, на какую он был способен. Он еще не понимал, что дурно было приезжать сюда и снова мучить Мари. Все мысли заглушила страсть — и тут можно привести единственное оправдание: он по глупому самоуничижению не думал, что женщина способна полюбить его так сильно.
Вошел Феликс с вином.
— За ваше счастливое возвращение, Орацио, — сказал граф, поднимая бокал.
Эти простые слова вызвали в памяти Хорнблауэра целую процессию возвращений — они выступали чередой, словно призраки в «Макбете». Жизнь моряка состоит из разлук и встреч. Возвращение к Марии, которая теперь лежит в могиле. К Барбаре. А сейчас — к Мари. Нехорошо думать о Барбаре, когда он с Мари; он думал о Мари, когда был с Барбарой.
— Надеюсь, Браун хорошо устроился? — спросил Хорнблауэр Феликса. Долг хозяина — позаботиться о слуге, однако вопрос имел и другую цель — переменить направление своих мыслей.
— О да, милорд. Браун устроился превосходно.
Феликс говорил без всякого выражения — не чересчур ли подчеркнуто? Не было ли здесь тонкого намека на что-то, что Хорнблауэр должен знать, но не знает? Странно. Однако, когда Хорнблауэр пошел к себе в комнату переодеваться к обеду, его ждал Браун — все тот же образцовый слуга. Вещи были распакованы, черный фрак — последний лондонский фасон! — рубашка и галстук лежали на туалетном столе. В камине весело потрескивал огонь.
— Ты рад вновь здесь оказаться, Браун?
— О да, милорд, чрезвычайно рад.
Браун — настоящий полиглот: он бегло говорит на языке слуг, на языке нижней палубы, на языке деревенских улиц и городских закоулков, а в придачу еще и на французском. Очень досадно, что он их никогда не путает, думал Хорнблауэр, завязывая галстук.
По пути к лестнице Хорнблауэр встретил Мари. Оба на миг замерли как в столбняке, словно никак не ждали здесь друг друга увидеть. Затем Хорнблауэр поклонился и подал руку, Мари сделала реверанс и взяла его под локоть. Ее пальцы дрожали, а от их прикосновения его бросило в жар, словно они проходили рядом с отрытой печью.
— Милая! Любовь моя! — прошептал Хорнблауэр, совершенно теряя голову.
Мари продолжала спускаться по ступеням, однако ее рука задрожала сильнее.
Обед получился превосходный: кухарка Жанна превзошла самое себя, а граф был в ударе и то шутил, то беседовал на серьезные темы, выказывая в одном случае остроумие, в другом — глубокую осведомленность. Поговорили о решениях правительства, обсудили Венский конгресс, который все никак не закончится, и мельком обменялись мыслями по поводу Бонапарта на острове Эльба.
— До нашего отъезда из Парижа там обсуждали, что такое соседство чересчур опасно, — заметил граф. — Предлагали перевести его в более спокойное место — в этой связи упоминался ваш остров Святой Елены.
— Возможно, так было бы лучше, — согласился Хорнблауэр.
— Пока этот человек плетет интриги, Европа не перестанет бурлить, — сказала Мари. — Почему этому не положат конец?
— Царь был его другом, и царь сентиментален, — пожал плечами граф. — К тому же австрийский император — его тесть.
— И они потакают своим чувствам в ущерб Франции… в ущерб всему миру? — горько проговорила Мари.
Женщины почти всегда ненавидят врагов своей страны сильнее, чем мужчины.
— Я не думаю, что Бонапарт сейчас и вправду опасен, — примиряюще сказал Хорнблауэр.
Прихлебывая послеобеденный кофе, граф мечтательно взглянул на ломберный столик:
— Вы не разучились играть в вист, Орацио? Теперь нас только трое, но мы можем сыграть с болваном. Пусть эта мысль покажется еретической, но игра с болваном представляется мне более научной.
Никто не упомянул, что прежде с ними играл Буш, но все о нем думали. Подсняли, перетасовали, раздали. В мысли графа о большей научности игры с болваном и впрямь был некоторый резон; по крайней мере, в ней можно точнее просчитать вероятности. Граф играл, как всегда, талантливо, Мари — с прежним умением, Хорнблауэр старался выказать всегдашнюю математическую точность. И все же что-то было не так. Вист с болваном всегда немного выбивает из колеи, хотя бы из-за необходимости пересаживаться. У Хорнблауэра не получалось с головой уйти в игру, он постоянно чувствовал присутствие Мари, то рядом, то напротив, и дважды допустил мелкие ошибки. Когда закончился второй роббер, Мари положила руки на колени:
— Я на сегодняшний вечер наигралась. Уверена, Орацио играет в пикет ничуть не хуже, чем в вист. Если позволите, я уйду спать, а вы развлекайтесь вдвоем.
