То, что он заснул одетым, подсказало вошедшим Брауну, Говарду и Доббсу, что коммодор лишь разыгрывал спокойствие, однако всем троим хватило ума оставить свои наблюдения при себе. Браун просто раздвинул полог и отрапортовал:

— Светает, сэр. Утро холодное, чуток туманное. Отлив заканчивается, о капитане Буше и шлюпках пока никаких вестей.

— Ясно. — Хорнблауэр встал, зевнул и тронул щетину на лице. Он досадовал, что до сих пор ничего не знает о Буше, и еще — что сам он такой немытый и грязный. Ему хотелось позавтракать, но известий о Буше хотелось еще сильнее. Даже после нескольких часов крепкого сна его одолевала усталость, и он сошелся с ней в единоборстве, как Христианин с Аполлионом[52].

— Сделай мне ванну, Браун. Приготовь ее, пока я буду бриться.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр разделся и начал бриться над умывальным тазом в углу комнаты, не глядя на свое отражение в зеркале, на тощие волосатые ноги и намечающееся брюшко так же решительно, как не позволял себе думать об усталости и тревожиться о Буше. Браун с морским пехотинцем внесли ванну и поставили на пол; Хорнблауэр, тщательно выбривая щетину рядом с углами губ, слышал, как льется горячая вода из ведер. На то, чтобы разбавить ее до нужной температуры, ушло порядочно времени. Наконец Хорнблауэр с блаженным вздохом погрузился в ванну — довольно много воды выплеснулось наружу, но ему было все равно. Сперва он думал намылиться, но не нашел в себе сил и остался лежать, отмокая.

— Сэр!

Голос Говарда заставил его открыть глаза.

— Показались две шлюпки, сэр. Только две.

Буш ушел к Кодбеку с семью шлюпками. Хорнблауэру оставалось только ждать, когда Говард закончит докладывать.

— Одна — баркас с «Камиллы», сэр, я узнал его в подзорную трубу. Не думаю, что вторая шлюпка с «Несравненной», хотя точно сказать и не могу.

— Очень хорошо, капитан, я сейчас выйду.

Чудовищный итог. Не вернулись пять шлюпок из семи — и Буш, видимо, тоже. Для того, кто в силах холодно взвесить выгоды и потери, уничтожение французской осадной артиллерии (если она и впрямь уничтожена) вполне окупило бы гибель даже всей флотилии. Но Буш! Невозможно, немыслимо! Хорнблауэр быстро вылез из ванны и, не найдя полотенца, сдернул с кровати простыню. Только вытершись ею и начав искать глазами чистую рубашку, он обнаружил полотенце, где тому и надлежало быть — на туалетном столе. Он торопливо оделся, с каждой минутой все острее переживая случившееся — первый удар был совсем не так силен, как постепенное осознание утраты, — затем вышел в соседнюю комнату.

— Первая шлюпка подходит к причалу, сэр. Я послал за ее офицером — он будет здесь с докладом через пятнадцать минут, — сообщил Говард.

Браун стоял у дальней двери. Сейчас, как никогда, Хорнблауэр мог показать себя железным человеком. Довольно было бросить: «Мой завтрак, Браун» — и спокойно сесть за еду. Однако он не мог притворяться, когда Буш, возможно, погиб. Легко разыгрывать хладнокровие перед боем, но сейчас речь шла о потере лучшего друга. Браун, видимо, прочел выражение его лица, потому что выскользнул из комнаты, даже не заикнувшись о завтраке. Хорнблауэр стоял как потерянный.

— Вот решения трибунала на подпись, сэр, — сказал Говард.

Хорнблауэр сел, взял верхний лист из стопки, глянул на него невидящими глазами и отложил обратно:

— Я займусь ими позже.

— Местные крестьяне узнали, что в городе хорошо продается сидр, и теперь везут его со всех окрестностей в огромном количестве, сэр, — сказал Доббс. — У нас участились случаи пьянства. Нельзя ли…

— Действуйте на свое усмотрение, — ответил Хорнблауэр. — Какие меры вы бы хотели предпринять?

