Хорнблауэр вновь стоял на галерее, опоясывающей купол даугавгривской церкви.

— Вот то, о чем я вам говорил, сэр, — произнес Клаузевиц, указывая вперед.

За русскими укреплениями тянулась длинная бурая линия — траншея, вырытая французами за ночь. Макдональд — деятельный полководец: он приказал копать ее тогда же, когда отправил пруссаков на правый берег Двины. Тот план провалился, зато здесь достигнут значительный успех. Под покровом ненастной ночи французы значительно приблизились к русским позициям.

— Это первая параллель, сэр, в ее средней части возводится батарея. А вон там… видите, сэр?.. начали копать сапу.

Хорнблауэр вгляделся через подзорную трубу. На ближнем краю первой параллели он различил нечто, похожее на стену из связанных в пуки жердин. Русские пушки внизу били как раз в это место: там то и дело взлетала выбитая ядрами земля. Стена завершалась какой-то странной конструкцией вроде щита на колесах. На глазах у Хорнблауэра щит резко сдвинулся, так что между ним и стеной образовался узкий зазор, в котором на миг мелькнули фигуры в синих мундирах. Миг — и зазор закрыли новым пуком. Над ним замелькали лопаты: очевидно, пук внутри полый, вроде корзины, и теперь укрытые за ним люди засыпают его землей. Хорнблауэр понял, что видит классический метод подступа к позициям неприятеля с помощью туров и фашин. Большая цилиндрическая корзина — тур. Дальше, под прикрытием уже наполненных туров, французы одевают бруствер фашинами — шестифутовыми связками хвороста, — а еще дальше засыпают все вместе землей изо рва. Пока Хорнблауэр смотрел, щит сдвинулся еще на ярд, и в зазор встал новый тур: осаждающие на три фута приблизились к земляным укреплениям Даугавгривы. Нет, не совсем на ярд, меньше: сапу вели не прямо, а под углом, чтобы она не простреливалась анфиладным огнем. Вскоре она поменяет направление: неприятель будет продвигаться зигзагом, безжалостно и неотвратимо. Из всех военных операций научная осада — самая предсказуемая, если только помощь не придет извне.

— Смотрите, сэр! — внезапно сказал Клаузевиц.

За бруствером показалась длинная цепочка лошадей. С такого расстояния они походили на муравьев, но в ярком солнечном свете отчетливо различались белые штаны погонщиков. Лошади тащили пушку — судя по тому, что размером она была примерно с лошадь, большую. Пушка ползла к батарее в центре первой параллели, рядом с ней суетились мириады белых пятнышек-солдат. Высокий бруствер скрывал движение пушки от русских канониров и защищал ее от огня. Хорнблауэр знал, что, когда все пушки будут на месте, в бруствере проделают амбразуры и орудия начнут бить по деревне, подавляя огонь противника, тем временем сапу расширят до траншеи, «второй параллели», а от нее, если потребуется, проведут третью, из которой атакующие устремятся в пробитую артиллерией брешь.

— Батарею закончат к завтрашнему дню, — сказал Клаузевиц. — И гляньте — вон поставили еще тур.

Научная осада в своей неотвратимости подобна приближению змеи к парализованной птице.

— Почему ваши пушки их не остановят? — спросил Хорнблауэр.

— Как видите, они пытаются. Однако с такого расстояния нелегко попасть в одиночный тур, а уязвим только последний. К тому времени как сапа приблизится настолько, что целить станет легко, их батарея уже подавит наш огонь.

За бруствером ползла следующая пушка; первую уже устанавливали на позиции.

— А вы не можете подвести сюда корабли, сэр? — спросил Клаузевиц. — Вон там вода подходит практически к траншее. Вы своими пушками сравняли бы ее с землей.

Хорнблауэр мотнул головой: он сам подумал о том же и уже отбросил эту мысль. Глубина здесь меньше сажени, а даже бомбардирским кечам с их малой осадкой нужны девять футов под килем. Или хотя бы семь, если освободить их от всех припасов.

— Я бы это сделал, если б мог, — сказал Хорнблауэр, — но сейчас не вижу способов подвести свои пушки на расстояние выстрела.

