Хорнблауэр писал губернатору письмо по-французски — крайне утомительное занятие. Иногда ему не хватало слов, иногда грамматики, чтобы выразить желаемое, и тогда фразу приходилось начинать заново.

Только что прибывшие из Англии депеши, пытался сказать он, сообщают, что армия его величества короля Великобритании и Ирландии 14-го числа прошлого месяца одержала выдающуюся победу под Саламанкой в Испании. Маршал Мармон, герцог Рагузский, ранен, взято примерно десять тысяч пленных. Британский генерал маркиз Уэлсли, согласно полученным сведениям, идет на Мадрид, и нет сомнений, что город вскорости будет взят. Последствия этой битвы трудно переоценить.

Хорнблауэр чертыхнулся себе под нос. Не его дело советовать губернатору, как поступить с известиями. Однако то, что одна из армий Бонапарта наголову разбита в крупном сражении войском такой же численности, чрезвычайно важно. На месте губернатора он устроил бы салют, выпустил прокламации, вообще сделал бы все, чтобы поддержать дух солдат и мирного населения Риги. Еще более эти известия важны для основной части русской армии, которая сейчас готовится дать решающее сражение на подступах к Москве.

Он подписал записку, запечатал, кликнул Брауна и велел немедленно отправить ее на берег. На столе, рядом с только что полученными депешами, лежала стопка писем от Барбары. Пятнадцать штук — она писала ему каждую неделю, письма скапливались в Адмиралтействе, и сегодня «Мотылек» доставил их все разом. Хорнблауэр распечатал только последнее — убедиться, что дома все хорошо. Теперь он взял его и перечитал еще раз.

Мой дорогой муж!

На этой неделе великие события в Испании полностью заслонили все, происходящее дома. Артур разбил Мармона, правительство узурпатора шатается. Артур теперь маркиз. В первом или втором письме я сообщала, что его сделали графом? Очень надеюсь, что вскоре он станет герцогом, — не потому, что мечтаю о герцогском титуле для брата, а потому, что это будет означать новую победу. На этой неделе вся Англия говорит об Артуре, в точности как две недели назад все говорили о коммодоре Хорнблауэре и его подвигах в Балтике.

Обитателей Смолбриджской усадьбы так взволновали известия из Европы, что главное событие нашей жизни едва не прошло незамеченным. Я говорю о том, что на Ричарда надели штанишки, а его платьица убрали навсегда. Он немножко слишком юн для такой перемены, и Рамсботтом горько рыдала, что ее маленький Ричард больше не младенец. Впрочем, думаю, ты бы согласился, что в новом наряде он великолепен; по крайней мере, пока не улизнет от надзора и не предастся своему излюбленному занятию — копанию ямок на газоне возле кустов. Он обнаруживает сильнейшее душевное и телесное стремление к земле, удивительное в сыне столь прославленного мореплавателя. Закончив письмо, я позвоню и пошлю за Ричардом, чтобы он скрепил написанное приложением руки — боюсь, он сделает это в буквальном смысле.

Хорнблауэр перевернул страницу: и впрямь, там был дрожащий крестик, нарисованный Ричардом под изящным росчерком мачехи, и отпечатки измазанных чернилами пальцев. Ему отчаянно захотелось увидеть сына, чумазого, со счастливой детской сосредоточенностью копающего лопаткой под кустами. Над крестиком были последние строчки Барбары:

Как всегда, все мои мысли о том, чтобы мой муж вернулся с победой и я могла бы стараться сделать его счастливее, а не только молиться о нем, как молюсь сейчас.

Хорнблауэр твердо решил, что не позволит себе расчувствоваться; он безжалостно давил всякий отклик, который рождало в сердце это письмо. Итак, теперь у него два шурина-маркиза, один из них — генерал армии, а он сам — всего лишь кавалер ордена Бани и при теперешних темпах даже контр-адмиралом станет в лучшем случае лет через восемь — если, конечно, до тех пор не погибнет и не попадет под трибунал. Он взял депешу, которую вскрыл первой, и перечитал абзац — свое руководство на ближайшее время.

Их сиятельства просили меня подчеркнуть, что правительство почитает чрезвычайно важным сдерживать противника на подступах к Риге сколь можно дольше. Они поручили мне сообщить, что находят безопасность вверенной Вам эскадры вопросом второстепенным в сравнении с вышеназванным и приказывают Вам, полагаясь на собственное усмотрение, предпринять все возможное, дабы воспрепятствовать наступлению противника на Санкт-Петербург.