— Я предложил бы, сэр…

От сидра разговор естественно перешел на обменный курс французских и британских денег, однако насущные дела не могли заглушить растущую тревогу о Буше.

— Где, черт побери, этот офицер? — Говард раздраженно вскочил и вышел из комнаты.

Вернулся он почти сразу.

— Мистер Ливингстон, сэр. Третий помощник на «Камилле».

Хорнблауэр оглядел вошедшего: пожилой лейтенант, по виду — уверенный и надежный.

— Докладывайте.

— Мы поднялись по реке без всяких происшествий, сэр. Шлюпка «Молнии» села на мель, но ее быстро удалось снять. Первый раз нас окликнули с берега, когда мы огибали излучину и огни Кодбека были уже видны. Баркас капитана Буша шел первым, сэр.

— Какой шла ваша шлюпка?

— Последней, сэр. Мы не ответили на окрик, как и было приказано. Я увидел две баржи на якоре и еще несколько у берега. Согласно приказам я направился к той группе барж, которая была ниже всех по течению. Нас встретили ружейным огнем, но французов было мало, и мы заставили их отступить, сэр. На берегу стояли две двадцатичетырехфунтовые пушки на дорожных лафетах, сэр. Я приказал заклинить их и сбросить в реку. Одна упала на баржу и пробила ей дно, сэр. Баржа потонула рядом с нашим баркасом: палуба была вровень с водой, и это аккурат перед началом отлива. Не знаю, что на ней был за груз, но, судя по осадке, что-то легкое. Ее люки были открыты.

— Продолжайте.

— Я повел свой отряд вдоль берега согласно приказам, сэр. Там было сложено много ядер, только что выгруженных с баржи, сэр. Она была разгружена только наполовину. Я оставил несколько человек затопить баржу и скатить ядра в реку, а сам с пятнадцатью матросами двинулся дальше, сэр. Там шла стычка между отрядом с «Молнии» и французами, сэр. Как только мы появились, враг обратился в бегство. Там были пушки на берегу и, еще не выгруженные, на баржах, сэр. Мы заклинили их все, те, что были на берегу, сбросили в воду, а баржи затопили. Пороха там не было, сэр. Мне было приказано по возможности взорвать цапфы, сэр, но возможности не представилось.

— Понимаю.

Пушки с заклиненными запальными отверстиями, сброшенные на илистое дно быстрой реки, не скоро смогут стрелять вновь, хотя лучше было бы взорвать цапфы и вывести их из строя навсегда. И ядра со дна реки тоже поднять непросто. Хорнблауэр легко мог вообразить яростную кровавую стычку на темном берегу.

— Тут мы услышали барабанный бой, сэр, и на нас двинулись солдаты. Пехотный батальон. До тех пор от нас отбивались только артиллеристы и саперы. Мне было приказано в случае появления превосходящих сил отступить, так что мы побежали к шлюпкам. Мы как раз оттолкнулись от берега и солдаты по нам стреляли, когда произошел взрыв.

На сером от усталости лице Ливингстона проступило беспомощное выражение. Он немного помедлил, затем продолжил:

— Взорвались пороховые баржи выше по реке, сэр. Не знаю, кто их поджег. Может, выстрел с берега. Может, капитан Буш, сэр…

— Вы не видели капитана Буша с начала атаки и не получали от него известий?

— Нет, сэр. Он был в первой шлюпке, я — в последней, а баржи у берега стояли двумя группами. Я атаковал одну, капитан Буш — другую.

— Понятно. Давайте дальше про взрыв.

— Он был очень сильный, сэр. Нас накрыло волной, залило по планширь, сэр. А когда волна прошла, мы вроде бы коснулись дна, сэр. Летящие обломки задели шлюпку «Молнии». Гиббонса, подштурмана, убило, а шлюпка раскололась. Мы подбирали уцелевших и одновременно вычерпывали воду. С берега по нам больше не стреляли, так что я ждал. Была как раз полная вода, сэр. К нам подошли еще две шлюпки: второй баркас «Камиллы», сэр, и рыбачье судно с морской пехотой. Мы ждали дальше, но шлюпки «Несравненной» не появлялись. Мистер Хейк из морской пехоты сказал, что капитан Буш и три другие шлюпки во время взрыва были рядом с пороховыми баржами. Может, пуля попала в груз, сэр. С берега по нам снова начали стрелять, и я, как старший офицер, дал приказ к отступлению.