Клаузевиц глянул на него холодно. Да, приязнь между союзниками хрупка. Утром британцы и русские были лучшими друзьями, Эссен и Клаузевиц ликовали, что Макдональду не удалось переправиться через реку. Подобно нерассуждающим младшим офицерам эскадры, они восприняли уничтожение половины прусского батальона как значительную победу, не ведая, что Хорнблауэр думал уничтожить дивизию, а Коул своей паникой сорвал эти планы. Пока все идет хорошо, между союзниками царят любовь и согласие; но едва военная удача им изменит, каждый начинает винить другого. Сейчас, когда французские апроши приближаются к Даугавгриве, он спрашивает Клаузевица, отчего их не остановят русские пушки, а Клаузевиц его — отчего бездействуют британские корабли.

Хорнблауэр начал подробно объяснять, почему тут нельзя подойти к берегу, но Клаузевиц явно счел его слова отговоркой, и Эссен, когда при расставании разговор повторился, тоже. Хорошо же британский флот доказывает, что для него нет преград! На корабль Хорнблауэр вернулся злой и раздраженный. Он ничего не сказал Бушу, вышедшему его встречать. Каюта выглядела унылой и неуютной, да еще, как назло, Буш именно сегодня объявил день стирки и починки одежды. По всей палубе звучали болтовня и смех, и Хорнблауэр знал, что даже на шканцах не сможет сосредоточиться. Целую минуту его подмывало потребовать от Буша, чтобы тот отменил приказ и занял матросов какой-нибудь тихой работой. Все бы поняли, что коммодор хочет тишины, и прониклись сознанием его значимости. Однако он прекрасно знал, что не лишит матросов законного отдыха и уж тем более — последняя мысль была особенно отвратительна — не станет раздувать свою значимость в глазах команды.

Вместо этого он вышел на кормовую галерею и, пригибаясь, чтобы не удариться головой, заходил по ней взад-вперед: двенадцать футов туда, двенадцать обратно. И впрямь обидно, что нет способа обстрелять французские апроши из корабельных пушек. Тяжелые орудия с близкого расстояния разметали бы французский бруствер. А за валом, из-за которого вывозили пушки, — французский обоз. Нескольких бомб хватит, чтобы разметать и его. Если бы только удалось провести кечи в залив, забросить бомбы за вал не составило бы труда. Однако преобладающие глубины в заливе — три-четыре фута, глубже семи дно не опускается нигде. Лучше позабыть про эту затею. Чтобы отвлечься, Хорнблауэр шагнул через перила на смежную галерею и заглянул через окно в каюту к Бушу. Тот спал, лежа на спине. Рот его был открыт, руки раскинуты по бокам, деревяшка висела в стропке на переборке. Хорнблауэр ощутил легкую досаду от того, что капитан мирно спит, в то время как его коммодора осаждают тягостные заботы. Он охотно послал бы за Бушем, чтобы того подняли, но знал, что и этого тоже не сделает. Он не умел злоупотреблять властью, даже когда хотелось.

Хорнблауэр шагнул обратно на свою половину галереи, и в этот миг, под тихое поскрипывание рулевых петель, ему пришла мысль. Он так и замер с одной ногой на весу. Потом все-таки усилием воли поставил ее на палубу, вошел в каюту и кликнул вестового.

— Мои приветствия вахтенному офицеру, и попросите его просигналить, чтобы мистер Маунд с «Гарви» явился ко мне немедленно.

Маунд вошел в каюту, молодой, исполненный ожиданий и в то же время прячущий свой пыл за деланой беззаботностью. Пока они обменивались приветствиями, Хорнблауэра осенило: Маунд копирует его манеру. Вот откуда эта нарочитая неспешность! Более чистосердечной лести нельзя было вообразить — она означала, что молодой лейтенант считает его чуть ли не героем, да что там, настоящим героем, которому стоит подражать. Мысль эта заставила Хорнблауэра сухо улыбнуться, пока он предлагал Маунду сесть, и сразу забылась, едва они перешли к делу.

— Мистер Маунд, вы знаете, как продвигаются французские осадные работы?

— Нет, сэр.

— Тогда давайте посмотрим карты. Вот тут у них прорыты траншеи, здесь стоят пушки. Основной фланг и обоз — вот за этим валом. Если бы мы могли провести кечи в залив, мы бы разбомбили и то и другое.

