Это произошло в тот день, когда вернулись парламентеры, — Хорнблауэр потому и запомнил его на всю жизнь. Любезное письмо Кио не оставляло надежд; изложенные им мрачные подробности были вполне красноречивы. Французы собрали и похоронили ошметки человеческих тел, однако ничего пригодного для опознания не нашли. Буш погиб, разорван на куски взрывом. Хорнблауэр досадовал на себя, что думает о таких частностях, и все равно горевал, что останки Буша разметало по берегу, что у него не будет даже могилы. Если бы Буш мог сам выбирать смерть, он, наверное, предпочел бы погибнуть в море, в разгар сражения, чтобы его похоронили в гамаке, с ядрами в ногах и в голове, накрытого британским флагом, чтобы плачущие матросы сбросили тело в волны с палубы корабля, лежащего в дрейфе под обстененными марселями. Какая горькая ирония, что он отдал жизнь в мелкой стычке на берегу реки, превратился в неопознаваемые клочья мяса…

Однако не все ли равно, как он погиб? Мгновенная смерть — разве это не везенье? И еще обиднее, что Буш встретил ее сейчас, пережив двадцать лет жестокой войны на море, — сейчас, когда войска коалиции подходят к Парижу, Франция слабеет день ото дня, а правительства-союзники обсуждают условия мира. Уцелей Буш в последней вылазке, его бы ждала долгая покойная жизнь на капитанскую пенсию, в окружении любящих сестер. Буш бы радовался — хотя бы потому, что знал: всем разумным людям по душе покой и достаток. От этой мысли Хорнблауэру сделалось еще горше. Он не думал, что может скорбеть о ком-нибудь так, как скорбел о Буше.

Доббс еще расспрашивал парламентера о том, что тот видел в лагере Кио, когда в кабинет вбежал Говард:

— Военный шлюп «Газель» только что вошел в порт, сэр. Он под бурбонским флагом и передал такой сигнал: «У нас на борту герцогиня Ангулемская».

— Герцогиня? — спросил Хорнблауэр, с трудом выкарабкиваясь из летаргии. — Скажите герцогу. Известите Хау, пусть он распорядится насчет салюта. Браун! Браун! Мой парадный мундир и шпагу.

В сыром воздухе уже чувствовалось приближение весны. «Газель» подходила к пристани, над портом гремел салют, как при встрече его королевского высочества. Герцог и свита стояли в почти военном строю; на палубе несколько женщин в плащах ждали, пока установят сходни. Бурбонский этикет, очевидно, не позволял выказывать волнение; мужчины на пристани и женщины на палубе не подавали виду, что радуются встрече. За исключением одной: она стояла у бизань-мачты и махала платком. Приятно было видеть, что хоть кому-то требования этикета не указ; Хорнблауэр решил, что это белошвейка или горничная, заметившая среди морских пехотинцев на берегу своего сердечного дружка.

Герцогиня в сопровождении дам сошла с корабля; герцог сделал предписанное число шагов ей навстречу. Она присела в предписанном реверансе, он поднял ее с предписанной учтивостью, и они предписанным движением соприкоснулись щеками, изображая поцелуй. Теперь Хорнблауэр выступил вперед, чтобы его представили герцогине, и поцеловал ее руку в перчатке.

— Сэр Орацио! Сэр Орацио!

Хорнблауэр распрямился после поклона. На него смотрели голубые бурбонские глаза. Герцогиня — очень красивая дама, лет примерно тридцати, — явно что-то хотела ему сказать. Что-то такое, чего не дозволял этикет. Наконец она повернула голову, взглядом указывая на кого-то у себя за спиной. Там, чуть в стороне от фрейлин, стояла женщина — Хорнблауэр в первый миг ее не узнал. Это была Барбара! Она с улыбкой шагнула вперед. Хорнблауэр ринулся к ней, на ходу вспомнив, что нельзя поворачиваться спиной к особам королевской крови, и тут же решив, что к чертям условности. Через мгновение он уже целовал ее ледяные от морского воздуха губы. В голове вихрем неслись мысли. Хорнблауэр всегда осуждал адмиралов и капитанов, которые брали с собой жен, но то, что Барбара решила приехать, вполне разумно: теперь, когда здесь герцогиня, присутствие губернаторской супруги тоже крайне желательно. Все это он успел подумать в один миг — до того, как нахлынули более человеческие чувства. За спиной предупреждающе кашлянул Хау, и Хорнблауэр торопливо отступил от жены. Экипажи ждали у пристани.