— Скорее всего, вы поступили правильно.

— За излучиной по нам открыли огонь из полевых орудий, сэр. Было темно, сэр, ядра пролетали мимо, но одно из последних все-таки попало во второй баркас, и мы потеряли еще нескольких людей — течение было уже сильное.

Мистер Ливингстон явно рассказал все, что мог, но Хорнблауэр не мог отпустить его без последнего вопроса.

— А капитан Буш, мистер Ливингстон? Вы что-нибудь знаете о нем?

— Нет, сэр. Очень сожалею, сэр. Мы не подобрали ни одного человека со шлюпок «Несравненной». Ни одного.

— Что ж, мистер Ливингстон, тогда идите отдыхать. Вы действовали весьма похвально.

— До конца дня жду от вас письменный рапорт и список погибших, мистер Ливингстон, — вмешался Доббс. Как начальник адъютантского отдела штаба, он жил в атмосфере рапортов и списков.

— Есть, сэр.

Ливингстон вышел. Не успела дверь за ним закрыться, как Хорнблауэр пожалел, что ограничился такой сдержанной похвалой. Операция была проведена блестяще. Без артиллерии и боеприпасов Кио не сможет осадить Гавр; пройдет немало времени, прежде чем военное министерство в Париже наскребет ему еще пушек. Однако смерть Буша затмила для Хорнблауэра все. Он жалел, что придумал этот план: лучше бы уж Кио осадил их в Гавре, зато Буш был бы рядом, живой. Трудно было представить мир без Буша, череду лет, в которые он уже никогда, никогда Буша не увидит. Люди скажут, что гибель капитана и ста пятидесяти человек — небольшая плата за то, чтобы остановить Кио, но людям его не понять.

Хорнблауэр глянул на Говарда и Доббса. Они сидели в угрюмом молчании, уважая его горе. Однако их почтительная мрачность разбудила в нем дух противоречия. Если подчиненные думают, будто коммодор сломлен и не может работать, он покажет, что они ошибаются.

— Пожалуйста, капитан Говард, дайте мне решения трибунала.

Начался обычный день, наполненный обычными хлопотами. Хорнблауэр, несмотря на опустошенность, мог думать ясно, принимать решения, работать, как будто ничего не произошло. Более того, мог составлять новые планы.

— Пойдите найдите Хау, мистер Говард. Передайте, что я хотел бы ненадолго увидеться с герцогом.

— Есть, сэр. — Говард встал. Он позволил себе улыбнуться и слегка подмигнуть. — Сэр Горацио испрашивает у его королевского высочества краткую аудиенцию, если его королевское высочество любезно согласится уделить ему время?

— Именно так, — ответил Хорнблауэр с невольной улыбкой. Он мог даже улыбаться.

Герцог стоял у камина, грея августейшую спину у жаркого огня.

— Не знаю, — начал Хорнблауэр, — известны ли вашему королевскому высочеству обстоятельства, которые изначально привели меня в эти воды.

— Расскажите мне о них, — ответил герцог. Возможно, этикет не дозволяет августейшей особе сознаваться в своем неведении. Так или иначе, лицо его высочества не выражало ни малейшей заинтересованности.

— На одном из кораблей его величества… его британского величества произошел мятеж.

— Вот как?

— Меня отправили с ним разобраться. Я сумел захватить корабль и почти всех бунтовщиков, ваше королевское высочество.

— Превосходно, превосходно.

— Двадцать из них трибунал приговорил к смертной казни.

— Превосходно.

— Я был бы рад не приводить приговор в исполнение.

— Вот как? — Его королевское высочество подавил зевок.

— Я не могу помиловать их своей властью без серьезного ущерба для дисциплины.

— Совершенно верно. Совершенно верно.

— Однако, если ваше королевское высочество сочтет нужным вмешаться, я могу их помиловать, поскольку мое положение не позволяет мне ни в чем отказывать вашему королевскому высочеству.

— Зачем мне вмешиваться, сэр Орацио?