— Мели, сэр, — с сожалением произнес Маунд.

— Да, — ответил Хорнблауэр. Он не смог отказать себе в удовольствии выдержать эффектную паузу, перед тем как произнести ключевое слово. — Но осадку можно уменьшить камелями.

— Камелями! — воскликнул Маунд, переваривая услышанное. В следующий миг лицо его осветилось. — Клянусь Богом, сэр, вы правы!

Камели — средство уменьшить осадку корабля: наполненные балластом суда прочно принайтовливают к обоим бортам, а затем разгружают, так что они, всплывая, поднимают и сам корабль. Маунд уже продумывал детали.

— В Риге есть баржи и лихтеры, сэр. Нам их дадут, можно не сомневаться. Для балласта возьмем песок, его тут много, или зальем воду, а потом откачаем помпами. С двумя большими лихтерами я могу уменьшить осадку «Гарви» на пять футов — да хоть совсем оторвать его от воды. У лихтеров грузоподъемность — двести тонн, а осадка у порожних — меньше двух футов.

Пока Маунд говорил, Хорнблауэру вспомнилось затруднение, о котором он поначалу не подумал.

— А как вы будете держать курс? «Гарви» станет неуправляем.

— Поставлю дополнительную планку на задней кромке руля, сэр, — тут же ответил Маунд. — Если сделать ее достаточно большой, она повернет что угодно.

— «Дайте мне рычаг, и я переверну землю», — процитировал Хорнблауэр.

— В точности так, сэр. А в лихтерах выпилю отверстия для весел. Ветром сносить будет не больше, чем плот. Если прикажете, сэр, могу приступить немедленно.

Маунд говорил с жаром десятилетнего мальчишки, от его напускного спокойствия не осталось и следа.

— Я отправлю записку губернатору, — сказал Хорнблауэр. — Попрошу четыре лихтера. Даже шесть, на всякий случай. Даю вам час на составление планов. Можете брать матросов и материалы с «Несравненной» и шлюпов.

— Есть, сэр.

Надо было спешить, потому что в тот же вечер залив огласили выстрелы — не угрожающее рычание полевой артиллерии, которое они слышали раньше, но низкий рев осадных пушек: неприятель на пробу открыл огонь из установленных в траншее тяжелых орудий. На следующее утро, как раз когда Хорнблауэр вышел на шканцы, с берега донесся как будто раскат грома: первый неприятельский залп. Его эхо еще не стихло, как грянул другой, менее стройный, за ним третий, еще более разноголосый, и наконец воздух наполнился беспрестанным грохотом, от которого ухо тщетно ждало передышки. Впередсмотрящий с мачты докладывал, что от вражеской батареи по ветру плывет длинный шлейф дыма.

— Спустите мой катер, — приказал Хорнблауэр.

К «Несравненной» уже были пришвартованы чуть ли не все шлюпки эскадры, нагруженные припасами с кечей. В искристом свете зари катер запрыгал по волнам туда, где стояли на якоре кечи, каждый с двумя лихтерами по бокам. Дункан, капитан «Мотылька», обходил три сцепленных судна на ялике. Поравнявшись с катером, он откозырял Хорнблауэру:

— Доброе утро, сэр, — и тут же, возвращаясь к делу, поднял рупор. — Чересчур высоко нос! Подберите носовой канат еще на пал!

Хорнблауэр велел подвести катер к «Гарви» и, не беспокоя офицеров и команду официальными приветствиями, вспрыгнул на лихтер — практически шагнул, поскольку судно было тяжело нагружено балластом. Маунд стоял на крохотных шканцах, ногой проверяя натяжение каната, обмотанного вокруг кеча и лихтеров, по два витка на каждом, на носу и на корме. Канат пришлось позаимствовать на «Несравненной».

— Левая, продолжай! — заорал он.

На каждом лихтере стояли матросы с лопатами, по большей части сколоченными на скорую руку из чего попалось. Как только Маунд отдал приказ, с левого лихтера начали выбрасывать песок за борт. Пыльные облака поплыли к корме. Маунд вновь проверил натяжение каната.

