Пасмурный зимний день сменялся промозглой ночью. В серых сумерках Хорнблауэр стоял на набережной и смотрел, как снаряжают шлюпки. Туман и наступающая темнота скрыли приготовления от любого наблюдателя вне городских стен, с какой бы высокой точки тот ни смотрел, так что моряки и морские пехотинцы могли начинать погрузку. Оставался всего час до начала прилива, и ни минуты терять не следовало.

Вот тоже плата за успех — стоять и смотреть, как другие отправляются на вылазку, которую он предпочел бы возглавить сам. Увы, губернатор Гавра не волен рисковать жизнью и свободой в незначительной операции: Хорнблауэр отправлял вверх по Сене всего полдюжины корабельных баркасов — даже для капитана маловато.

Подошел Буш — стук деревяшки о булыжную мостовую чередовался с более глухим звуком единственного башмака.

— Будут еще приказы, сэр?

— Нет. Я всего лишь хочу пожелать вам удачи, — ответил Хорнблауэр.

Он протянул руку. Удивительно, что ладонь Буша и теперь оставалась твердой и мозолистой, как будто он по-прежнему тянул тросы.

— Спасибо, сэр. — Буш глянул на него честными голубыми глазами и, чуть помявшись, добавил: — Не тревожьтесь за нас, сэр.

— Когда операцию возглавляете вы, Буш, я не тревожусь.

Это была почти правда. За долгие годы Буш усвоил его методы. Он не хуже Хорнблауэра знает, как много значит внезапность, как важно ударить быстро и неожиданно, как много зависит от четкого взаимодействия всех частей отряда.

Шлюпки «Несравненной» стояли у пристани, и в них садились морские пехотинцы. Они устраивались на банках, прямые и неподвижные, зажав между коленями ружья.

— Все готово, сэр? — спросил мальчишеский голос с кормы.

— До свиданья, Буш, — сказал Хорнблауэр.

— До свиданья, сэр.

Буш сильными руками ухватился за планширь и, несмотря на деревянную ногу, легко запрыгнул в баркас.

— Отваливай.

Шлюпка отошла от набережной, две другие тронулись вслед за ней. В последнем свете дня можно было разглядеть, как остальная флотилия отваливает от пришвартованных кораблей. До Хорнблауэра долетели приказы:

— Весла на воду!

Шлюпка Буша во главе процессии заскользила вверх по реке, где ее быстро поглотила мгла, однако Хорнблауэр еще долго смотрел в черноту, прежде чем развернулся и пошел прочь. Состояние дорог и донесения шпионов не оставляли сомнений, что Кио со своей артиллерией спустится по Сене до самого Кодбека: баржи идут по течению со скоростью пятьдесят миль в день, по размокшим дорогам пушки не проедут и пятидесяти миль в неделю. А в Кодбеке есть эстакада для подъема тяжелых грузов. Прикрывать разгрузку будет авангард Кио в Лильбонне и Больбеке. Есть неплохой шанс, что шлюпки, быстро пройдя в темноте с приливом, доберутся до эстакады незамеченными. В таком случае десант, не торопясь, сожжет и уничтожит боеприпасы и пушки. Войска Бонапарта, привычные к войне на суше, едва ли ждут фланговой атаки с реки, а если и ждут, десант в темноте почти наверняка пробьется к баржам, пользуясь преимуществом внезапности. Однако, несмотря на все эти утешительные умозаключения, тяжело было вот так провожать шлюпки в темноту. Хорнблауэр зашагал по темной Рю-де-Пари к ратуше. Полдюжины серых фигур отделились от домов и двинулись в нескольких ярдах впереди и позади — телохранители, приставленные к нему Лебреном и Хау. Оба пришли в ужас от мысли, что губернатор намерен перемещаться по городу один и, что еще хуже, пешком. Когда он наотрез отказался от постоянного военного эскорта, они приставили к нему этих людей. Он шел быстрым шагом, чтобы согреться, и мысленно улыбался, слыша, как телохранители то и дело переходят на бег: почему-то почти все они были коротконогие.

Добравшись до ратуши, Хорнблауэр сразу поднялся в спальню — единственное место, где мог остаться один, — и, как только Браун зажег свечи на ночном столике, велел тому идти спать, а сам, как был в мундире, с блаженным вздохом рухнул на постель. Несмотря на горящий камин, в комнате было сыро и холодно. Хорнблауэр встал, чтобы взять плащ, потом лег обратно, укрылся и приступил наконец к стопке газет на столике у изголовья. Их прислала Барбара. Ее письмо, читаное-перечитаное, лежало у него в кармане. Днем Хорнблауэр успел только мельком проглядеть отмеченные статьи, теперь принялся изучать их внимательно.

Если пресса действительно глас народа, то британская общественность горячо одобряла сэра Горацио Хорнблауэра и его последние действия. Ему было на удивление трудно воскресить в памяти свои чувства от событий, о которых писали газеты, хотя с тех пор прошло всего несколько недель. «Таймс» восхваляла его уловку, лишившую бунтовщиков возможности укрыться во французском порту, называя ее «шедевром изобретательности и мастерства, которых мы привыкли ждать от этого блестящего офицера». Статья была настолько помпезна, что Хорнблауэру подумалось: прописное «МЫ» выглядело бы в ней естественнее.