Граф с обычной своей предупредительной учтивостью тут же встал и спросил, хорошо ли она себя чувствует. Мари заверила, что чувствует себя превосходно, только устала, и граф проводил ее до двери, как провожал бы королеву.
— Доброй ночи, Орацио, — сказала Мари.
— Доброй ночи, мадам, — ответил Хорнблауэр, стоя у карточного стола.
Один взгляд, длившийся от силы десятую долю секунды, сказал им друг о друге все.
— Надеюсь, Мари не ошиблась в своем предположении, — проговорил граф, возвращаясь. — Не имея возможности играть в вист, мы с ней постоянно играем в пикет. Однако почему я решил, что вы непременно захотите играть? Как невежливо с моей стороны! Прошу вас…
Хорнблауэр поспешил заверить, что сыграет с огромным удовольствием.
— Прекрасно, — произнес граф, длинными белыми пальцами тасуя колоду. — Я очень счастливый человек.
Счастье и впрямь улыбалось ему в тот вечер, по крайней мере — картежное. Он играл, по обыкновению, рискованно, и всякий раз ему фантастически везло с прикупом. Если у Хорнблауэра оказывалась квинта из старших карт, граф перебивал ее семеркой из младших, кварта валетов спасла его, когда у Хорнблауэра были три туза, три короля и три дамы, и дважды карт-бланш[55] выручал его, когда у противника собиралась отличная комбинация. Если Хорнблауэру приходили сильные карты, графу везло; когда слабые — граф разносил его в пух и прах. После третьей партии Хорнблауэр беспомощно глянул на хозяина дома.
— Боюсь, вам не очень интересно играть, — сокрушенно произнес граф. — Я дурно поступаю с гостем.
— Мне куда приятнее проигрывать в этом доме, чем выигрывать в любом другом.
Граф польщенно улыбнулся.
— Это чрезмерный комплимент, — сказал он. — Могу ответить лишь, что, когда вы в этом доме, мне безразлично, выигрывать или проигрывать. Надеюсь, вы пробудете у нас долго?
— Как и судьба Европы, это зависит от Венского конгресса.
— Вы знаете, что мой дом — ваш, — пылко продолжал граф. — И я, и Мари просим вас считать его своим.
— Вы очень добры, сударь. Можно мне позвонить, чтобы принесли свечу?
— Позвольте мне. — Граф торопливо встал и дернул сонетку. — Надеюсь, вы не слишком устали с дороги? Феликс, милорд удаляется в спальню.
Хорнблауэр поднялся по старым дубовым ступеням, мимо стен, обшитых резными деревянными панелями, сзади на подагрических ногах ковылял Феликс со свечой. Браун клевал носом в гостиной небольшой анфилады комнат, и Хорнблауэр сразу отправил его спать. Боковая дверь вела в коридор, куда выходили комнаты Мари в башне — как хорошо Хорнблауэр их помнил! Поколения Ладонов, графов де Грасай, плели в замке интриги; быть может, короли и принцы проскальзывали через эту дверь к дамам сердца.
Мари ждала, истомленная желанием, истомленная любовью, нежная, сладостная. Хорнблауэр приник к ней, чувствуя, что погружается в покой и блаженство, безбрежные, как залитое солнцем море. Его голова лежала на ее груди, аромат кожи разом умиротворял и пьянил. Мари плакала от счастья, хотя и знала, что ей принадлежит лишь половина его сердца. Да, он жесток, он бездумно эгоистичен, но этот худощавый мужчина, которого она сжимала в объятиях, был для нее важнее всего в мире. Чудовищно, что он вернулся и затребовал ее назад. Она знала, что новые страдания будут горше прежних, и все же понимала, что он таков. Таким она его любит. Время летит стремительно: у нее есть лишь эти светлые мгновения, а за ними — целая беспросветная жизнь. Так надо спешить! Она притянула его к себе, рыдая от счастья, умоляя время остановиться. И оно остановилось. Время застыло, а мир вихрем проносился вокруг нее.