Другими словами, подумал Хорнблауэр, Ригу следует оборонять до последнего человека — и корабля, а если лорды адмиралтейства решат, что он сделал не все возможное, его расстреляют. Он крикнул, чтобы спускали катер, запер письменный стол, взял шляпу и, после секундного колебания, пистолеты. Через пять минут катер уже вез его к Даугавгриве.

В деревне не осталось ни одной целой постройки за исключением церкви, все остальное уничтожил недавний пожар и ядра, рикошетом отлетавшие от валов. Убитых было так много, а закапывали их так неглубоко, что в воздухе стоял трупный запах. Для безопасного передвижения по деревне подвалы разрушенных домов соединили траншеями; по ним Хорнблауэр и добрался до церкви. Вид с галереи открывался зловещий. Осаждающие закончили вторую параллель менее чем в двухстах ярдах от оборонительных укреплений, и апроши неумолимо приближались ко рву. Французская батарея била без передышки, с русской стороны отвечали редким огнем: слишком много канониров погибло, слишком много пушек вышло из строя, а при недостатке людей и орудий разумнее было поберечь их для отражения штурма. На берегу со стороны осаждающих надежно укрепленная батарея щетинилась пушками в направлении того места, где несколько дней назад стояли на якоре кечи. Не было ни малейшего шанса повторить операцию, которая позволила продлить осаду на четыре дня ценою гибели Маунда.

Покуда Хорнблауэр в подзорную трубу изучал диспозицию, Клаузевиц сухо ее комментировал. Для доктринера осада — род интеллектуального упражнения. Можно математически просчитать скорость приближения апрошей и разрушительное действие батарей, предсказать каждый удар и контрудар, с точностью до часа определить время штурма. Теперь, когда русские не могли больше бить по головной части сапы, пришел черед вылазки.

— Но если французы знают, что сейчас должна произойти вылазка, они успеют подготовиться?

— Да, — отвечал Клаузевиц без всякого выражения в холодных серых глазах.

— Не лучше ли застать их врасплох?

— Лучше. Но во время осады это невозможно.

— Мы застигли их врасплох бомбардировкой с моря.

— Да, но теперь… — Клаузевиц указал на прибрежную батарею.

— И все же… — начал было Хорнблауэр, но тут же себя оборвал.

Незачем критиковать, если сам не можешь предложить что-нибудь дельное. Он в поисках вдохновения еще раз оглядел французские апроши. Внизу грохотали пушки. Пушки грохотали и выше по течению: французы штурмовали пригороды на противоположном берегу от Риги. Макдональд сжал добычу зубами, как бульдог, и вырваться из его хватки будет нелегко, тем более что силы осажденных на исходе, а обороняться надо сразу на двух направлениях. На снабжение его армии брошены все ресурсы Пруссии, и он уже доказал, что не отступит от Риги, пусть даже в его тылу восстали литовские и латышские крестьяне и вся страна охвачена партизанской войной.

— Река приносит трупы, — заметил Клаузевиц. У него были крупные белые зубы, которые он показывал по малейшему поводу.

Хорнблауэр взглянул на него, не понимая.

— После сражения двухнедельной давности, — пояснил Клаузевиц. — Под Витебском и Смоленском в двухстах милях к югу от нас. По большей части это русские. Но есть и французы, и баварцы, и вестфальцы, а также итальянцы. Много итальянцев. Должно быть, сражение было крупное.

— Очень интересно, — сказал Хорнблауэр, еще раз оглядывая траншеи.

В центре второй параллели поставили новую батарею: она остановит любую фронтальную атаку. Не в человеческих силах пробежать двести ярдов по открытому гласису, а потом штурмовать ров и парапет. Фланги тоже были надежно защищены: с одной стороны — рекой, с другой — заливом. Залив! Французские батареи не дадут кечам приблизиться к берегу при свете дня, но они не помешают высадить десант под покровом ночи. Тогда на заре траншеи можно будет атаковать с фланга. Хорнблауэр поделился мыслью с Клаузевицем, и тот сразу ее одобрил. Армейские офицеры, составляя планы, обычно забывают про море, но Клаузевиц, даром что пруссак, обладал довольно гибким умом и сразу увидел все преимущества такого плана.

