Прибыли ополченцы, вывалились, все еще зеленые от морской болезни, из тесных транспортных судов. Не сказать, что это был совсем уж уличный сброд в красных мундирах: они умели строиться в линию и в колонну, браво маршировали за полковыми оркестрами, хоть и таращились при этом на незнакомый город. Однако они при каждой возможности напивались до бесчувствия, обижали женщин, тащили все, что плохо лежит, — короче, совершали все преступления, какие возникают из-за отсутствия дисциплины. Офицерам (одним батальоном командовал граф, другим — баронет) не хватало опыта, чтобы держать их в руках. Хорнблауэр, уставший слушать жалобы мэра, порадовался, когда следующие транспорты доставили два обещанных полка добровольческой кавалерии. Теперь он мог отправить свою маленькую армию в наступление на Руан.

Известия доставили, когда Хорнблауэр сидел с Барбарой за завтраком. Барбара в сине-голубом домашнем платье наливала ему кофе из серебряного кофейника, а он клал ей на тарелку яичницу с ветчиной — домашний уют, по-прежнему казавшийся ему нереальным. До завтрака Хорнблауэр три часа провел за работой, и ему было трудно перейти от штабной атмосферы к семейной.

— Спасибо, дорогой, — сказала Барбара, принимая у него тарелку.

В дверь громко постучали.

— Войдите! — крикнул Хорнблауэр.

Вошел Доббс — один из немногих, кому дозволялось беспокоить сэра Горацио, когда тот завтракает с женой.

— Депеши, сэр. Французы ушли.

— Ушли?

— Бегут во все лопатки, сэр. Вчера ночью Кио отступил к Парижу. В Руане не осталось ни одного французского солдата.

В рапорте, которой он протянул Хорнблауэру, повторялось то же самое более официальным языком. Очевидно, Бонапарту для обороны Парижа необходимы все его войска; отозвав Кио, он оставил Нормандию открытой для вторжения.

— Надо выступить вслед за ними, — сказал Хорнблауэр себе, потом — Доббсу: — Скажите Говарду… нет, я пойду сам. Извини меня, дорогая.

— Неужто нет времени допить кофе и доесть завтрак? — строго спросила Барбара.

На лице Хорнблауэра так явственно отразилось внутреннее борение, что она рассмеялась:

— Дрейк успел и закончить игру, и разбить испанцев[54]. Я проходила это в школе.

— Ты совершенно права, дорогая, — сказал Хорнблауэр. — Доббс, я приду через десять минут.

Он принялся за яичницу с ветчиной. Возможно, так даже лучше для дисциплины. Пусть все знают, что героический Хорнблауэр иногда умеет быть мягким и прислушаться к упрекам жены.

— Победа, — произнес он, глядя на Барбару через стол. — Войне конец.

Хорнблауэр понял это сердцем, а не просто подвел итог умозаключениям. Тиран, затопивший весь мир кровью, скоро падет. Барбара встретилась с мужем глазами; чувства были больше любых слов. Война, которая шла с самого их детства, близится к концу, и они с трудом представляли, какой будет жизнь без войны.

— Мир, — проговорила Барбара.

Хорнблауэру сделалось чуточку не по себе — он не мог проанализировать свои чувства, поскольку не знал, от чего отталкиваться. Он поступил на флот мальчишкой и сражался все последующие годы; ему неоткуда было узнать о Хорнблауэре, чисто гипотетическом Хорнблауэре, который вырос бы в мирной стране. Двадцать с лишним лет испытаний, опасностей и тягот сформировали его нынешний характер. Он не родился воином; человек чуткий и одаренный, брошенный случаем на войну, он добился успеха на этом поприще, как добился бы на любом другом, однако за успех пришлось дорого заплатить. Его мнительность, его ранимая гордость, причуды и слабости его натуры — возможно, все это следствие пережитого. Холодность между ним и женой, привычно скрываемая за дружеским тоном (ее не могла устранить даже чувственная страсть, которой они самозабвенно предавались), — в значительной степени следствие его душевных изъянов; вина Барбары тут тоже есть, но куда меньшая.