Хорнблауэр попытался обойти вопрос:

— Ваше королевское высочество может выдвинуть аргумент, что негоже омрачать возвращение династии во Францию казнью англичан, пусть и преступивших закон. Я бы для виду согласился с крайней неохотой. Таким образом помилование не станет соблазном для тех, кто подумывает о мятеже. Они не смогут надеяться на столь исключительное стечение обстоятельств; возвращение семейства вашего высочества на законный трон — счастливое событие, которого мир больше не увидит.

Комплимент вышел неудачный: нескладно сформулированный и оттого двусмысленный. По счастью, герцог этого не заметил, впрочем, и доводом не проникся. С типично бурбонским упрямством он повторил свой вопрос:

— Но зачем мне это делать, сэр Орацио?

— Во имя человеколюбия, ваше королевское высочество. Вы можете спасти жизнь двум десяткам людей. Ценных людей.

— Ценных людей? Бунтовщиков? Возможно, якобинцев, революционеров, эгалитаристов — даже социалистов!

— Сейчас эти люди в кандалах, ваше королевское высочество, и ждут повешенья.

— Не сомневаюсь, что вполне заслуженно, сэр Орацио. Прекрасное начало для регентства, порученного мне его христианнейшим величеством, — помиловать шайку революционеров! Не для того его христианнейшее величество двадцать один год в изгнании боролся с революционным духом. На меня смотрит весь мир.

— Я не помню случая, когда мир возмутился бы актом милосердия.

— У вас странные представления о милосердии, сударь. Мне думается, что ваша невероятная просьба имеет скрытую цель. Возможно, вы сами либерал, из тех опасных людей, которые считают себя мыслителями. Вы в своих политических интересах хотите, чтобы наша династия в первые же дни скомпрометировала себя, показав, что готова простить революционерам их прошлые злодейства.

Хорнблауэр задохнулся от такого чудовищного обвинения.

— Сударь! Ваше королевское высочество!

Он не нашел бы слов даже на английском и уж тем более был не в силах ответить по-французски. Его взбесила не столько оскорбительность герцогского предположения, сколько типично бурбонская узколобость.

— Я не считаю возможным исполнить вашу просьбу, — сказал его высочество, берясь за звонок.

Хорнблауэр вышел из аудиенц-зала. Щеки у него горели; он прошел мимо придворных и часовых, ничего не видя от ярости. Ему редко случалось так гневаться: склонность смотреть на вопрос с обеих сторон делала его покладистым и отходчивым — слабым, как Хорнблауэр называл это в минуты острого презрения к себе. Он влетел в кабинет, бросился в кресло, через секунду вскочил, прошелся по комнате и опять сел. Доббс и Говард с изумлением глянули на свирепое лицо коммодора и тут же уткнулись в бумаги. Хорнблауэр рывком ослабил галстук, рванул жилет, так что чуть не отлетели пуговицы, и почувствовал, что пар постепенно выходит. Мысли по-прежнему неслись водоворотом, но над их бурлением, словно луч солнца над штормовым морем, проглянула усмешка над собственной яростью. Она ничуть не смягчила его решимости, просто теперь он видел в происходящем забавную сторону. Решение пришло почти мгновенно.

— Пошлите за французами из свиты герцога, — распорядился он. — Шталмейстером, камергером, альмонарием. Полковник Доббс, пожалуйста, будьте готовы писать под мою диктовку.

Озадаченные советники-эмигранты вошли в кабинет с некоторой опаской. Хорнблауэр сидел, вернее, полулежал в кресле.

— Добрый день, господа, — бодро начал он. — Сейчас я буду диктовать письмо премьер-министру, а вас пригласил, чтобы вы послушали. Надеюсь, вам хватит знания английского, чтобы уловить суть. Готовы, полковник?

Досточтимому лорду Ливерпулю

Милорд, я вынужден отправить в Англию Его Королевское Высочество герцога Ангулемского.

— Сударь! — вмешался шталмейстер, но Хорнблауэр нетерпеливо сделал ему знак молчать.

— Будьте добры, полковник, продолжайте.