— Вы поедете с их высочествами, сэр, — хрипло прошептал Хау.

Реквизированные в Гавре экипажи не блистали красотой и удобством, но доехать до ратуши вполне годились. Герцог и герцогиня уже сидели; Хорнблауэр помог Барбаре влезть в карету, потом сел рядом с нею, спиной к лошадям. Под стук подков и скрип колес экипажи покатили по Рю-де-Пари.

— Скажите, сэр Орацио, разве не приятная неожиданность? — спросила герцогиня.

— Ваше королевское высочество чересчур добры, — ответил Хорнблауэр.

Герцогиня подалась вперед и положила руку Барбаре на колено:

— У вас удивительно красивая и умная жена, сэр Орацио.

Герцог рядом с ней выпрямился и недовольно прочистил горло: для дочери короля и будущей королевы Франции она вела себя чересчур приветливо.

— Надеюсь, путешествие прошло благополучно? — обратился его высочество к жене.

Озорное любопытство заставило Хорнблауэра подумать: случается ли ему хоть когда-нибудь говорить с нею не так чопорно?

— Мы постараемся как можно скорее предать его забвению, — со смехом ответила герцогиня.

Она была мила, непосредственна, и новое приключение ей явно нравилось. Хорнблауэр разглядывал ее с интересом. Детство герцогини прошло при самом блистательном дворе Европы, отрочество — в заточении у революционеров. Ее отец и мать, король и королева, умерли на гильотине, брат скончался в тюрьме. В семнадцать лет ее обменяли на нескольких пленных генералов и вскоре выдали замуж за двоюродного брата — наследника нищего, но высокомерного претендента. В следующие годы она вместе с ним мыкалась по Европе, пока не осела в Великобритании. Пережитое сделало ее человечной — или сухая чопорность марионеточного двора не сумела убить в ней человеческое? Она — единственный уцелевший ребенок Марии Антуанетты, прославленной очарованием, живостью и неосмотрительностью, — возможно, этим многое объясняется.

Экипаж остановился перед ратушей, пассажиры вылезли; очень неудобно подавать дамам руку, держа под мышкой флотскую треуголку. Сегодня же должен был состояться банкет, однако его назначили на более позднее время, чтобы герцогиня успела получить свои сундуки (которые пока находились в трюме «Газели») и переодеться. Тем временем они с Барбарой уже входили в штабное крыло. Часовые и ординарцы вытянулись во фрунт. Доббс и Говард вытаращили глаза, увидев, что губернатор пропускает в кабинет даму. Оба торопливо вскочили, Хорнблауэр их представил. Они поклонились и шаркнули ногой; разумеется, им не раз доводилось слышать о леди Барбаре Хорнблауэр, сестре герцога Веллингтона.

Хорнблауэр машинально глянул на стол и увидел письмо Кио там, где оставил, уходя: каллиграфический почерк, вычурная подпись с росчерками и завитушками. Оно вновь напомнило, что Буша нет. Эта скорбь была реальной, живой, настоящей; приезд Барбары, такой неожиданный, еще не успел стать для него реальностью. Мозг, не желая осмыслять центральный факт, что Барбара здесь, цеплялся за побочные несущественные детали; мозг требовал порядка в мелочах и не позволял Хорнблауэру отдаться простому семейному счастью, а предпочел углубиться в бытовую сторону жизни флотского офицера, который сошелся в смертельной схватке с Бонапартом, но должен в то же время заботиться о жене. При всей многогранности Хорнблауэра главной его приводной пружиной был воинский долг. Более двадцати лет, всю взрослую жизнь, он жертвовал собой ради службы, так что теперь эта жертва стала привычной и на судьбу он не роптал. За последние несколько месяцев он настолько ушел в борьбу с Бонапартом, что любые помехи его только раздражали.