Хорнблауэр утер рот салфеткой и встал:

— А теперь мне и впрямь пора, дорогая. Извини меня.

— Конечно, ты должен идти, коли того требует долг, — ответила она, поднимая к нему лицо.

Хорнблауэр поцеловал ее, даже в это мгновение продолжая думать, что не следует мужчине на боевой службе брать с собою жену. Это разнеживает, не говоря уже о практических неудобствах вроде того, что случилось позавчера: спешные известия доставили ночью, когда он был с Барбарой в постели, и офицеру пришлось войти в супружескую спальню.

У себя в кабинете он вновь прочел донесения разведчиков. Там сообщалось, что имперские войска обнаружить не удалось и, по заверениям видных граждан Руана, добравшихся до британских аванпостов, в городе нет ни одного французского солдата. Руан практически взят — осталось только вступить в город, и, судя по всему, число подданных Бонапарта, желающих перейти на сторону Бурбонов, стремительно растет. Каждый день в Гавр — по дороге и по реке — прибывало все больше людей, готовых служить герцогу.

— Vive le Roi! — кричали они, приближаясь к часовым. — Да здравствует король!

То был пароль, отличавший роялистов, — ни один бонапартист, ни один якобинец, ни один республиканец не осквернит язык такими словами. А число дезертиров растет день ото дня. Силы Бонапарта утекают, как вода из решета, а заменить выбывших некем — люди бегут от конскрипции кто в леса, кто под защиту англичан. Казалось бы, из них можно составить роялистскую армию, но затея была обречена с самого начала. Эти люди не хотели воевать вообще, а не только за Бонапарта. Войско, которое должен был собрать во Франции герцог Ангулемский, по-прежнему насчитывало менее тысячи человек, и больше половины в нем составляли офицеры-эмигранты, которые прежде служили в армиях коалиционных держав.

Однако Руан следовало занять. Хорнблауэр мог отправить своих ополченцев по размокшим весенним дорогам, а сам вместе с герцогом Ангулемским поехать в карете. Вступить в столицу Нормандии надлежало как можно торжественнее: Руан — не какой-нибудь провинциальный городишко, и за ним — Париж, где с трепетом ловят все последние новости. Хорнблауэру пришла в голову свежая мысль. В Восточной Европе монархи стран коалиции победоносно вступают в захваченные города чуть ли не каждый день. Он может доставить герцога Ангулемского в Руан более впечатляющим образом, а заодно продемонстрировать, как далеко простирается власть Британии над морями, и лишний раз напомнить, что именно британская военно-морская мощь определила исход войны. Ветер был западный; Хорнблауэр не знал точно, когда начнется прилив, но вполне мог подождать.

— Капитан Говард, — сказал он, поднимая глаза от бумаг, — предупредите, чтобы на «Молнии» и «Porta Coeli» были готовы к отплытию. Я доставлю герцога и герцогиню в Руан по реке. И всю их свиту, да. Леди Барбару я тоже возьму. Передайте капитанам, пусть готовятся к встрече и размещению гостей. Отправьте ко мне Хау, мы обсудим детали. Полковник Доббс, хотите совершить небольшую прогулку на яхте?

И впрямь плавание, в которое они пустились на следующее утро, больше всего напоминало катание по реке. «Porta Coeli» заранее отверповали от пристани, и они добрались до нее на шлюпках, так что Фримену оставалось лишь по кивку Хорнблауэра отдать команды к постановке парусов и снятию с якоря. Солнце светило по-весеннему, мелкие речные волны сверкали и приплясывали в его лучах. Мужчины в роскошных мундирах и женщины в ярких платьях стояли на шканцах. По звукам Хорнблауэр догадывался, что под палубой и сейчас кипит напряженная работа — корабль заканчивали готовить к приему высоких гостей, — но здесь, у гакаборта, были только смех и радостные ожидания. А до чего же приятно было вновь стоять на палубе, чувствовать на щеке ветер, видеть в кильватере «Молнию» под косыми парусами, а над головой — флаг Белой эскадры и собственный брейд-вымпел рядом с бело-золотым бурбонским штандартом.