— Правая, продолжай! — крикнул он, затем, увидев подходящего коммодора, отсалютовал.

— Доброе утро, мистер Маунд, — сказал Хорнблауэр.

— Доброе утро, сэр. Как видите, балласт приходится выбрасывать постепенно. Я так облегчил нашу старушку, что она опрокинется, только дай.

— Ясно, мистер Маунд.

— Русские очень быстро прислали лихтеры, сэр.

— Ничуть не удивлен, — ответил Хорнблауэр. — Слышите, как бьет французская батарея?

Маунд прислушался и, очевидно, впервые различил канонаду. Он так погрузился в работу, что до сих пор не замечал грохота пушек. По серому небритому лицу было ясно, что он не отдыхал с тех пор, как вчера днем Хорнблауэр изложил ему свой план. За это время с обоих кечей сняли припасы и доставили на них канаты. В темноте подошли лихтеры, и суда соединили по трое. Натяжение канатов обеспечивал шпиль.

— Извините, сэр, — сказал Маунд и побежал на бак проверить второй канат.

По мере того как сто пар рук выкидывали за борт балласт, лихтеры всплывали, поднимая кеч, канаты скрипели, и надо было следить, чтобы они постоянно оставались натянутыми. Хорнблауэр повернулся к корме глянуть, чем занята там еще одна команда матросов. За борт скинули большую, наполненную водой бочку. К ней были привязаны два троса. Они тянулись к обеим раковинам и дальше от киповых планок к импровизированным лебедкам на палубе. Травя или выбирая тросы, можно было регулировать положение бочки: когда кеч будет на ходу, она станет работать как мощный рычаг. Ей предстояло заменить руль, который уже значительно поднялся над водой.

— Такая вот самоделка, сэр, — сказал вернувшийся с бака Маунд. — Я, как говорил вам, сэр, собирался увеличить заднюю кромку руля. Идею с бочкой предложил Уилсон — я хотел бы особо его отметить, сэр. Убежден, такой руль будет гораздо действенней.

Уилсон, подняв глаза от работы, улыбнулся щербатым ртом.

— Ваше звание? — спросил Хорнблауэр.

— Помощник плотника, сэр.

— Лучший, какого я знал, сэр, — вмешался Маунд.

— Где служили?

— Сперва на старине «Великолепном» два плавания, сэр, потом одно на «Аретузе», теперь здесь.

— Я назначу вас исполняющим обязанности плотника, — сказал Хорнблауэр.

— Благодарствую, сэр, благодарствую.

Маунд легко мог приписать всю заслугу себе. То, что он так не поступил, делает ему честь. Быстро вознаграждать за хорошую работу полезно и для дисциплины, и для боевого духа команды.

— Очень хорошо, мистер Маунд. Продолжайте.

Хорнблауэр вернулся на катер и велел грести к «Мотыльку». Здесь работа продвинулась дальше: песка выбросили столько, что теперь матросам приходилось кидать его через борт на высоте своего плеча. Над водой уже показалась медная обшивка подводной части «Мотылька».

— Следите за дифферентом, мистер Дункан, — сказал Хорнблауэр. — Судно немного наклонилось влево.

— Есть, сэр.

Пришлось довольно долго травить и выбирать канаты, прежде чем «Мотылек» вновь встал на ровный киль.

— Когда закончим, осадка будет меньше двух футов, сэр! — с жаром сообщил Дункан.

— Превосходно, — ответил Хорнблауэр.

Дункан отправил на лихтеры еще матросов, чтобы те перекидывали песок от внутреннего борта к внешнему, облегчая работу тем, кто выбрасывал его за борт.

— Еще два часа — и мы выбросим весь балласт, сэр. Потом останется только выпилить порты для весел.

Он глянул на солнце, еще невысоко поднявшееся над горизонтом, и добавил:

— Будем готовы за полчаса до полудня, сэр.

— Отправьте плотников вырезать порты сейчас, — сказал Хорнблауэр, — а остальные пусть пока отдохнут и позавтракают. А после они смогут кидать песок в порты, и дело пойдет быстрее.

— Есть, сэр.