— Сюда, дорогая, — произнес Хорнблауэр чуть хрипловато — он намеревался прочистить горло, но вовремя себя одернул. Несколько лет назад Барбара легонько поддразнила его за привычку прочищать горло от смущения или неуверенности, так что сделать это сейчас значило уронить себя и перед Барбарой, и перед собой.

Они прошли через маленькую прихожую. Хорнблауэр открыл дверь в спальню, посторонился, пропуская жену, затем вошел следом и закрыл дверь. Барбара стояла посередине, прислонившись спиной к изножью большой кровати, и, чуть приподняв бровь, улыбалась половиной рта. Она начала было расстегивать плащ, но тут же уронила руку, не зная, плакать или смеяться над своим непредсказуемым мужем; однако она была Уэлсли, и гордость не дозволяла ей плакать.

Хорнблауэр шагнул к ней на секунду позже, чем следовало, — Барбара уже успела полностью овладеть собой.

— Дорогая, — сказал он, беря ее холодные руки.

Барбара весело улыбнулась, но ее улыбка могла быть чуточку теплее.

— Ты рад меня видеть? — спросила она шутливо, без видимого оттенка тревоги.

— Конечно. Конечно, дорогая. — Хорнблауэр перебарывал инстинктивное желание замкнуться в себе, пробуждавшееся, когда он шестым чувством угадывал опасность. — Я все еще не могу поверить, что ты здесь, дорогая.

Последняя фраза была сказана от всего сердца, и ему стало немного легче. Он обнял Барбару, они поцеловались. Слезы бежали по ее щекам.

— Каслри[53] перед самым своим отбытием в коалиционный штаб решил отправить герцогиню в Гавр, и тогда я спросила, можно ли мне с нею.

— Я очень этому рад, — сказал Хорнблауэр.

— Каслри называет ее единственным мужчиной в семье Бурбонов.

— Ничуть не удивлюсь, если это и впрямь так.

Они постепенно оттаивали; два гордых человека заново учились идти на жертвы, признавая взаимную нужду друг в друге. Они снова поцеловались, и Хорнблауэр почувствовал, как она отзывается на его ласку. Тут в дверь постучали, и они поспешно отступили на шаг. Вошел Браун с несколькими матросами, тащившими вещи. Геба, негритянка Барбары, остановилась на пороге, не входя в комнату. Барбара подошла к зеркалу и принялась снимать шляпу и плащ.

— Маленький Ричард весел и здоров, — сказала она тоном обычного разговора. — Он безостановочно говорит и по-прежнему копает. Его уголок сада выглядит так, будто там поработала команда барсуков. Вон в том сундуке у меня его рисунки, которые я для тебя сберегла, — хотя нельзя сказать, что он обнаруживает заметное художественное дарование.

— Я бы, скорее, удивился противоположному.

— Полегче с этим саквояжем, — сказал Браун одному из матросов. — Чай не бочку с солониной бросаешь. Куда поставить сундук ее милости, сэр?

— Поставь вон к той стене, Браун, — ответила леди Барбара. — Геба, вот ключи.

Невероятно было сидеть вот так, глядя на Барбару в зеркале, наблюдая, как Геба распаковывает вещи, — здесь, в городе, куда он назначен военным губернатором. Мужской консерватизм мешал просто принять все как есть. За двадцать лет службы он сделался несколько узколобым, привык к мысли, что всему свое время и место.