Хорнблауэр встретился с Барбарой глазами и улыбнулся ей; герцог и герцогиня Ангулемские соблаговолили подойти к нему и завязать разговор. Фарватер проходил близко к северному берегу эстуария; миновали Арфлер, обменявшись салютами с батареей. Двигались со скоростью восемь узлов, быстрее, чем если бы ехали в карете; впрочем, Хорнблауэр знал, что дальше река станет извилистой и узкой, так что такую скорость сохранить не удастся. Южный берег надвигался, низкая зеленая равнина различалась все четче, и вот корабль уже вошел в реку, оставив за кормой Кильбеф. Впереди лежал длинный прямой отрезок до Кодбека, на низком левом берегу проплывали средь пастбищ богатые крестьянские усадьбы, правый был высокий и лесистый. Рулевой повернул штурвал, матросы выбрали шкоты, но ветер, дующий вдоль речной долины, по-прежнему был попутный, а приливное течение все так же гнало корабли к Руану. Объявили второй завтрак, и гости толпой хлынули вниз. Дамы взвизгивали, пугаясь крутизны трапа. Часть переборок убрали, чтобы их высочествам было просторнее; Хорнблауэр догадывался, что из-за этого половине команды придется спать на палубе. Герцогские слуги подавали угощенье, им помогали кают-компанейские стюарды. И тем и другим явно было не по себе: слугам — из-за обстановки, стюардам — от сознания, что они прислуживают столь знатным особам. Только приступили к еде, как вошел Фримен и шепотом обратился к Хорнблауэру, сидевшему между герцогиней и одной из фрейлин.

— Показался Кодбек, сэр, — сообщил Фримен. (Хорнблауэр оставил приказ позвать его, когда корабль будет приближаться к городку.)

Извинившись перед герцогиней и отвесив поклон герцогу, Хорнблауэр незаметно выскользнул из каюты. Придворный этикет предусматривал в том числе и путешествие на корабле: флотским офицерам дозволялось входить и выходить без всяких церемоний, если того требует управление судном. Кодбек был виден впереди и быстро приближался, так что нужда в подзорной трубе отпала уже через несколько минут. Разрушения от взрыва, стоившего Бушу жизни, были видны с первого взгляда. От домов остались руины не выше шести-восьми футов, каменная церковь уцелела, но у нее сорвало крышу, на месте выбитых окон зияли дыры. Из воды рядом с изуродованной пристанью торчали почерневшие обломки мачт. Чуть выше на берегу стояла одна-единственная двадцатичетырехфунтовая пушка — все, что осталось от осадной артиллерии Кио. Людей на улицах почти не было; малочисленные прохожие останавливались и смотрели на идущие по реке военные бриги.

— Мрачное зрелище, сэр, — сказал Фримен.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

Здесь погиб Буш; Хорнблауэр почтил память друга молчанием. Он уже решил, что после войны поставит над пристанью скромный памятник. Ему хотелось, чтобы город так и остался лежать в развалинах, — то был бы лучший памятник погибшему другу. Развалины — или пирамида из черепов.

— Грота-шкоты! — взревел Фримен. — Кливер-шкоты!

Впереди река поворачивала вправо. Вести большой бриг по узкой реке — не шутка. Туго натянутые паруса взревели, поймав отраженный от холмов ветер. Бриг, скользя по инерции, вошел в поворот. Чем сильнее он поворачивал, тем круче обтягивались паруса, и скоро уже «Porta Coeli» шла в крутой бейдевинд курсом, почти противоположным тому, на котором приближалась к Кодбеку.

На палубе появился Хау:

— Его высочество спрашивает, не можете ли вы сойти в каюту. Он желал бы произнести тост и просит вас присоединиться.

— Иду, — ответил Хорнблауэр.