«Морнинг кроникл» в красках расписывала атаку на «Молнию» с палубы «Бонн Селестин». История (писала газета) знает лишь один такой же подвиг: захват Нельсоном «Сан Хосе»[51] в битве у мыса Сан-Висенти. Хорнблауэр поднял брови. Какое неуместное сравнение! Ему ничего другого не оставалось, да и сражаться пришлось только с командой «Бонн Селестин» — «Молния» сдалась почти без боя. Нельсон был гений, человек феноменального ума, вдохновлявший всех, кто оказался с ним рядом. Хорнблауэр — просто удачливый трудяга. Корень всех его успехов — исключительное везение. Везение, трезвый расчет и преданность людей, которыми ему довелось командовать. Ужасно, что его сравнивают с Нельсоном, ужасно и неприлично. Хорнблауэр ощутил неприятное чувство под ложечкой, как в первые часы на корабле после долгого пребывания на суше. После этой статейки общественность и собратья-офицеры будут судить его по стандартам, которые задал Нельсон. Он высоко взобрался, а значит — у него под ногами пропасть. Ему вспомнилось, как он впервые залез на клотик грот-мачты «Неустанного». Подъем был нетруден, даже по путенс-вантам, но, когда Хорнблауэр глянул вниз, у него голова закружилась, а к горлу подступила тошнота — как сейчас.

Он отбросил «Морнинг кроникл» и раскрыл «Антигалл». Автор статьи упивался победой над бунтовщиками; он с восторгом писал, что Натаниэль Свит уничтожен, и особо подчеркивал, что коммодор лично застрелил негодяя. Далее автор выражал надежду, что сообщники Свита вскоре понесут заслуженное наказание и что счастливые обстоятельства их захвата не станут поводом для недопустимой мягкости к преступникам. Хорнблауэр, которому предстояло подписать двадцать смертных приговоров, вновь почувствовал тошноту. Этот газетчик не знает, что такое смерть. Хорнблауэру вспомнился плывущий по воздуху ружейный дым и седые волосы Свита на воде. Чодвик пообещал разжаловать его и выпороть. Хорнблауэр в двадцатый раз сказал себе, что сам бы в таком случае взбунтовался. Автор статьи не знает, с каким тошнотворным звуком ударяет о тело девятихвостая плеть. Не слышал, как взрослые мужчины кричат от невыносимой боли.

В последнем номере «Таймс» обсуждали захват Гавра. Хорнблауэр увидел те самые слова, которые боялся прочесть. Во всегдашней манере «Таймс» они были написаны на латыни. Initium finis — начало конца. «Таймс» ждет, что империя Бонапарта, простоявшая столько лет, рухнет в одночасье. Переход союзников через Рейн, отпадение Гавра, а следом и Бордо — все убеждало автора статьи, что завтра Бонапарт будет низложен. Однако у Бонапарта есть сильная армия, и она не сдается. Последние донесения сообщали о победах над австрийцами и пруссаками; Веллингтон на юге ведет упорные бои с Сультом и почти не продвигается. Никто не ждет скорого конца войны, кроме этого щелкопера в пыльной редакции на Принтинг-хауз-сквер.

И все же в чтении прессы было некое очарование пугающего. Хорнблауэр потянулся за следующей газетой, точно зная, что она вызовет только ужас или гадливость. Словно курильщик опиума, бессильный противостоять пагубной привычке, он читал и читал отмеченные пассажи — по большей части отчеты о его собственных достижениях, — так старая дева, одна дома в ненастную ночь, читает повесть Мэтью Льюиса, автора «Монаха», не в силах бросить книгу на страшном месте, хотя и знает, что после каждого прочитанного слова будет еще страшнее.

Хорнблауэр еще не дошел до конца стопки, когда кровать под ним внезапно качнулась, а пламя свечей затрепетало. Он не придал этому значения; возможно, неподалеку выпалила тяжелая пушка (правда, звука выстрела вроде не было). Однако через несколько секунд скрипнула приоткрываемая дверь. Хорнблауэр поднял глаза: в щелку, проверяя, спит ли хозяин, заглядывал Браун.

— Что тебе надо? — рявкнул Хорнблауэр с таким раздражением, что Браун на миг замялся. — Выкладывай скорей. Почему меня беспокоят вопреки моему приказу?

За спиной Брауна показались Говард и Доббс. К их чести, они были готовы не только взять ответственность на себя, но и встретить грудью первый залп коммодорского гнева.

— Произошел взрыв, сэр, — сказал Говард. — Мы видели вспышку в небе на ост-тень-норд отсюда — я взял азимут. Это должно быть в Кодбеке.

— Дом тряхнуло, сэр, — добавил Доббс, — однако мы не слышали звука. Слишком далеко. Очень сильный взрыв, сэр, если ощущается, но не слышится.