Геба тихонько взвизгнула и тут же умолкла. Хорнблауэр, обернувшись, поймал быстрый обмен взглядами между Брауном и матросом, — судя по всему, тот, не смущаясь присутствием коммодора, легонько ущипнул Гебу. С матросом Браун разберется — негоже военному губернатору Гавра вмешиваться в такие пустяки. А не успел Браун с матросами уйти, как в дверь вновь постучали: явился шталмейстер сообщить, что по велению его королевского высочества на обеде следует быть при полном параде и напудренным. Хорнблауэр в ярости топнул ногой: он пудрил волосы всего дважды или трижды в жизни и каждый раз чувствовал себя преглупо. Следом пришел Хау, озабоченный теми же вопросами, что и Хорнблауэр, но с несколько иной стороны. На основании чего выписывать довольствие леди Барбаре и ее горничной? Где последняя будет квартироваться? Хорнблауэр выгнал его с приказом самому почитать регламенты и найти формулировки. Барбара, спокойно поправляя перед зеркалом страусиные перья, сказала, что Геба будет спать в гардеробной, которая примыкает к спальне. Затем постучался Доббс: он прочел депеши, доставленные «Газелью», и пришел сказать, что некоторые из них Хорнблауэру надо посмотреть немедленно. Кроме того, кое-какие документы требуют внимания губернатора. Сегодня отплывает пакетбот. Надо подписать очередные приказы. И…

— Хорошо, я иду, — сказал Хорнблауэр. — Извини, дорогая.

— Бони потерпел еще одно поражение! — ликующе объявил Доббс, едва они вышли из комнаты. — Пруссаки взяли Суассон и отрезали два французских корпуса. Но это еще не все!

Они как раз добрались до кабинета, и Доббс протянул Хорнблауэру депешу:

— Лондон наконец пришлет нам людей. Ополченцы готовы ехать на континент добровольцами — теперь, когда война почти что окончена. Мы получим столько батальонов, сколько попросим. Ответ надо отправить с сегодняшним пакетботом, сэр.

Хорнблауэр попытался очистить мысли от пудры, от любострастных наклонностей Гебы и сосредоточиться на грядущем наступлении по долине Сены к Парижу. Что он знает об ополчении? Генерал, которого пришлют с добровольческим войском, будет старше его по званию. Как закон устанавливает субординацию между военным губернатором, назначенным патентной грамотой, и армейскими офицерами? Он должен знать, но формулировки припоминались с трудом. Из прочитанных депеш в голове не осело ровным счетом ничего, так что пришлось читать их второй раз, уже внимательно. Хорнблауэр поборол соблазн сказать Доббсу: «Действуйте по собственному усмотрению» — и, собравшись, начал диктовать. Скоро он был вынужден делать паузы, чтобы Доббс успевал записывать.

Когда с этим было покончено, Хорнблауэр подмахнул десяток документов и вернулся в спальню. Барбара стояла перед зеркалом в белом платье узорного атласа, с перьями на голове, в колье и серьгах. Хорнблауэр замер, и не только от ее величественной красоты. Он внезапно понял, что не может переодеться с помощью Брауна в этой комнате — не может сменить штаны на панталоны с чулками в присутствии Барбары, Гебы и Брауна одновременно. Он извинился, потому что Браун, как всегда шестым чувством угадавший, что Хорнблауэр закончил с работой, стучал в дверь. Они собрали все нужное, ушли в гардеробную — даже там уже пахло женскими духами, — и Хорнблауэр торопливо начал одеваться. Панталоны, чулки, шитая золотом перевязь. Браун со всегдашней своей оборотливостью нашел в городе женщину, которая отлично крахмалит галстуки — так, что складки сохраняют форму, но не заламываются на сгибах. Сейчас он набросил на плечи хозяину халат и принялся взбивать ему волосы гребнем, одновременно посыпая их мукой. Когда Хорнблауэр наконец поднял голову и глянул в зеркало, то исподтишка порадовался. За последние месяцы он отпустил волосы, главным образом потому, что не находил времени стричься, и Браун взбил снежно-белую волну так, что совершенно спрятал залысины. Пудреная прическа отлично шла к обветренному лицу и карим глазам. Правда, щеки были немного запавшие, глаза — немного меланхолические, но лицо совсем не выглядело старым, так что белые волосы создавали яркий контраст, придавая ему моложавый вид и подчеркивая выразительность черт, что, видимо, и было изначальной целью моды на такие прически. Синий с золотом мундир, белый галстук и пудра, лента со звездой — из зеркала на него смотрел очень представительный мужчина. Икры немного слишком худые, лучше бы пополнее — но то был единственный изъян, который Хорнблауэр находил в своей фигуре. Он поправил перевязь и шпагу, сунул под мышку шляпу, взял перчатки и вернулся в спальню, у самой двери вспомнив, что надо постучать.