Он последний раз глянул на исчезающий за поворотом Кодбек и торопливо сошел по трапу. Солнце било в открытые порты, расцвечивая импровизированную гостевую каюту. При появлении Хорнблауэра герцог встал, пригибаясь под низкими палубными бимсами.

— Здоровье его королевского высочества принца-регента! — произнес он, поднимая бокал.

Все выпили и посмотрели на Хорнблауэра, которому полагалось ответить.

— Здоровье его христианнейшего величества! — провозгласил Хорнблауэр и, как только все выпили, вновь поднял бокал. — Здоровье регента его христианнейшего величества в Нормандии, его королевского высочества герцога Ангулемского!

Все выпили под общий одобрительный гул. Было что-то мучительно-странное в том, что они пьют и празднуют, в то время как вокруг рушится империя. «Porta Coeli» шла в самый крутой бейдевинд — Хорнблауэр чувствовал это по ощущению палубы под ногами и по звуку воды за бортом. Еще до того, как спуститься в каюту, он приметил, что дальше река изгибается еще круче к ветру. Фримену нелегко будет войти в следующий поворот. С палубы донеслись новые приказы. Хорнблауэр чувствовал себя на детском празднике, где малыши забавляются, пока взрослые управляют миром. Не в силах больше сдерживать волнение, он поклонился и вышел на палубу.

Все было, как он и предполагал: «Porta Coeli» шла в самый крутой бейдевинд, может быть — даже круче. Паруса трепетали, скорость замедлилась, а до поворота оставалось еще добрых полмили. Фримен глянул на полощущие паруса и покачал головой.

— Вам придется лавировать, мистер Фримен, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

Матросы у шкотов, понимая сложность маневра, замерли наготове. Секунду Фримен стоял, оценивая расстояние, затем ненадолго наполнил паруса — бриг ускорился, но зато опасно приблизился к берегу. В следующий миг шкоты выбрали, руль положили на борт, и «Porta Coeli» пронеслась несколько ярдов против ветра, потеряв почти весь ход. Тут же шкоты потравили, руль немного повернули на ветер, и бриг стал набирать скорость. Он вновь шел в крутой бейдевинд, заметно приближаясь к подветренному берегу.

— Отлично, — сказал Хорнблауэр.

Он хотел добавить, что следующий раз лучше не тянуть до последнего, но, взглянув, как тщательно Фримен оценивает расстояния, промолчал. Тот явно решил больше не терять скорость. Как только паруса захлопали, он обстенил их и положил руль на борт — на сей раз бриг по инерции вылетел почти на середину реки. За кормой «Молния» повторяла маневр «Porta Coeli». Подветренный берег надвигался — вскоре предстояло повторить маневр. Однако Хорнблауэр с облегчением видел, что поворот уже заметно ближе.

В это самый миг над люком показалась голова герцога, а вслед за ним на палубу высыпали и остальные придворные. Фримен в отчаянии глянул на коммодора. Хорнблауэр мгновенно принял решение и пригвоздил ближайшего придворного — это оказался шталмейстер — таким взглядом, что тот разом оборвал веселую речь, обращенную к своей спутнице.

— Присутствие на палубе его королевского высочества и свиты сейчас неуместно, — громко объявил Хорнблауэр.

Смех и восклицания умолкли, словно их отрезали ножом. Лица придворных вытянулись. Они и впрямь были как дети — избалованные дети, которым не дали позабавиться.

— Управление судном требует слишком много внимания, — продолжал он, чтобы устранить последние сомнения.

Фримен уже отдал команду выбрать шкоты.

— Очень хорошо, сэр Орацио, — сказал герцог. — Идемте, дамы. Идемте, господа.

Он постарался отступить как можно величественнее; впрочем, последнего придворного едва не затоптали бегущие по палубе матросы.

— Руль на ветер! — скомандовал Фримен рулевому и во время передышки, пока они в бейдевинд набирали скорость, повернулся к Хорнблауэру. — Задраить люки, сэр?

Дерзкое предложение сопровождалось широкой ухмылкой.

— Нет, — отрезал Хорнблауэр, решительно не настроенный шутить.