С сожалением извещаю Вашу милость, что Его Королевское Высочество не выказал готовности к сотрудничеству, которого Британия вправе ожидать от своих союзников.

Шталмейстер, камергер и альмонарий вскочили. У Говарда брови поползли на лоб. Доббс склонился над письмом, так что лица видно не было, но шея у него побагровела и стала одного цвета с мундиром.

— Продолжайте, полковник, будьте любезны.

За несколько дней, в течение которых я имел честь находиться рядом с Его Королевским Высочеством, Его Королевское Высочество не проявил такта и административных способностей, необходимых на столь высоком посту.

— Сударь! — воскликнул альмонарий. — Вы не можете отправить это письмо!

Он заговорил сперва на французском, потом на английском. Шталмейстер и камергер поддержали его на двух языках.

— Не могу? — переспросил Хорнблауэр.

— И вы не можете отослать его королевское высочество в Англию. Не можете! Не можете!

— Не могу? — повторил Хорнблауэр, откидываясь в кресле.

Три француза молчали. Хорнблауэр напомнил им, кому по-настоящему принадлежит власть в Гавре. Она принадлежит человеку, в чьем распоряжении единственная дисциплинированная и надежная армия и без чьего дозволения ни один корабль не войдет в порт и не выйдет из порта. Человеку, которому довольно одного слова, чтобы отдать город на милость Бонапарта.

— Вы же не хотите сказать, что его королевское высочество физически воспротивится моему приказу доставить его на корабль? — с деланой озабоченностью проговорил Хорнблауэр. — Вы когда-нибудь видели, господа, пойманного дезертира? Человек, которого волокут с заломленными назад руками, выглядит прежалко. И мне говорили, это довольно болезненно.

— Но ваше письмо, — начал шталмейстер, — дискредитирует его королевское высочество в глазах всего мира и нанесет тяжелый удар семейству Бурбонов. Престолонаследие может оказаться под угрозой!

— Я знал об этом, когда пригласил вас присутствовать при диктовке.

— Вы не отправите письмо, — произнес шталмейстер, на миг усомнившись в силе его воли.

— Уверяю вас, господа, что отправлю всенепременно.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, и сомнения шталмейстера отпали. Он понял, что Хорнблауэр и впрямь намерен исполнить сказанное.

Шталмейстер откашлялся и, косясь на коллег — одобрят ли, — сделал новый заход:

— Возможно, сударь, произошло какое-то недоразумение. Если его королевское высочество отказал вашему превосходительству в какой-либо просьбе, вероятно, его королевское высочество просто не знал, какое значение ваше превосходительство придает данному вопросу. Если ваше превосходительство позволит нам ходатайствовать перед его королевским высочеством…

Хорнблауэр глядел на Говарда, и умница Говард не подкачал.

— Да, сэр, — сказал он. — Я уверен, его королевское высочество поймет.

Доббс поднял взгляд от письма и поддакнул. Всем пятерым потребовалось несколько минут, чтобы убедить Хорнблауэра не отправлять письмо сразу, — лишь с крайней неохотой тот сдался на уговоры своих офицеров и приближенных герцога. Как только французы вышли, Хорнблауэр откинулся в кресле — теперь уже без всякого притворства. Он был весь наэлектризован и от пережитого напряжения, и от своей дипломатической победы.

— Его королевское высочество образумится, — сказал Доббс.

— Ничуть не сомневаюсь, — рассудительно произнес Говард.

Хорнблауэр подумал о двадцати моряках в трюме «Несравненной», закованных в кандалы, ждущих завтрашней казни.

— И еще, сэр, — сказал Говард. — Я могу отправить к французам парламентеров — верхового офицера под белым флагом и трубача. Они бы передали генералу Кио ваше письмо касательно известий о капитане Буше. Если Кио что-нибудь знает, я уверен, он вам сообщит.

Буш! В волнении последнего часа Хорнблауэр совершенно о нем забыл. Приятное волнение ушло, как вода в песок, и над Хорнблауэром вновь сомкнулось отчаяние. Говард и Доббс заметили эту перемену и — наверное, лучшее свидетельство любви, которую он сумел внушить им за такое короткое время, — предпочли бы коммодорский гнев зрелищу его бессильного горя.