Время терять было нельзя: не сегодня завтра французы будут штурмовать Даугавгриву. Требовалось составить расписание, согласовать сигналы, выделить солдат для десанта и отправить их туда, откуда речные баржи с британской командой доставят их к месту высадки. Хорнблауэру предстояло назначить на баржи матросов и офицеров, отдать приказы и убедиться, что они поняты. Дункана, Первиса и Карлина надо было вызвать в деревню и показать им сверху французские траншеи. В ожидании, пока они прибудут в Даугавгриву, Хорнблауэр нервно расхаживал кругами по галерее. Трех ординарцев отправили во весь опор скакать в Ригу; они вернулись с тремя русскими полковниками, чьи полки откомандировали в десант. Хорнблауэр объяснил им все по-французски, потом своим офицерам по-английски. Затем пришлось переводить вопросы. Несколько русских субалтерн-офицеров, сидя на корточках с планшетами, записали приказы, которые продиктовал Клаузевиц. В самый разгар подготовки из Риги прискакал Эссен; он еще раньше устно одобрил план и сейчас, увидев, как далеко продвинулось дело, разумно не стал вмешиваться в детали. Все разговоры происходили на фоне нестихающей канонады, русские валы все так же крошились под градом ядер, апроши все так же неумолимо продвигались вперед.

Хорнблауэр изложил свою мысль Клаузевицу в первой половине дня; было уже восемь, когда он на катере прибыл в устье Двины, чтобы осмотреть баржи и пронаблюдать, как в них грузятся русские гренадеры.

— Вы поняли ваши приказы, мистер Дункан? — спросил Хорнблауэр.

— Да, сэр.

— Сколько на ваших часах? Поставьте их по моим.

— Есть, сэр.

— Мистер Монтгомери, мистер Первис. Помните, что высадиться должны все разом. Не с интервалами в полчаса. Убедитесь, что солдаты знают, в какую сторону должны наступать.

— Есть, сэр.

— В таком случае удачи.

— Спасибо, сэр.

К тому времени как Хорнблауэр вновь выбрался на шаткую пристань в Даугавгриве, было уже совсем темно — темно и зябко. Лето перевалило через середину, близилась осень. По траншеям до церкви пришлось добираться ощупью и ощупью же искать вход на лестницу. Ноги гудели так, что темные ступени казались нескончаемыми. Он почти не присел с утра и ничего не ел, голова кружилась от голода и усталости. Клаузевиц был на прежнем посту, на галерее, под звездами, пронзительно яркими после кромешного мрака лестницы.

— Французы сегодня необычно активны, — сказал Клаузевиц вместо приветствия. — После заката они сменили солдат в траншеях.

Французские траншеи внезапно озарились оранжевыми вспышками, и до церкви долетел грохот залпа.

— Они иногда стреляют по рву картечью, чтобы помешать нашим восстановить укрепления, — объяснил Клаузевиц. — Так бывает каждый вечер, но скоро они перестают видеть цель.

Если осадная война — такое механическое искусство, если каждый шаг очевиден и предсказуем, всегда есть вероятность, что оригинально мыслящий полководец нарушит правила. Если через два дня апроши и брешь будут окончательно готовы для штурма — что мешает начать его чуть раньше и застать осажденных врасплох? Хорнблауэр поделился этой мыслью с Клаузевицем.

— Такое всегда возможно, — веско произнес тот. — Но сегодня из-за готовящейся вылазки оборона наших валов усилена.

Хорнблауэр на ощупь отыскал в темноте солому — ее натаскали на галерею, чтобы сделать передовой штаб чуть более пригодным для жизни. Ноги уже дрожали от усталости, так что он блаженно сел, а когда еще и теплее закутался в плащ, то понял, что хочет одного — спать. Хорнблауэр вытянулся на хрусткой соломе, затем приподнялся на локте и подтащил под голову еще пук, вместо подушки.

— Я немного отдохну, — сказал он, откинулся на солому и закрыл глаза.