На следующем галсе «Porta Coeli» обогнула излучину. Фримен перебрасопил паруса, и бриг в полный бакштаг заскользил дальше. По одну сторону лежали поросшие лесом холмы, по другую — сочные заливные луга. Хорнблауэр подумал было отправить в каюту мичмана с сообщением, что гости могут на пятнадцать минут выйти проветриться, но тут же решил, что не будет. Пусть остаются внизу, Барбара и все остальные. Он взял подзорную трубу и с трудом взобрался по грот-вантам. С грот-салинга открывался широкий обзор во все стороны. На удивление приятно было сидеть здесь и праздно любоваться видами Франции на манер заезжего иностранца. Крестьяне в полях почти не смотрели на проходящие мимо красавцы-бриги. Война как будто не затронула эти края, нигде не было видно следов опустошения; еще ни одна чужеземная армия не продвинулась в Нормандию дальше Кодбека. Перед следующим поворотом впереди на миг открылся Руан — далекие церковные шпили и колокольни. У Хорнблауэра отчего-то защемило сердце, но тут бриг повернул, и лесистые холмы вновь заслонили город. Хорнблауэр сложил подзорную трубу и спустился на палубу.

— Прилив заканчивается, сэр, — сказал Фримен.

— Да. Будьте любезны встать на якорь за следующим поворотом. Носовой и кормовой якоря. Просигнальте «Молнии», чтобы там сделали так же.

— Есть, сэр.

Куда спокойнее иметь дело с природными явлениями — закатами и приливами, — чем с причудами людей — принцев и жен. Бриг встал на якоря, чтобы переждать отлив и на рассвете двинуться дальше. Хорнблауэр принял все меры предосторожности на случай атаки: приказал натянуть абордажные сетки и спустить на воду две шлюпки, которым предстояло всю ночь обходить бриги на веслах. Однако он не опасался нападения в этих уставших от войны крестьянских краях. Будь поблизости армия, веди Бонапарт бои не к западу от Парижа, а к востоку, дела бы обстояли иначе. Однако помимо Бонапарта и его солдат во Франции не осталось желающих обороняться; страна, апатичная и безвольная, обреченно ждала захватчиков.

Гости на борту продолжали веселиться. Герцог, герцогиня и свита на «Porta Coeli» постоянно обнаруживали, что нужные им слуги или сундуки на «Молнии» и наоборот, так что между бригами то и дело сновали шлюпки. Впрочем, чего еще было ждать от этих людей? Зато они на удивление мало возмущались теснотой, в которой им предстояло спать. Барбара вместе с еще четырьмя дамами безропотно устроилась в капитанской каюте, где и двоим было бы неудобно. Герцогские слуги под руководством ухмыляющихся матросов натянули себе гамаки, и никто из них не высказал и слова жалобы: уроки двадцатилетних скитаний по Европе не прошли даром. Едва ли кто-нибудь заснул, но в приятном волнении перед завтрашним днем они не сомкнули бы глаз и на пуховых постелях во дворце.

Хорнблауэр велел повесить себе гамак на палубе и час или два пытался уснуть (последний раз он спал в гамаке, когда «Лидия» чинилась у острова Койба), затем бросил эти тщетные попытки и остался лежать, глядя в ночное небо. Раза два налетал дождь, и тогда ему приходилось укрываться с головою куском парусины, зато, бодрствуя, он знал, что по-прежнему дует вест, как обычно и бывает здесь в это время года. Если бы ветер переменился или утих, бриги пришлось бы буксировать в Руан шлюпками. С зарею и ветер, и дождь усилились, а еще через два часа начался прилив, и Хорнблауэр приказал поднять якорь.