Теперь Хорнблауэр скорее готов был поверить, что работу закончат к одиннадцати тридцати. Впрочем, даже если она займет на два часа больше, светлого времени, чтоб нанести удар, будет еще вдоволь. Покуда в бортах вырезали порты для весел, он вызвал Дункана и Маунда к себе для последних указаний.

— Я буду с сигнальщиками в церкви, — закончил Хорнблауэр, — и прослежу, чтобы они действовали четко. Ну что ж, удачи.

— Спасибо, сэр! — в один голос ответили они. За радостным возбуждением их усталость была почти незаметна.

Хорнблауэр велел спустить катер и грести к деревне, где узенький дощатый причал избавил его и сигнальщиков от необходимости брести к берегу по мелкой воде. Дибич и Клаузевиц встретили их у пристани и повели к церкви. Проходя мимо земляного вала, опоясывающего деревню со стороны суши, Хорнблауэр поднял глаза и увидел, как русские солдаты — бородатые, голые по пояс из-за жары — заряжают пушки. Офицер переходил от орудия к орудию, наводя каждое на цель.

— В нашей артиллерии мало хороших канониров, — сказал Клаузевиц.

Деревня уже заметно пострадала от обстрела: в ветхих домишках зияли провалы. Когда отряд подходил к церкви, срикошетившее ядро ударило в ее стену, выбив сноп осколков, и осталось в кладке, как слива в пироге. Через мгновение Хорнблауэр обернулся на непонятный звук и увидел, что два мичмана ошалело смотрят на безголовое тело матроса, который мгновение назад шел следом за ними. Ядро, перелетевшее через бруствер, разорвало голову на мельчайшие частицы и бросило тело вперед. Сомерс в ужасе уставился на кровь и мозги, забрызгавшие его белые штаны.

— Идем, — сказал Хорнблауэр.

С галереи вокруг купола осадные работы были как на ладони. Диагональная траншея уже протянулась на половину расстояния до деревни. Русские пушки били по ее ближнему концу, так что летящая земля практически скрывала его из глаз. Однако центральный редут, защищающий вход в деревню, был в плачевном состоянии: от парапета остались только кучи земли, рядом с разбитым лафетом лежала полузасыпанная пушка, хотя вторая все так же упорно отвечала на огонь неприятеля. Все французские укрепления окутывала тонкая пелена дыма от центральной батареи, но даже сквозь него можно было разглядеть пехотную колонну, марширующую от дальнего конца траншеи.

— Солдаты в траншее сменяются в полдень, — пояснил Клаузевиц. — Где же ваши суда, сэр?

— Вот и они, — ответил Хорнблауэр.

По серебристой воде ползли фантастического вида конструкции: кечи под убранными парусами, по бокам от них — уродливые громады лихтеров. Длинные неуклюжие весла, по двенадцать с каждого борта, походили на ноги водомерки, но двигались гораздо медленнее — каждый взмах давался тяжелым усилием гребцов.

— Сомерс! Джерард! — крикнул Хорнблауэр. — Что там у вас? Принайтовьте блоки вот сюда, на карниз! Давайте поскорей, время не ждет.

Мичманы и матросы принялись оснащать на галерее сигнальную станцию. Блоки принайтовили к карнизу, через них пропустили фалы. Русские с интересом наблюдали за приготовлениями. Тем временем бомбардирские кечи медленно ползли на веслах; Хорнблауэру с галереи было хорошо видно, как их сносит ветром. Противник не обращал на странные суденышки никакого внимания: солдаты Бонапарта, покорившие всю Европу от Мадрида до Смоленска, практически не имели случая встретиться с бомбардирскими кечами. Батарея без передышки била по укреплениям, русские яростно отстреливались из-за полуразрушенных валов.

«Гарви» и «Мотылек» подползли совсем близко к берегу: Хорнблауэр в подзорную трубу различил суетящиеся на баке крошечные фигурки и понял, что они бросают якорь. Весла судорожно дергались то с одного борта, то с другого, кечи разворачивались, словно насаженные на булавку жуки. Хорнблауэр наблюдал за ними с колотящимся сердцем. Он мог вообразить, как Дункан и Маунд на шканцах отдают приказы гребцам. Кечи занимали позицию, чтобы бросить второй якорь с кормы, — тогда, травя и подтягивая якорные канаты, можно будет бомбардировать берег в пределах большой дуги. Клаузевиц и штабные офицеры в недоумении наблюдали за непонятными маневрами. Кечи бросили кормовые якоря, и крошечные фигурки навалились на шпили; суденышки еле заметно дернулись сперва в одну сторону, потом в другую: капитаны разворачивали их по ориентирам на берегу.