Это практически наверняка означало, что Буш справился с заданием. Вероятно, он захватил и взорвал французские пороховые баржи. По тысяче зарядов на каждую из двадцати четырех двадцатичетырехфунтовых пушек — минимальный запас для осады. Восемь фунтов пороха каждый заряд. Восемь на двадцать четыре тысячи. Почти двести тысяч фунтов — около ста тонн. Сто тонн пороха — очень мощный взрыв. Покончив с вычислениями, Хорнблауэр вновь сфокусировал взгляд на Доббсе и Говарде — до того он смотрел как будто сквозь них. Браун уже тактично ускользнул, чтобы не мешать вышестоящим.

— Да? — спросил Хорнблауэр.

— Мы подумали, надо вам сообщить, сэр, — робко проговорил Доббс.

— Вы поступили правильно. — Хорнблауэр вновь закрылся газетой, потом на миг опустил ее и добавил: — Спасибо.

Из-за газеты он слышал, как два его штабных офицера вышли, тихонько притворив за собой дверь. Хорнблауэр мысленно поздравил себя; заключительное «спасибо» было мастерским штрихом, показавшим, что коммодор хоть и равнодушен к таким пустякам, как уничтожение осадной артиллерии неприятеля, всегда помнит о вежливости к подчиненным. И тут же ему сделалось стыдно: как можно упиваться таким мелочным триумфом! Острое презрение к себе накатило и схлынуло, осталась глухая тоска. Хорнблауэр отложил газету и, разглядывая пляшущие на пологе тени, внезапно почувствовал себя ужасно одиноким. Он хотел дружбы, а еще сильнее — обожания и человеческого тепла, всего того, чего лишен губернатор в этом промозглом враждебном городе. Он несет весь груз ответственности и ни с кем не может разделить свои чаяния и тревоги. И внезапно Хорнблауэр осознал, что начинает себя жалеть. Такого с ним прежде не случалось: постоянный самоанализ и пристальное внимание к собственным промахам удерживали от этой позорной слабости. В своем одиночестве он виноват сам — незачем было так высокомерно отсылать Говарда и Доббса. Разумный человек порадовался бы вместе с ними, послал за бутылкой шампанского, чтобы отпраздновать победу, провел бы час или два за дружеским разговором… и уж точно намекнул бы подчиненным, что успех — в значительной мере их заслуга. Пусть это неправда, но им было бы лестно, и они стали бы служить ему с еще большим рвением. Нынешнее одиночество — плата за мимолетное и крайне сомнительное удовольствие показать себя человеком, который выше всяких естественных чувств. Что ж, надо принять горькую истину — он наказан поделом.

Хорнблауэр вынул часы. Со взрыва прошло полчаса, отлив в устье реки идет уже часа полтора, значит в Кодбеке он уже тоже начался. Надо полагать, Буш со своей флотилией, ликуя, спешит вниз по течению. На расстоянии в двадцать пять миль по дороге, почти в тридцать по реке от враждебного города, под защитой двадцатитысячной армии, солдаты французской осадной артиллерии чувствовали себя в полной безопасности. И все же менее чем за шесть часов шлюпки, подгоняемые приливом, проделали в темноте путь, на который пехоте требуется два дня. На широкой реке, где нет мостов, шлюпки могут нанести удар и в ту же ночь вернуться обратно, а именно из-за ширины Сены и отсутствия мостов Кио считал реку надежным прикрытием своего фланга, не подозревая, что по ней-то и подойдет враг. Кио до последнего времени командовал бригадой в имперской гвардии, которой за двадцать победоносных лет ни разу не случилось десантироваться по воде.

Хорнблауэр внезапно понял, что проделывал те же умозаключения, в том же порядке уже много раз. Он снял нагар со свечей, еще раз взглянул на часы и беспокойно потянулся под плащом. Взял было следующую газету из рассыпанной стопки, но тут же отдернул руку. Лучше уж тягостное общество собственных мыслей, чем измышления «Морнинг кроникл» и «Таймс». А еще лучше — честно признать вину, особенно если унижение будет немного скрашено мыслью, что он исполняет свой долг. Хорнблауэр сбросил плащ и встал. Он расправил мундир, старательно причесался и лишь затем покинул комнату. Часовой у двери вздрогнул и вытянулся во фрунт — видимо, задремал на посту. Хорнблауэр прошел по коридору и открыл дверь в душную и жаркую комнату. Единственная свеча в подсвечнике с абажуром почти не рассеивала мрака. Доббс спал за столом, уронив голову на руки. Говард лежал на койке позади стола. В темноте Хорнблауэр не видел его лица, но слышал тихий размеренный храп.

Значит, никто все-таки не нуждается в его компании. Хорнблауэр вышел, тихо прикрыв дверь. Браун, надо думать, отыскал себе какую-нибудь конуру и спит. Хорнблауэр думал было послать за ним и потребовать кофе, но отказался от этой мысли из человеколюбия, так что просто лег на кровать и закрылся плащом. В комнате сильно дуло, и Хорнблауэр, потушив свечи, задернул полог. Ему подумалось, что надо бы раздеться и залезть под одеяло, но усилие казалось чрезмерным — он внезапно понял, что смертельно устал. Под пологом стояла непроглядная тьма; веки сомкнулись, и Хорнблауэр заснул прямо в одежде.