За первым же поворотом показались церковные шпили Руана; после второго — между городом и бригом осталась лишь узкая полоска земли, хотя, чтобы дотуда добраться, предстояло миновать длинную и очень красивую излучину. Еще до полудня «Porta Coeli» обогнула последний поворот, и впереди открылся весь город: остров с мостами, множество суденышек у пирсов, здание торговых рядов за пристанью и устремленные ввысь готические башни, видевшие казнь Жанны д’Арк. Прилив уже заканчивался, и постановка на якорь оказалась делом непростым. Хорнблауэр воспользовался тем, что здесь река немного поворачивала, обстенил паруса и бросил якорь с кормы — в двух кабельтовых дальше от города, чем сделал бы это в иных обстоятельствах. Он разглядывал набережную в подзорную трубу — не едут ли встречающие. Рядом стоял герцог, досадуя на промедление.

— Спустите шлюпку, пожалуйста, мистер Фримен, — сказал Хорнблауэр наконец. — Позовите моего рулевого!

На пристани уже собрался народ: все глазели на британские корабли, на флаг Белой эскадры и бурбонские лилии, которых в Руане не видели два десятилетия. Браун подвел шлюпку к пристани сразу за мостом, и Хорнблауэр на глазах у зевак поднялся по ступеням — толпа была вялая, тихая, совсем не похожая на обычную французскую толпу — и, увидев человека в форме таможенного сержанта, обратился к нему:

— Я желаю видеть мэра.

— Да, сударь, — почтительно ответил таможенник.

— Подайте мне экипаж, — сказал Хорнблауэр.

Таможенник растерянно огляделся, но тут голоса из толпы начали подавать советы, и скоро к пристани подъехала дребезжащая извозчичья коляска. Хорнблауэр уселся, и они покатили по тряской мостовой. Мэр, узнав о приезде британского офицера, торопливо вышел к дверям ратуши.

— Почему его королевское высочество не встречают? — резко спросил Хорнблауэр. — Где салют? Почему не звонят колокола?

— Сударь… ваше превосходительство… — Мэр не знал, что означают парадный мундир и звезда, поэтому предпочел не рисковать. — Нас не предупредили… мы не были уверены…

— Вы видели королевский штандарт. Вы знали, что его королевское высочество направляется сюда из Гавра.

— Да, слухи такие были, — нехотя признал мэр. — Но…

Мэр хотел сказать, что рассчитывал совсем на другое. Он надеялся, что герцог вступит в город с большим войском и мэрии не придется устраивать торжественную встречу, свидетельствуя таким образом свою верность Бурбонам, — а именно этого добивался от него британец.

— Его королевское высочество, — продолжал Хорнблауэр, — очень раздосадован. Если вы хотите сохранить его благоволение и благоволение короля, который прибудет следом, вам следует немедленно загладить промах. Депутация — вы, советники, префект и супрефект, если они еще здесь, все заметные граждане города — должна быть на пристани через два часа и приветствовать герцога, когда он сойдет с корабля.

— Сударь…

— Запишите, кто придет. И кто уклонился. Звонить в колокола можно уже сейчас.

Мэр умоляюще заглядывал ему в глаза. Он по-прежнему страшился Бонапарта, по-прежнему трепетал, что тот вернется и снимет с него голову. Хорнблауэр прекрасно понимал, что, если власти Руана устроят герцогу торжественную встречу, они трижды подумают, прежде чем сдать город Бонапарту, даже если военная удача вновь тому улыбнется. Он хотел отрезать им путь к отступлению и таким образом заполучить союзников.

— Двух часов вполне довольно, чтобы собрать депутацию, украсить улицы и подготовить резиденцию для его королевского высочества и свиты.

— Сударь, вы не понимаете, что это значит, — запротестовал мэр.

— Это значит, что вы либо заслужите расположение короля, либо нет. Выбор целиком за вами.

Хорнблауэр делал вид, будто не понимает, что есть и другой выбор, кроме как рисковать своей шеей.

— Разумный человек, — с нажимом произнес он, — не колебался бы и минуты.

Мэр колебался так долго, что Хорнблауэр уже готов был скрепя сердце пустить в ход угрозы. Он мог пригрозить жестокой расправой завтра, когда подойдет армия. И даже действеннее: пообещать, что разнесет город из корабельных пушек прямо сейчас. Однако приводить угрозы в исполнение ему хотелось меньше всего. Он желал создать видимость, будто народ, измученный тиранией, восторженно встречает своих правителей, и обстрел Руана никак бы с этим не вязался.