Барбара уже приготовилась выходить — в белом атласном платье она выглядела величественной, как статуя. И это было не просто избитое сравнение. Хорнблауэр вспомнил виденную где-то статую Дианы — или какой-то другой богини, — у которой край платья был перекинут через левую руку в точности, как у Барбары шлейф. Из-за напудренных волос выражение лица казалось немного холодным — к ее цвету кожи и чертам эта мода не шла. Хорнблауэру вновь вспомнилась Диана.

— Самый красивый мужчина в британском флоте, — сказала Барбара с улыбкой.

Он ответил на комплимент неловким поклоном:

— Как бы я хотел быть достойным моей дамы.

Она взяла его под руку и вновь поглядела в зеркало. Ее перья были выше его головы. Барбара умелым движением раскрыла веер.

— Как, по-твоему, мы выглядим?

— Могу лишь повторить: хотел бы я быть достойным тебя.

Браун и Геба смотрели на хозяев в зеркале, и отражение Барбары им улыбнулось.

— Надо идти, — сказала она, сжимая Хорнблауэру локоть. — Негоже заставлять их высочеств ждать.

Они прошли из одного конца ратуши в другой, через коридоры и комнаты, заполненные людьми в самых разных мундирах: редкий случай, когда не особо примечательное здание служило одновременно дворцом регента, штабом иностранной армии, да и флагманом эскадры, если на то пошло. Все отдавали честь и почтительно сторонились; Хорнблауэр, отвечая на приветствия, живо представлял, каково быть лицом королевской крови. Он видел почти раболепную угодливость, так не похожую на дисциплинированное почтение флотских. Барбара величественно плыла рядом с ним — Хорнблауэр искоса поглядывал на нее и чувствовал, что она сознательно борется с искусственностью своей улыбки.

На него накатило глупое желание: ему хотелось быть простодушным человеком, который в силах порадоваться внезапному приезду жены и способен отдаться чувственной страсти, ни в чем себя не коря. Он знал, что подвержен малейшим влияниям, даже тем, что существуют только в его фантазии, но оттого не менее сильны. Его разум — словно чересчур капризная стрелка компаса, скачущая при каждой перемене курса, скачущая еще сильнее при каждой попытке ее поправить, так что у неопытного рулевого корабль вскоре начинает считать румбы или теряет ветер. Даже понимание того, что во всех сложностях повинен он сам, что чувства Барбары к нему были бы проще, не отражай они его собственную противоречивость, — даже это понимание лишь усугубляло хаос.

Хорнблауэр попытался отбросить меланхолию, уцепиться за какой-нибудь простой и реальный факт, и такой факт возник в сознании с ужасающей ясностью, как лицо человека, при казни которого он однажды присутствовал, — скрытое платком лицо висельника, бьющегося в петле. Он же еще не сказал Барбаре главного!

— Дорогая, ты ведь не знаешь. Буш погиб.

Рука Барбары на его локте дрогнула, но ее лицо оставалось ликом улыбающейся статуи.

— Погиб четыре дня назад, — продолжал Хорнблауэр с безумием человека, которого боги задумали погубить.

Только сумасшедший мог сказать такое женщине, которая входит на монарший прием и уже занесла ногу над порогом, однако Хорнблауэр не понимал, что совершает преступление. И все же в последний миг он осознал — совершенно неожиданно для себя, — что для Барбары это одно из величайших мгновений жизни, что, когда она надевала платье, когда улыбалась ему в зеркале, ее душа пела от предвкушения. По своей тупости он и предположить не мог, что она любит такого рода светские обязанности, что ей приятно войти в блистающий зал под руку с сэром Горацио Хорнблауэром, героем дня. Он ничуть не сомневался, что для нее, как и для него, это всего лишь обременительный долг.

— Их превосходительства губернатор и миледи Барбара Орнблор! — объявил мажордом.

Все лица обратились к ним. В последний миг, перед тем как погрузиться в идиотизм светских обязанностей, Хорнблауэр успел понять, что каким-то образом испортил жене вечер, и его кольнула злость — не на себя, на нее.