— На «Гарви» подняли сигнал готовности, — сказал Хорнблауэр, глядя в подзорную трубу.

Блок над головой пронзительно заскрипел, фал с подтверждающим сигналом пошел вверх. В следующий миг «Гарви» выбросил огромный клуб дыма. С такого расстояния Хорнблауэр не мог видеть летящего снаряда и нервно ждал, обводя подзорной трубой все пространство вблизи батареи, чтобы наверняка не пропустить взрыва. Однако там не происходило ровным счетом ничего. Нехотя он велел Сомерсу поднять черный шар, означавший, что они не видели, где взорвалась бомба. «Гарви» выстрелил снова. На сей раз небольшой вулкан земли и обломков взметнулся сразу за батареей.

— Перелет, сэр, — сказал Сомерс.

— Да. Сигнальте «Гарви».

К этому времени Дункан тоже поднял сигнал готовности. Следующая бомба с «Гарви» поразила самый центр батареи, и сразу же туда попала первая бомба с «Мотылька». Без промедления оба кеча начали систематически бомбардировать батарею. Бомбы падали одна за другой, так что не было мгновения, когда над французской траншеей не стоял бы фонтан из земли и дыма. Она была прямоугольная, без переломов или разделительных стенок, и теперь, когда бомбы падали сверху, там не оставалось укрытия. Первые минуты французы еще поддерживали огонь, затем бросились бежать. Внутренность траншеи походила на разворошенный муравейник. Одна из тринадцатидюймовых бомб угодила в парапет; когда дым рассеялся, виден стал огромный пролом в бруствере и за ним — сброшенная с лафета пушка. Она беспомощно застыла жерлом вверх — радостное зрелище для защитников деревни. И это было только начало. Брешь в парапете возникала одна за другой, вся траншея была изрыта бомбами. Один взрыв оказался заметно сильнее остальных: Хорнблауэр предположил, что взлетел на воздух расходный пороховой погреб — небольшой запас пороха, который держат на батарее и постоянно пополняют из основного погреба в тылу. Русские в деревне воодушевились, и теперь все орудия из-за полуразрушенного вала били по французской траншее. Одно из ядер ударило в торчащую стоймя пушку и сбило ее на землю.

— Сигнальте: «Прекратить огонь», — распорядился Хорнблауэр.

Тринадцатидюймовые бомбы в Балтике достать нелегко, так что глупо тратить их на цель, которая надолго выведена из строя. А тем временем, как он и ожидал, французы начали готовить контрудар. На дальний склон въехала полевая батарея: шесть пушек, крошечных на таком расстоянии, мотались и подпрыгивали на передках. Лето еще не просушило местность, и орудия, по ось в раскисшей грязи, продвигались медленно.

— Сигнальте: «сменить цель», — приказал Хорнблауэр.

С галереи нельзя было наблюдать, как кечи бьют по новой цели: бомбы падали за высоким земляным валом. Причинят ли они заметное разрушение — вопрос случая, однако Хорнблауэр предполагал, что склады и транспорт шестидесятитысячной армии, ведущей регулярную осаду, занимают немалую площадь и притом довольно скучены, так сбросить туда несколько бомб будет небесполезно. Первая полевая батарея уже доползла до берега, орудия распределили через равные геометрические интервалы, и лошади разворачивали их жерлами к морю.

— «Гарви» сигналит о смене цели, сэр, — доложил Джерард.

— Очень хорошо.

«Гарви» теперь стрелял по береговой батарее; ему потребовалось некоторое время, чтобы пристреляться, а далеко отстоящие одна от другой пушки — плохая цель для мортир, даже притом что корректировать огонь можно было непосредственно с палубы. На фланге первой батареи сейчас устанавливали вторую пушку, а чуть дальше и третью. Бомба с «Гарви» взорвалась совсем рядом с пушкой, вероятно убив весь расчет, но по какой-то случайности не задев самого орудия. Другие пушки открыли огонь, из их жерл лениво пополз дымок. Незачем было подвергать кечи обстрелу с берега: у Макдональда двести полевых орудий, а бомбардирских кеча всего два.