В его желании уснуть было что-то больше простой усталости. Во сне он мог вырваться из этой осады с ее вонью, опасностями и разочарованиями, мог сбросить с себя ответственность, не слушать бесконечных известий о неуклонном продвижении Бонапарта к сердцу России, не мучиться сознанием того, что ведет безнадежную войну с противником, который, благодаря своей колоссальной мощи, рано или поздно возьмет верх. Уснуть — значит впасть в забытье: беспамятство, нечувствие, блаженное забвение лотофагов. Сейчас Хорнблауэр мечтал провалиться в сон, как другой мечтает упасть в объятия возлюбленной. Несмотря на все тревоги и напряжение прошедших недель, а может быть — в силу своей противоречивой натуры, даже благодаря им, он был сейчас совершенно спокоен. Он устроился на соломе, и яркие кошмары, в которых прошла ночь, были лучше (каким-то образом Хорнблауэр понимал это даже во сне) тех мыслей, что обуревали бы его, останься он бодрствовать.

Он проснулся оттого, что Клаузевиц тронул его за плечо, и усилием воли собрал себя, как собирают разрезанную картинку, в человека, который помогает держать оборону Риги.

— Час до рассвета, — сказал Клаузевиц. Его смутный силуэт с трудом угадывался в предутренней мгле.

Хорнблауэр сел; он замерз под плащом, и теперь все тело было как деревянное. Он глянул через парапет галереи, но в темноте ничего было не разобрать. Другая тень возникла рядом и вложила ему в руку что-то обжигающе горячее — стакан с чаем. Хорнблауэр с благодарностью отхлебнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Издалека донесся одиночный ружейный выстрел, Клаузевиц начал что-то объяснять, но его прервал яростный треск — где-то на ничейной земле между траншеями завязалась перестрелка. Темноту усеяли вспышки.

— Может, патрулю что-то померещилось, — сказал Клаузевиц.

Однако перестрелка не стихала. Даже напротив — она становилась ожесточеннее. Копье огня было нацелено на бесформенную массу вспышек, — видимо, колонна надвигалась на линию. Вспышки возникали и гасли, слышалась беспорядочная стрельба. Вскоре к ружьям присоединились пушки, и сразу атакующие и обороняющиеся принялись бросать с парапетов светящиеся ядра, снаряженные бенгальским порошком, чтобы осветить противника. Над заливом встала извилистая полоса желтого огня, взмыла к небу и рассыпалась алыми звездами.

— Слава богу! — вырвалось у Хорнблауэра. Впрочем, он сказал это тихо, чтобы не слышали другие.

Десант высадился чуть раньше назначенного времени, и кто-то — англичанин или русский — решил атаковать французский фланг сразу, как началась перестрелка. Клаузевиц что-то сказал адъютанту, и тот бегом припустил по ступеням. Почти в то же мгновение по лестнице взлетел вестовой и заговорил так быстро, что Клаузевиц, плохо понимавший по-русски, велел повторить то же самое медленнее. Затем повернулся к Хорнблауэру:

— Враг наступает крупными силами, видимо, с намерением захватить деревню внезапной атакой. Если бы ему это удалось, он бы сэкономил два дня.

Внизу разгоралась новая схватка: десант встретил наконец сопротивление, и невидимая местность вдоль берега зажглась огоньками ружейных вспышек. Шел ожесточенный бой, в котором смешались атака, контратака и атака на фланг. Ночь потихоньку светлела, и теперь Хорнблауэр мог различить Клаузевица — небритого, с соломинками на мундире, так не вязавшимися с его всегдашней подтянутостью. Однако внизу по-прежнему не было видно ничего, кроме плывущего в полумраке дыма. Хорнблауэру вспомнился кэмпбелловский «Гогенлинден»[26] — строки, где «утреннего солнца луч сернистых не пронзает туч». Треск ружейного огня и грохот канонады говорили о яростной баталии. Один раз Хорнблауэр различил многоголосый рев, и тут же в ответ грянули пронзительные вопли. Видимо, атака схлестнулась с контратакой. Понемногу светало, и на галерее начали появляться вестовые.

— Шевцов взял береговую батарею! — ликующе воскликнул Клаузевиц.

Генерал Шевцов командовал десантом. Раз он взял батарею, морской путь к отступлению свободен, а раз его посыльный добрался до церкви в Даугавгриве, значит русские захватили французский фланг. Стрельба понемногу стихала, хотя пороховой дым по-прежнему мешался с утренним осенним туманом и ничего разглядеть было нельзя.