— Время не терпит, — сказал он, глядя на часы.

— Хорошо. — Мэр принял наконец решение, которое могло стоить ему жизни. — Я все сделаю. Что ваше превосходительство посоветует?

На обсуждение деталей ушло всего несколько минут: о том, как встречать монархов, Хорнблауэр за последнее время много узнал от Хау. Затем он откланялся, проехал в коляске мимо безмолвных толп и спустился в шлюпку, где ждал встревоженный его долгим отсутствием Браун. Едва успели оттолкнуться от берега, как Браун навострил уши. Звонили колокола — сперва в одной церкви, затем к ней присоединилась вторая. На палубе «Porta Coeli» герцог выслушал рассказ Хорнблауэра. Город готовился к встрече.

Когда они высадились на пристани, там уже ждали кареты с лошадьми и обещанная депутация. В окнах плескали белые флаги. И еще вдоль улиц стояли толпы — молчаливые, оглушенные свалившимся на город несчастьем. Однако это значило, что Руан покорился. Следующие дни проходили мирно, на приемах в честь герцога все старательно изображали веселье, и Хорнблауэр с Барбарой каждый вечер ложились в постель вымотанные.

Хорнблауэр повернул голову на подушке: он наконец понял, что в дверь уже некоторое время громко стучат.

— Войдите! — рявкнул он и, все еще не до конца проснувшись, потянулся раздвинуть полог. Барбара рядом заворочалась.

Это был Доббс, в домашних туфлях, без сюртука, со спущенными подтяжками и всклокоченной головой. В одной руке он держал свечу, в другой — депешу.

— Бони отрекся! — крикнул Доббс с порога. — Блюхер в Париже!

Итак, это свершилось. Победа. Конец двадцатилетней войны. Хорнблауэр сел и заморгал.

— Надо немедленно сообщить герцогу, — сказал он, все еще пытаясь собраться с мыслями. — Король по-прежнему в Англии? Что говорится в депеше?

Он в ночной рубашке спрыгнул с кровати. Барбара села, волосы у нее были встрепанные со сна.

— Хорошо, Доббс. Я выйду через пять минут. Пошлите кого-нибудь разбудить герцога. Пусть предупредят о моем приходе.

Доббс вышел. Хорнблауэр начал надевать штаны и, прыгая на одной ноге, взглянул на Барбару.

— Мир, — сказал он. — Война окончена.

Даже когда его будили среди ночи, Хорнблауэр одевался быстро — он вообще все делал стремительно — и успел комком затолкать в штаны длинную ночную рубаху, прежде чем Барбара ответила.

— Мы знали, что это случится, — проговорила она чуть ворчливо. Из-за последних событий ей почти не удавалось выспаться.

— И все равно герцогу надо сообщить немедленно. — Хорнблауэр сунул ноги в башмаки. — Думаю, на рассвете он тронется к Парижу.

— На рассвете? Который час?

— Шесть склянок, думаю. Три часа.

Барбара со стоном рухнула на подушку.

Хорнблауэр надел мундир и наклонился ее поцеловать. Она ответила, но без теплоты, словно по обязанности.

Герцог заставил его прождать в гостиной бывшей резиденции префекта целых пятнадцать минут, затем, в окружении советников, выслушал новость, с августейшим стоицизмом не выказав никаких чувств.

— Что с узурпатором? — был первый вопрос герцога.

— Его судьба отчасти решена, ваше королевское высочество. Он получит небольшое владение на правах суверена. — Произнося эти слова, Хорнблауэр сам ощутил их нелепость.

— А его величество, мой дядя?

— В депешах об этом ничего не сказано, ваше королевское высочество. Без сомнения, его величество сейчас должен выехать во Францию. Возможно, он уже в пути.

— В таком случае нам надлежит встречать его в Тюильри.