— Сигнальте: «Прекратить операцию», — приказал Хорнблауэр и почти сразу подумал, что распоряжение следовало отдать раньше.

Казалось, прошли века, прежде чем бомбардирские кечи подняли якоря. В подзорную трубу было видно, как у бортов взлетают фонтаны от ядер. Наконец длинные весла вошли в воду и развернули суда, мачты расцвели белыми парусами, и обе нелепые конструкции почти боком — так сильно сносил их ветер — двинулись прочь от берега. Хорнблауэр с облегчением повернулся к губернатору, который все это время терпеливо наблюдал за операцией в большую подзорную трубу. Подставкой для трубы служило плечо ординарца — тот ни разу не шелохнулся, хотя спина у него, вероятно, разламывалась от боли.

— Превосходно, сэр, — сказал губернатор. — Благодарю вас, сэр, от имени царя. Россия вам признательна, сэр, и город Рига тоже.

— Спасибо, ваше превосходительство, — ответил Хорнблауэр.

Дибич и Клаузевиц непременно хотели обсудить операцию, и пришлось их выслушать. Хорнблауэр отпустил мичманов и сигнальщиков, искренне надеясь, что Сомерс верно понял его напутственный взгляд и проследит, чтобы матросы не накачались латышской водкой. Затем вернулся к разговору, который постоянно прерывали ординарцы с известиями и короткие приказы на языках, ему непонятных. Однако результаты этих приказов вскоре стали заметны: через деревню промаршировали два пехотных полка с примкнутыми штыками, выбрались на вал и с дикими криками высыпали на гласис. Батарея, которая должна была бы изрешетить их картечью, молчала. Солдаты, не встретив никакого сопротивления, добежали до апроша и принялись растаскивать туры и мешки с песком, составлявшие парапет. К тому времени как появилась французская пехота, дело было почти сделано, да она и не смогла бы продвинуться вперед под огнем русской полевой батареи. За час траншею засыпали, саперный инструмент забрали, запасные туры свалили в кучу и подожгли.

— Благодаря вам, сэр, — сказал Клаузевиц, — осада продлится лишних четыре дня.

Четыре дня; а у французов в запасе все время до конца года. И он, и русские должны сделать все возможное, чтобы сдержать Макдональда, насколько удастся. Немного удручает, что они обороняют деревушку, в то время как Бонапарт неудержимо подступает к сердцу России. И все же игру надо доигрывать до конца. Прощаясь с русскими, Хорнблауэр чувствовал усталость и недовольство. Мысль об успехе — успехе, благодаря которому французы возьмут Даугавгриву на четыре дня позже, — не радовала нисколько. Под свист боцманских дудок он поднялся на палубу «Несравненной». Буш, первый лейтенант и вахтенный офицер встретили его на шканцах.

— Добрый вечер, мистер Буш. Будьте любезны просигналить мистеру Маунду и мистеру Дункану, чтобы они немедленно явились ко мне.

— Да, сэр. — Буш на секунду умолк, однако не повернулся, чтобы отдать приказ сигнальному офицеру. — Да, сэр. Маунд убит.

— Что вы сказали?

— Его разорвало ядром, сэр. Один из последних выстрелов с берега.

Буш старался сохранить обычное выражение, но видно было, как он огорчен. А ведь Буш не привязался к Маунду, как Хорнблауэр. И в тот же миг на Хорнблауэра нахлынула волна сомнений и сожалений, которыми ему предстояло терзаться еще долго. Если бы только он раньше приказал кечам отойти! Зачем было рисковать человеческой жизнью после того, как полевые батареи начали ответный огонь? Маунд был лучшим молодым офицером из всех, кем ему выпало счастье командовать. Англия понесла тяжелую потерю, и он тоже. Однако чувство личной утраты было еще сильнее, а мысль о бесповоротности смерти давила свинцом. Волна еще не достигла своего пика, когда Буш заговорил снова:

— Просигналить Дункану и первому лейтенанту «Гарви», сэр?

— Да, пожалуйста, капитан Буш.