— Кладов в апрошах, — продолжал Клаузевиц. — Его люди ломают парапеты.

Перестрелка снова усилилась, но теперь рассвело настолько, что Хорнблауэр не видел вспышек. Внизу явно шла схватка не на жизнь, а на смерть. Они так напряженно вглядывались, пытаясь различить что-нибудь в серой дымке, что почти не обратили внимания на прибывшего военного губернатора.

Эссен задал несколько быстрых вопросов Клаузевицу, затем повернулся к Хорнблауэру:

— Я прибыл бы час назад, если бы меня не задержали депеши.

Массивное лицо Эссена было мрачно; он взял Хорнблауэра под руку и отвел туда, где их не могли слышать младшие офицеры.

— Дурные известия? — спросил Хорнблауэр.

— Да. Хуже некуда. Мы разбиты в крупном сражении под Москвой, и Бонапарт в городе.

Известие и впрямь было хуже некуда. Хорнблауэр предвидел время, когда это сражение встанет в ряд с Маренго, Аустерлицем и Йеной — победами, сокрушавшими целые народы, а вступление в Москву — в ряд с захватом Берлина и Вены. Неделя-другая, и Россия запросит мира — если уже не просит. Англия останется одна против всего мира. Неужели ничто на земле не устоит перед силой и гением Бонапарта? Даже британский флот? Хорнблауэр заставил себя принять известие совершенно бесстрастно, не выдав лицом своего отчаяния.

— Мы все равно будем сражаться, — сказал он.

— Да, — ответил Эссен. — Мои солдаты будут стоять до конца. И мои офицеры тоже.

Он почти с ухмылкой кивнул в сторону Клаузевица — вот кому деваться некуда, ведь если его возьмут в плен, то повесят как перебежчика. Хорнблауэр вспомнил слова Уэлсли, что эскадре, возможно, придется вывозить русский двор. Его корабли будут переполнены людьми, бегущими из последней континентальной державы, посмевшей дать отпор Бонапарту.

Мгла редела, кое-где проглядывало поле сражения. Хорнблауэр и Эссен вернулись к насущным задачам, словно спасаясь от мыслей о будущем.

— Ха! — сказал Эссен, показывая рукой.

Некоторые апроши были видны уже целиком, и в их парапетах зияли провалы.

— Кладов исполнил приказы, сэр, — сказал Клаузевиц.

Пока проломы не заделают, один за другим, начиная с ближайшего к первой параллели, никто не доберется до головной части сапы, и уж тем более там не смогут пройти крупные силы. Еще два дня выиграны, решил про себя Хорнблауэр, на глаз оценивая разрушения, — за эти недели он сделался знатоком осадной войны. Арьергарды, прикрывающие отступление войск, все еще вели беглый огонь. Эссен положил огромную подзорную трубу на плечо адъютанта и направил на поле сражения. Хорнблауэр смотрел в собственную трубу: баржи, доставившие солдат, лежали брошенные на берегу, шлюпки с британской командой уже отошли на безопасное расстояние. Внезапно губернатор схватил его за плечо и развернул.

— Смотрите, коммодор! — воскликнул Эссен.

Хорнблауэр поднял подзорную трубу и сразу увидел то, что хотел показать ему Эссен. Разрозненные французские пехотинцы бежали через ничейную землю к своим траншеям и — Хорнблауэр видел своими глазами — на бегу добивали штыками раненых русских. Возможно, этого и следовало ожидать после долгой и кровавой осады. Ожесточение должно было вырасти многократно, особенно среди солдат Бонапарта, с юности живущих грабежом и не ведающих иных мировых судей, кроме ружья и штыка. Эссен побелел от гнева; Хорнблауэр пытался разделить его чувства и не мог. Такого рода жестокость — естественное следствие войны. Он готов был и впредь убивать матросов и солдат Бонапарта, но не льстился мыслью, будто вершит праведный суд, убивая одних людей за то, что другие убили его раненых союзников.

В траншеях, ведущих к церкви, оперировали раненых — тех, кому посчастливилось доползти до своих, — и Хорнблауэр подумал, что счастливцы скорее те, кого закололи на ничейной земле. Он шел, протискиваясь мимо закопченных от дыма усталых русских солдат, которые говорили с шумной несдержанностью людей, только что одержавших трудную победу.